Последняя пауза

Тёмная, холодная вышка скрипела под порывами ветра. Чёрные, толстые лозы обвивали металлические балки и перила, словно пытаясь задушить всю конструкцию. Небо над Изнанкой было тяжёлым и багровым, красное свечение резко вспыхивало, как далёкая молния, заливая всё вокруг кроваво-красным светом на пару мгновений, а потом снова погружая мир в густую, синевато-чёрную тьму. Уилл стоял у перил, одной рукой опираясь на холодный металл и смотрел прямо в глаза Майку. Его лицо на мгновение осветилось красным, тени под глазами стали глубже, а выражение сделалось почти уязвимым. — Но самое важное то, что ты всё ещё здесь. И по-прежнему считаешь, что мы с тобой друзья, — сказал Уилл тихо, но твёрдо, не отводя взгляда. Майк не смог сдержать улыбку. Она вышла мягкой и широкой. Той самой, которую он приберегал только для Уилла. — Друзья? — переспросил Майк, слегка наклонив голову. С того момента, как Уилл рассказал правду о себе, Майк хотел остаться наедине с собой и обдумать каждый момент их общения. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое неловкое молчание. Он хотел перебрать всё это заново, посмотреть на их дружбу глазами человека, который, как теперь выяснилось, смотрел на неё совсем другим взглядом.  Но миру, который рушился вокруг, было плевать на его чувства. В данный момент спасать Хоукинс и весь остальный мир было важнее, чем разбираться в собственном сердце. И всё же Майку было жизненно необходимо донести до Уилла одну простую вещь: ничего не изменилось. Уилл по-прежнему оставался самым важным человеком в его жизни. Тем, от кого он никогда не отвернётся. — Да нет уж, — продолжил Майк, делая небольшую паузу, чтобы слова прозвучали весомее. — Лучшие друзья. Он ждал. Действительно ждал той самой улыбки Уилла, которую искал с пяти лет. С того самого дня, когда они впервые встретились на детской площадке. Майк всю жизнь пытался удачно пошутить, сделать что-то глупое, привлечь внимание, лишь бы увидеть, как уголки губ Уилла поднимаются вверх, как в его глазах появляется тёплое и родное сияние. И сейчас он снова ждал этого одобрения. Ждал, чтобы Уилл понял, насколько он важен. Насколько он всегда был важен. Но вместо улыбки в глазах Уилла промелькнуло что-то тёмное, как тень от облака, внезапно закрывшего солнце. Он резко сжал зубы, челюсть напряглась, а взгляд потух. Уилл отвернулся. Майк почувствовал, как внутри всё похолодело. — Уилл? — тихо позвал он, делая шаг ближе. — Что такое? Я что-то не так сказал? Уилл не ответил. Вместо этого он сухо бросил: — Нет. Уилл развернулся и пошёл к лестнице, шаги тяжело отдались по металлическому настилу. Майк резко сунул бутылку в рюкзак, едва не порвав молнию, и рванул следом. Ветер усилился, а очередная красная вспышка осветила чёрные лозы, которые слегка шевельнулись вокруг конструкции, словно живые. — Подожди! — крикнул Майк. — Прошу, подожди! Но Уилл уже лез выше, быстро и молча, как будто хотел оказаться как можно дальше от него. Майку повезло, что его ноги были достаточно длинными, он догнал Уилла на очередной площадке вышки, на узком металлическом настиле, где ветер особенно сильно хлестал по лицу и заставлял конструкцию едва заметно вибрировать. Он протянул руку и схватил Уилла за запястье, пытаясь удержать. — Не трогай меня, — резко вырвалось у Уилла. Его голос был холодным, почти чужим. Майк отдёрнул руку так, будто обжёгся. Сердце заколотилось где-то в горле. Уилл никогда так не говорил. Никогда. Даже в самые тяжёлые моменты, Уилл не отталкивал его прикосновения. Наоборот, иногда казалось, что только Майк мог хоть немного его успокоить. А теперь этот тон, эта резкость. Словно Майк стал для него чем-то неприятным.  