100 дней.

Наполеон сидел в кресле, держа Александра на коленях, и говорил. О планах, о войсках, о том, что будет делать в следующие сто дней. Голос его был ровным, спокойным, как будто он обсуждал не спасение империи, а очередной учебный план. - У меня нет времени, - сказал он, водя пальцем по карте Европы, которую развернул на столе, - Коалиция соберет армии за три месяца. Я должен разбить их поодиночке, прежде чем они объединятся. — Вы пойдете в Бельгию, — сказал Александр, глядя на карту. — Англичане и пруссаки стоят там. Если вы разобьете их, коалиция распадется. Наполеон посмотрел на него. В глазах мелькнуло одобрение. — Ты учишься, — сказал он. — Да. Я пойду в Бельгию. Блюхер и Веллингтон — два столпа коалиции. Если я сокрушу их, остальные побегут. — Когда? — Через неделю, — Наполеон отложил карту. — У меня есть неделя, чтобы собрать армию, подготовить приказы, организовать оборону Парижа. И... чтобы побыть с тобой. Александр почувнил, как сердце сжалось. Неделя. Всего неделя. — Я поеду с вами, — сказал он. — Нет. — Я уже нарушал приказы, — Александр посмотрел ему в глаза. — Я нарушу и этот. Наполеон сжал его плечи, притягивая ближе. Глаза его были жесткими, но в глубине — то, что Александр научился распознавать как страх. Не за себя. За него. — Ты поедешь со мной, — сказал Наполеон. — Но не как солдат. Как адъютант. Ты будешь рядом со мной, в штабе. Ты не будешь сражаться. Это понятно? Александр открыл рот, чтобы возразить, но Наполеон не дал. — Я сказал — нет, — голос его стал ледяным. — Ты поедешь как мой ученик. Ты будешь наблюдать, учиться, запоминать. Ты не возьмешь в руки оружие. Если ты нарушишь этот приказ — я отправлю тебя обратно в Париж, в тот же час. Ты понял? Александр кивнул. Слова застряли в горле. — Хорошо, — Наполеон отпустил его, откинулся в кресле. — Тогда у нас есть неделя. И я не собираюсь тратить ее на разговоры. Он поднялся, потянул Александра за собой, и они пошли в спальню. Та ночь была другой. Не жесткой, не требовательной — как будто Наполеон прощался. Он был медленным, почти нежным, и каждое прикосновение его было как обещание: я вернусь, я выживу, я сделаю это. Александр не плакал. Он запоминал. Запах табака и бумаги, тепло рук, тяжесть тела, голос, который шептал его имя — Саша, Саша, Саша — как молитву. Под утро, когда за окном начало сереть, Наполеон сказал: — Ты — единственное, ради чего я буду возвращаться. Помни это. — Я помню, — прошептал Александр. — Я всегда помню. *** Следующие шесть дней были адом. Наполеон работал по двадцать часов в сутки — приказы, встречи, смотры войск, совещания с маршалами. Александр был рядом всегда — подавал бумаги, записывал распоряжения, следил, чтобы учитель ел и спал хотя бы несколько часов. — Ты становишься невыносимым, — проворчал Наполеон, когда Александр в четвертый раз за день поставил перед ним тарелку с супом. — Вы не ели с утра, — спокойно ответил Александр. — Вам нужно есть, чтобы вести войска. — Я вел войска голодным, — Наполеон взял ложку, но смотрел на Александра. — Ты становишься похож на наседку. — Вы меня так воспитали, — Александр сел напротив, наблюдая, как Наполеон ест. — Заботиться о том, что принадлежит вам. Наполеон усмехнулся — устало, но довольно. — Дерзкий мальчишка, — сказал он, но в голосе не было гнева. На шестой день, перед отъездом, Наполеон собрал всех маршалов. Александр стоял в углу, незаметный, но он видел все. Видел, как Ней, который поклялся привезти Наполеона в железной клетке, теперь стоял перед ним с опущенной головой. Видел, как Сульт, Бертье, Даву слушали приказы. Видел, как в глазах этих людей, которые могли бы предать, загорался огонь. Наполеон говорил негромко, без пафоса. Он просто излагал план — четко, ясно, без лишних слов. И когда он закончил, маршалы молчали. Потом Ней шагнул вперед. — Я с вами, — сказал он. — До конца. Остальные повторили. Александр смотрел на них и понимал: это не страх. Это вера. Вера в человека, который проиграл, был сослан, вернулся из ниоткуда — и снова вел их за собой. Наполеон кивнул, отпуская маршалов. Когда они вышли, он повернулся к Александру. — Видишь? — спросил он. — Это — власть. Не приказы, не титулы. Люди идут за тобой, потому что верят. Если ты научишься этому — ты сможешь все. — Я учусь, — сказал Александр. — Учись быстрее, — Наполеон подошел к нему, взял за подбородок. — Времени мало. *** Они выступили на рассвете. Армия, которую Наполеон собрал за неделю, была тенью той, что шла на Москву. Мальчишки, старики, ветераны, вернувшиеся из ссылки. Но они шли с песнями, с флагами, с горящими глазами. Они шли за ним. За человеком, который вернулся с Эльбы. Александр ехал рядом с Наполеоном, в форме адъютанта, которую тот приказал сшить за ночь. Мундир был великоват, но Александру было все равно. Он смотрел на дорогу, уходящую вдаль, на солдат, которые пели, на Наполеона — прямой, твердый, непоколебимый. — Вы знаете, что это, возможно, последняя кампания? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Знаю, — ответил Наполеон, не поворачивая головы. — И вы не боитесь? — Боюсь, — Наполеон посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только спокойная, холодная решимость. — Но страх не должен управлять тобой. Он должен заставлять тебя быть лучше. Быстрее. Сильнее. Ты понял? — Понял, — сказал Александр. — Хорошо, — Наполеон повернулся к дороге. — Тогда смотри и учись. *** Они вошли в Бельгию на рассвете пятнадцатого июня. Наполеон двигался быстро, как учил Александра: разделить армию, ударить в стык между союзниками, разбить их поодиночке. Пруссаки Блюхера стояли у Линьи, англичане Веллингтона — у Катр-Бра. Между ними — разрыв. Узкий, опасный, но достаточный, чтобы вклиниться. — Сегодня мы бьем пруссаков, — сказал Наполеон, склонившись над картой в палатке, которая служила штабом. — Ней должен сдержать англичан у Катр-Бра. Если он справится — завтра мы уничтожим Веллингтона. Александр стоял в углу, слушая, как маршалы получают приказы. Он видел, как Наполеон меняется — на лице появляется та жесткая, хищная сосредоточенность, которую он видел только в кабинете, когда учитель объяснял тактику. Но сейчас это было не объяснение. Это было действие. — Груши, — Наполеон поднял голову, — вы возьмете кавалерию и будете преследовать пруссаков после боя. Они должны быть уничтожены. Не оставляйте им шанса соединиться с Веллингтоном. Маршал Груши кивнул, но в его глазах Александр увидел сомнение. Он посмотрел на Наполеона — тот тоже заметил. — У вас есть вопросы, маршал? — голос Наполеона стал жестче. — Нет, сир, — Груши выпрямился. — Все ясно. — Тогда к исполнению. Маршалы вышли. Александр остался один с Наполеоном. — Он не справится, — сказал Александр. Наполеон поднял голову. В глазах мелькнуло удивление — не от слов, от того, кто их сказал. — Почему ты так думаешь? — Он колеблется, — сказал Александр. — Он не верит, что может выполнить приказ. А если командир не верит — солдаты чувствуют это. Наполеон смотрел на него долго. Потом усмехнулся — жестко, без веселья. — Ты прав, — сказал он. — Но у меня нет выбора. Груши — единственный, кого я могу послать. Остальные нужны здесь. Он подошел к Александру, взял его за плечи. — Ты видишь слабости, — сказал он. — Это хорошо. Но стратег должен не только видеть слабости, но и уметь работать с тем, что