Страх разлился по венам холодной, вязкой волной. Майк почувствовал, как ладони мгновенно вспотели, а дыхание сбилось. — Прошу… скажи, что не так, — начал умолять он дрожащим голосом. — Уилл, пожалуйста. — Все отлично, — бросил Уилл через плечо, но по его тону было понятно, что всё очень плохо. Голос был сухим, натянутым, как струна, готовая вот-вот лопнуть. — Полезли дальше. Есть дела поважнее. — Нет, — твёрдо сказал Майк. Он встал так, чтобы полностью перегородить путь к лестнице. — Я не сдвинусь, пока ты не расскажешь, что происходит. И пусть мир схлопнется, пусть меня раздавит вместе с этой вышкой — я не сдвинусь. Уилл остановился. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, почти жалость, но оно быстро утонуло в злости. — Не глупи, — ответил он, пытаясь обойти Майка. — Мы ещё успеем это обсудить. — Я не могу ничего делать, когда ты на меня злишься, — голос Майка дрогнул, но он не отступил. — Тем более когда я не знаю почему. Уилл наконец повернулся к нему. В его глазах кипел настоящий гнев. Тёмный, накопленный, давно сдерживаемый. — Почему ты сделал паузу?  — О чём ты? — в шоке уставился на него Майк, искренне не понимая. — Ты что, издеваешься надо мной? — усмехнулся Уилл с такой горечью, что у Майка сжалось горло. — Я бы никогда не стал издеваться над тобой, — ответил Майк со всей честностью и искренностью, на которую был способен. Его голос звучал почти отчаянно. — Никогда, Уилл. Ты же знаешь. Майк ничего не мог с собой поделать. Он снова инстинктивно сдвинулся ближе, протягивая руку, словно прикосновение могло всё исправить, всё вернуть на место. Но Уилл резко вырвал руку. — Я сказал, не трогай меня, Уилер, — грубо бросил Уилл.  — Уилер? — глаза Майка округлились от ужаса. Сердце провалилось куда-то вниз. — Ты… он что, управляет тобой сейчас? — Кто? Векна? — Уилл усмехнулся, но это была злая, горькая усмешка, которая совсем не шла его лицу. — По-твоему, я должен тебя всегда безусловно обожать? А если я злюсь, то это только потому, что мной управляет Векна? — Нет, ты не должен… — замялся Майк, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Ты просто никогда так со мной не говорил. Я не понимаю, что произошло. — Не понимаешь? — уточнил Уилл, и в его голосе прозвучало настоящее презрение. — Ты не понимаешь? — Он закатил глаза, тяжело дыша. — Боже, Майк… Я ведь рассказал о своей влюблённости. Я смотрел тебе прямо в глаза. Я видел, как в твоих глазах появились слёзы. Я видел, как ты сглотнул. Я видел, что ты понял. Майк стоял, не в силах пошевелиться. Ветер на металлической площадке вышки усилился, он хлестал по лицу, но настоящий холод был внутри. — Да, но… ты сказал, что это просто… просто… — Что? Краш? — Уилл почти выкрикнул это слово. — Там была половина Хоукинса, это и так было ужасно тяжело. А я должен был ещё расписать им, как сильно я тебя люблю всю свою долбанную жизнь? Так было бы лучше? Так нужно было сделать? Майк не мог поверить в то, что сейчас слышит. Уилл любил его всю жизнь? Как он мог не замечать этого? Как мог быть таким слепым все эти годы? — Нет, ты… я… — пытался хоть что-то сказать Майк, но слова застревали в горле, словно кто-то сжимал его изнутри. Уилл сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, а потом ещё один, пока не оказался почти вплотную к Майку. Теперь они стояли так близко, что Майк чувствовал тепло дыхания Уилла на своей коже. Уилл поднял руку и ткнул указательным пальцем Майку в грудь, сначала один раз, почти обвиняюще, потом второй, сильнее, будто хотел продавить слова прямо сквозь рёбра. — Ты хоть