есть. Груши не идеален, но он исполнителен. Он сделает то, что я сказал. Не больше, но и не меньше. — Этого недостаточно, — сказал Александр. — Возможно, — Наполеон отпустил его. — Но это все, что у меня есть. *** Битва при Линьи началась на следующий день. Александр стоял рядом с Наполеоном на холме, откуда открывался вид на поле боя. Внизу гремели пушки, дым застилал горизонт, кавалерия неслась в атаку, пехота стояла в каре, отражая натиск. — Смотри, — сказал Наполеон, указывая на поле. — Видишь, как Блюхер бросает свои резервы? Он отчаян. Он знает, что если проиграет здесь — коалиция рухнет. Александр смотрел, но не на поле боя. Он смотрел на Наполеона. На его лицо, на котором не было ни страха, ни сомнения. Только холодный, расчетливый ум, который просчитывал каждое движение, каждую пулю, каждую смерть. — Атака кавалерии, — сказал Наполеон, и его голос был ровным, как на лекции. — Сейчас Мильо ударит во фланг. Если пруссаки не выдержат — битва будет выиграна. Кавалерия пошла в атаку. Александр видел, как синие мундиры врезаются в серые ряды пруссаков, как лошади падают, как люди кричат. Он чувствовал запах пороха, крови, смерти. Но он не отводил взгляда. Он смотрел и учился. — Они дрогнули, — сказал он, когда прусские линии начали отступать. — Да, — Наполеон кивнул, — Еще один удар — и они побегут. Но у меня нет резервов. Старая гвардия — последнее, что у меня есть. Если я брошу ее сейчас... — Вы бросите, — сказал Александр, — Потому что если вы не добьете их сейчас, они перегруппируются и вернутся. Наполеон посмотрел на него. В глазах мелькнуло удивление — и одобрение. — Ты прав, — сказал он, — Старая гвардия — вперед. И гвардия пошла. Ветераны, которые прошли с ним Египет, Аустерлиц, Москву. Они шли в атаку с криком «Vive l'Empereur!», и этот крик перекрывал грохот пушек. Пруссаки побежали. — Победа, — сказал Наполеон, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. — Первая. — Но не последняя, — сказал Александр. — Не последняя, — согласился Наполеон, — Завтра мы бьем Веллингтона. *** Они не успели. Веллингтон отступил к Ватерлоо, выбрав позицию, которую Наполеон назвал «хорошей для обороны, но не для победы». Пруссаки, разбитые, но не уничтоженные, отходили на север, и Груши должен был преследовать их, не давая соединиться с англичанами. — Если Груши сделает свое дело, — сказал Наполеон на совете перед битвой, — мы раздавим Веллингтона до того, как пруссаки подойдут. У нас есть преимущество: мы бьем первыми. Используем его. Маршалы кивнули, но Александр видел в их глазах то же, что видел раньше. Сомнение. Груши ушел преследовать пруссаков, но никто не знал, где он сейчас, успеет ли вернуться, если Наполеон позовет. — Вы не доверяете Груши, — сказал Александр, когда они остались одни. — Я доверяю его исполнительности, — ответил Наполеон. — Но он не гений. Он сделает то, что я приказал, и ни шагу больше. Если пруссаки обманут его, если они повернут на запад, чтобы соединиться с Веллингтоном... — Вы останетесь один против двоих. Наполеон посмотрел на него. В глазах была усталость, но под усталостью — сталь. — Тогда я буду сражаться против двоих, — сказал он. — Я делал это раньше. — Вы делали это с Великой армией, — сказал Александр. — А сейчас у вас мальчишки и старики. — И ты, — Наполеон взял его за подбородок. — Ты — моя удача. Я верю в это. — Я не солдат, — прошептал Александр. — Ты — мой ученик, — Наполеон поцеловал его — быстро, жестко, как перед прыжком в пропасть. — Этого достаточно. *** Восемнадцатое июня. Ватерлоо. Александр стоял на холме, с которого Наполеон наблюдал за полем боя. Внизу, на равнине, выстроились английские линии. Красные