понимаешь, что я каждую ночь лежал и обсасывал каждое твоё движение, каждое твоё слово? — резко выпалил Уилл. Его голос срывался, глаза блестели от злости и боли. — Ты думаешь, я не замечал, как ты всегда пытался дотронуться до меня? Как ты близко садился? Думаешь, я не замечал, как ты пытался смотреть мне в глаза, но постоянно опускал взгляд ниже? Я думал об этом каждый день и каждую ночь. Пытался понять тебя. Я видел, как ты не давал никому помочь мне, дотронуться до меня. Я каждый день вспоминаю тот Хэллоуин, когда ты сказал, что отведёшь меня домой, и отвёл в свой подвал.  Майк виновато опустил взгляд в пол, уставившись на свои грязные кроссовки и ржавый металл настила. Ему было стыдно. Невыносимо стыдно. Но Уилл не позволил ему спрятаться, следующая фраза вынудила Майка резко поднять глаза обратно к лицу Уилла. — Как ты сказал, что мы сойдём с ума вместе. Ты думаешь, я не замечаю, как твой голос меняется, когда ты говоришь со мной? Как ты пытаешься подойти ближе, дотронуться локтем или коленом, когда садишься рядом? Я, как тринадцатилетняя влюблённая девочка, бесконечно всё это оцениваю и переоцениваю годами. И когда я увидел в твоих глазах понимание… когда ты заговорил со мной… я ждал. Я надеялся. А ты сделал паузу.  Майк инстинктивно снова опустил взгляд вниз. — Ты дал мне надежду и снова растоптал её. Заодно вместе с моим сердцем. Уилл тяжело дышал, грудь вздымалась. Ветер трепал его волосы, а в глазах стояла такая смесь ярости и отчаяния, что Майку стало по-настоящему страшно. — Так что да, извини, что я злюсь и не хочу, чтобы ты больше до меня дотрагивался. Я не хочу снова оценивать каждое твоё слово и каждое прикосновение. Я устал, Майк. Я просто устал. — Я… — Майк действительно не мог ничего сказать. Ему нужно было осмыслить всё это. Всё сразу. Слова Уилла били, как удары ножом, и каждый новый удар попадал точно в цель. Он чувствовал, как внутри всё медленно и мучительно рушится. — Я так и думал, — тихо, почти обречённо сказал Уилл и снова развернулся к лестнице. Майк не стал его останавливать больше. Он просто стоял на холодном металлическом настиле, ветер бил в лицо, а в груди разливалась тяжёлая, вязкая пустота. Всё, что он хотел сказать, застряло где-то глубоко внутри, и теперь казалось, что уже слишком поздно. _____ Вокруг них простиралось Измерение Икс. Бесконечная пустыня из рыжей пыли и камней, окружённая высокими, изъеденными ветром скалами. Небо было тяжёлым, цвета запёкшейся крови и ржавчины, с низкими тучами, которые медленно клубились, словно живые. Вдалеке виднелись огромные, тёмные силуэты. Возможно, остатки древних сооружений или что-то гораздо хуже. Жаркий, сухой ветер нёс с собой запах горелой земли и чего-то металлического. Оранжево-красное свечение того, что здесь заменяло закат, окрашивало всё в тревожные, апокалиптические тона. Лукас хлопнул Майка по плечу. — Это ракетница, — сказал он. — Что? — резко переспросил Майк. — Это ракетница, — повторил Лукас уже медленнее, будто говорил с ребёнком. — Сигнальный пистолет, чувак. Майк почувствовал, как внутри закипает злость. У него и так не было никакого настроения после того тяжёлого разговора на вышке. Слова Уилла всё ещё звучали в голове, как эхо, которое никак не хотело затихать. А теперь ещё и Нэнси не хотела воспринимать его всерьёз, как взрослого, способного держать настоящее оружие. Словно он до сих пор был тем же беспомощным мальчишкой, которого нужно оберегать. Он резко развернулся и побежал ближе к сестре, догоняя её быстрым шагом. — Нэнси! — позвал он. — Нэнси, ты прикалываешься? — Что? — невозмутимо спросила она, даже не замедляя шага. — Нэнси, зачем