мундиры, блестящие кирасы, пушки, направленные на французские позиции. — Он ждет, — сказал Наполеон, глядя в подзорную трубу. — Веллингтон ждет пруссаков. Если они придут раньше, чем я сломлю его оборону... — Они не придут, — сказал Александр, хотя не знал этого. Он просто хотел, чтобы это было правдой. — Груши должен был остановить их, — Наполеон опустил трубу. — Но я не слышал от него известий с утра. Возможно, он заблудился. Возможно, они обманули его. — Что вы будете делать? — То, что умею лучше всего, — Наполеон повернулся к нему, и в глазах его горел тот огонь, который Александр видел только в кабинете, когда учитель объяснял стратегию. — Я буду атаковать. Раз за разом. Пока оборона не дрогнет. И когда она дрогнет — я брошу в прорыв гвардию. И мы победим. — А если не дрогнет? — Тогда мы умрем, — Наполеон сказал это просто, как факт. — Но я не намерен умирать. У меня есть ради чего жить. Он посмотрел на Александра. Один взгляд — и Александр понял все. — Я буду рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось. — Знаю, — Наполеон кивнул. — Поэтому мы не проиграем. *** Битва началась в одиннадцать утра. Атака за атакой разбивалась о стойкость англичан. Наполеон бросал дивизии одну за другой, и они таяли под огнем, но не отступали. Александр видел, как падают люди, как кричат лошади, как земля становится красной от крови. Он видел, как Наполеон отдает приказы — спокойно, четко, без тени сомнения. — Д'Эрлон, атакуй центр, — говорил он, и дивизии шли в огонь. — Ней, возьми кавалерию, ударь во фланг, — и кавалерия неслась на пули. — Где Груши? — спросил он в четвертый раз, и никто не мог ответить. К четырем часам поле было усеяно телами. Французы наступали, англичане держались. Веллингтон, который стоял на противоположном холме, был непоколебим. — Он ждет пруссаков, — сказал Наполеон, и в голосе его впервые прозвучало напряжение. — Если они придут... — Они не придут, — повторил Александр, но теперь он не был уверен. В пять часов на горизонте показались колонны. Александр увидел их первым — серые мундиры, которые не были французскими. — Пруссаки, — сказал он, и голос его дрогнул. Наполеон поднял трубу. Долго смотрел. Потом опустил. — Блюхер, — сказал он. — Он обманул Груши. Теперь мы одни против двоих. — Что вы будете делать? — спросил Александр. Наполеон не ответил. Он смотрел на поле боя, на английские линии, которые держались, на прусские колонны, которые приближались с фланга. Время работало против него. — Ней, — сказал он наконец. — Возьми гвардию. Атакуй центр. Если мы пробьем англичан до того, как пруссаки вступят в бой... Ней кивнул. Гвардия пошла в атаку. Александр стоял рядом с Наполеоном и смотрел, как гвардейцы идут вверх по склону, под огонь, под картечь. Они шли молча, без криков, без песен. Они шли, потому что так приказал император. — Они пробьют, — сказал Наполеон, но в голосе его не было уверенности. Англичане встретили гвардию залпом. Ряды смешались, но не отступили. Гвардейцы шли вперед, перешагивая через убитых, и Александр видел, как английские линии начинают колебаться. — Еще немного, — прошептал Наполеон. — Еще немного... Но пруссаки уже вступили в бой. Удар во фланг, и французские линии дрогнули. Гвардия, которая почти прорвала центр, остановилась. Потом, медленно, начала отступать. — Отступление, — сказал Наполеон. Голос его был пустым. — Мы проиграли. Александр смотрел, как разваливается армия, которую Наполеон собрал за сто дней. Как бегут солдаты, как бросают орудия, как крики «Vive l'Empereur!» сменяются криками ужаса. — Нам нужно уходить, — сказал он, беря Наполеона за руку. — Сейчас. — Уходить? — Наполеон посмотрел