ты мне это дала? — почти выкрикнул Майк, размахивая сигнальным пистолетом. Все, кто шёл рядом начали улыбаться, едва сдерживая смех. Майк резко повернулся, ища взглядом Уилла. Он шёл где-то сзади. Майк отчаянно хотел увидеть на его лице хотя бы намёк на улыбку, ту самую, которую он так ждал на вышке. Хоть что-то, что показало бы, что между ними ещё не всё разрушено окончательно. Но Уилл стоял как вкопанный на том самом месте, где Нэнси только что дала ему оружие. Он не двигался. Его тело было напряжено до предела, руки висели вдоль туловища, пальцы слегка подрагивали. Глаза Уилла были полностью белыми — жуткими, нечеловеческими, без зрачков и радужки. Всё его тело мелко тряслось, будто через него пропускали электрический ток. Лицо стало мертвенно-бледным, губы слегка приоткрылись, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми толчками. Он выглядел так, словно в любой момент мог рухнуть на землю. Майк почувствовал, как внутри всё оборвалось. Холодный и острый страх пронзил его насквозь. Он тут же бросился к нему, почти спотыкаясь на неровной земле. — Эй-эй, Уилл! — крикнул он, голос сорвался от паники. Глаза Уилла медленно вернулись в норму. Майк подбежал совсем близко, инстинктивно протянул руку, чтобы дотронуться до него, но в последний момент отдёрнул ладонь. После разговора на вышке он уже не имел на это права. Это понимание обожгло сильнее, чем любое прикосновение. — Слышишь? — тихо, но настойчиво спросил Майк, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Что там? Что стряслось? Уилл тяжело дышал, грудь вздымалась, лицо было покрыто холодным потом. Он смотрел куда-то сквозь Майка, будто всё ещё видел то, что показывал ему Векна. — Это Генри, — ответил он наконец. — Он жив. _____ Векна издавал свои последние, хриплые, почти человеческие звуки. Низкий, булькающий стон, который тонул в тяжёлом, влажном воздухе логова. Они находились в коридоре, образованном гигантскими, изогнутыми структурами, похожими на окаменевшие лозы и плоть одновременно. Стены и потолок состояли из толстых, тёмно-коричневых, пульсирующих наростов, усеянных шипами и острыми выступами. Слабое оранжево-красное свечение пробивалось из трещин в этих органических стенах, словно где-то глубоко внутри всё ещё билось чьё-то сердце. Пол был покрыт мелким песком и чёрной, липкой слизью. В воздухе висел тяжёлый запах гнили, крови и озона. Тело Векны было наколото на толстый, зазубренный шип, торчащий из земли, как импровизированный кол. Чёрные, влажные лозы всё ещё слабо дёргались вокруг него, обвивая ноги и торс, будто даже в агонии пытались удержать своего хозяина в этом мире. Джойс стояла рядом, тяжело дыша, с топором в руках.  Перед глазами Майка в замедленной съёмке пронеслись воспоминания. Как из холодного озера достали безжизненное маленькое, бледное тело. Хоть потом и оказалось, что это был не Уилл, та боль до сих пор сидела занозой под рёбрами. Он вспомнил, как кричал Уилл, когда был одержим Истязателем Разума, тот жуткий, нечеловеческий вопль, который разрывал душу. Как из него выжигали присутствие монстра, как Уилл извивался, а Майк стоял рядом и ничего не мог сделать. Майк подошёл к Джойс. Руки дрожали так сильно, что он едва не выронил рюкзак. Он молча забрал у неё топор. Пальцы сомкнулись на рукояти так сильно, что костяшки побелели. Он поднял топор высоко над головой. Внутри кипели ярость, страх и вина, которую он ещё не успел осознать. В тусклом оранжевом свете его лицо выглядело искажённым, почти чужим. С резким, животным рыком Майк обрушил лезвие вниз. Первый удар пришёлся по шее Векны с влажным, хрустящим звуком. Густая, почти