на него. В глазах была пустота, которую Александр никогда не видел. — Куда? — В Париж. Потом — куда-нибудь еще. Вы живы. Этого достаточно. Наполеон смотрел на поле боя, на котором умирала его последняя армия. Потом перевел взгляд на Александра. — Ты боишься? — спросил он. — Да, — честно ответил Александр. — Но я не оставлю вас. Наполеон усмехнулся — той усмешкой, которая была горше слез. — Хороший мальчик, — сказал он. — Пойдем. У нас еще есть дела. *** Они отступали всю ночь. Наполеон был спокоен, как на параде. Он отдавал приказы, собирал разрозненные части армии, организовывал арьергард. Александр был рядом — подавал карты, держал поводья, следил, чтобы учитель не уснул в седле. К утру они были в Париже. Город встретил их тишиной. Слухи о поражении уже достигли столицы, и люди смотрели на императора, который вернулся побежденным. — Они требуют моего отречения, — сказал Наполеон, когда они вошли в дом на улице Виктуар. — Снова. — Вы не отречетесь, — сказал Александр. — Я должен, — Наполеон сел в кресло, и Александр увидел, как он постарел за эти дни. — Если я не отрекусь, они начнут гражданскую войну. Франция устала от войн. Она хочет мира. — А что хотите вы? Наполеон посмотрел на него. В глазах была усталость, но под усталостью — что-то живое, горячее, непокоренное. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, — сказал он. — Если я отрекусь, они оставят меня в покое. Может быть, сошлют снова. Но тебя... тебя они не тронут. У тебя есть документы, деньги. Ты уедешь. Будешь жить. — Без вас? — спросил Александр. — Вы снова просите меня жить без вас? — Я приказываю, — голос Наполеона стал жестче. — Ты уедешь. Ты будешь жить. Ты будешь помнить. Это единственное, что я прошу. — Вы просите невозможного, — сказал Александр. — Я прошу то, что должен, — Наполеон поднялся, подошел к нему, взял за плечи. — Ты — единственное, что я сделал правильно. Ты — единственное, что останется после меня. Не моя империя, не мои законы, не мои битвы. Ты. Он поцеловал Александра — медленно, нежно, как в ту ночь перед отъездом. — Я люблю тебя, — сказал он. Впервые. Вслух. Не "я тоже". Не "ты мой". "Я люблю тебя". Александр заплакал. Слезы текли по щекам, и он не мог их остановить. — Я не уеду, — сказал он. — Я останусь с Вами. Куда бы вас ни сослали. — Ты не можешь, — Наполеон покачал головой. — Они не позволят. — Я найду способ, — Александр взял его руки, сжал их в своих. — Я всегда нахожу способ, Вы научили меня. Наполеон смотрел на него. Долго. Тяжело. Потом улыбнулся — той улыбкой, которую Александр видел всего несколько раз, и каждый раз она стоила больше, чем все победы. — Дерзкий мальчишка, — сказал он. — Хорошо. Иди. Собирай вещи. Мы едем в Рошфор. Оттуда — в Англию. Или в Америку. Посмотрим. — Мы? — переспросил Александр. — Мы, — Наполеон кивнул. — Ты прав. Я не хочу больше жить без тебя. И я не собираюсь умирать. У нас ещё есть время. Он взял Александра за руку и повел к двери. — Пойдем, — сказал он. — У нас мало времени. Коалиция уже идет на Париж. Мы должны успеть. — Куда мы едем? — спросил Александр. — Туда, где нас не найдут, — Наполеон открыл дверь, и они вышли в коридор. — В Америку. Начнем новую жизнь. — Какую? — Не знаю, — Наполеон посмотрел на него. В глазах была усталость, но под усталостью — то, что Александр любил больше всего. Жизнь. — Но мы начнем ее вместе. Этого достаточно? Александр сжал его руку. — Этого более чем достаточно, — сказал он. Они вышли из дома на улице Виктуар, оставляя позади империю, которая рухнула, и битвы, которые были проиграны. Впереди была новая жизнь. Неизвестная. Опасная. Но они были вместе. И этого было достаточно.