чёрная кровь брызнула во все стороны, попав Майку на лицо, руки и куртку. Тело Векны дёрнулось, лозы вокруг судорожно изогнулись. Майк ударил снова. И снова. Каждый удар был тяжелее предыдущего. Лезвие с отвратительным чавкающим звуком вгрызалось в плоть и кость, разбрызгивая тёмную жижу по песку. Голова Векны наконец отлетела в сторону. Она тяжело покатилась по земле, оставляя за собой широкий, липкий тёмный след, и остановилась у одной из гигантских корнеподобных стен. Из обрубка шеи продолжала хлестать чёрная кровь. Тело Векны обмякло, повиснув на шипе. Последние лозы дёрнулись пару раз и замерли. Майк тяжело дышал. Кровь стекала по его лицу, смешиваясь с потом. Он медленно повернулся, ища взглядом Уилла. Уилл стоял чуть в стороне, у одной из гигантских пульсирующих стен логова. Его силуэт едва освещался тусклым оранжево-красным свечением, пробивавшимся сквозь трещины в наростах. В следующую секунду его глаза начали белеть. Сначала медленно исчезли зрачки, будто кто-то вылил в них молоко. Потом пропала радужка. Осталась только жуткая, молочно-белая пустота. Тело Уилла резко дёрнулось, будто через него пропустили ток. Колени подогнулись, но он не упал сразу. Он ещё стоял, шатаясь, как сломанная кукла, которую держат на последних нитях. Его губы приоткрылись. Он пытался сказать что-то. Губы шевелились, но из горла вырывался только слабый, хриплый звук, не слова, а обрывки дыхания, будто он звал Майка по имени и не мог. Его взгляд, даже сквозь эту белую пелену, был направлен прямо на Майка. Майк почувствовал, как внутри всё оборвалось. Этот взгляд врезался в него, как нож. Он понял. Понял мгновенно и навсегда, что этот взгляд будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Каждую ночь. Каждый раз, когда он будет закрывать глаза. Последний взгляд Уилла. Полный того, что Майк так и не успел исправить. Уилл всё ещё пытался. Его рука слабо дёрнулась вверх. Губы снова шевельнулись. Но воздуха уже не хватало. Тело наконец не выдержало. Колени окончательно подломились и Уилл рухнул на песок и слизь. Голова ударилась о землю с глухим, тяжёлым стуком. Все тут же бросились к нему. — Уилл! — Нет, нет, нет! Майк слышал, как кто-то кричит. Высокий, отчаянный, почти звериный вопль. Он не мог осознать, чей это голос. Может, Джойс. Может, Эл. Может, его собственный. Звуки доносились будто из-под воды, приглушённые и далёкие. Он стоял как вкопанный, не в силах сделать ни шагу. Ноги будто приросли к полу. Топор выпал из ослабевших пальцев и с металлическим лязгом упал рядом. Майк просто смотрел, как друзья и Джойс склоняются над неподвижным телом Уилла, как кто-то трясёт его за плечи, как Эл прижимает ладони к его груди. Внутри Майка расползалась холодная, густая, всепоглощающая тьма. Она заполняла грудь, горло, голову, вытесняя всё остальное. Мысли превратились в один сплошной, оглушающий шум: «Это я. Это я сделал. Я отрубил голову и убил его. Я убил Уилла». Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже моргнуть. Только стоял и смотрел, как мир вокруг медленно, мучительно рушится. И самое страшное, он понимал, что их последний разговор на вышке так и остался последним. Уилл ушёл, злясь на него. Злясь по-настоящему. И Майк никогда, никогда уже не сможет извиниться. Не сможет объяснить.  Теперь уже поздно. С этого момента мозг Майка перестроился. Он будто отключился от собственного тела. Майк мог двигаться, мог дышать, мог даже что-то делать, но всё происходило на автомате, как у марионетки. Мысли тонули в густом, тяжёлом тумане. Большую часть времени он проводил в отключке, иногда судорожно пытаясь вернуться в реальность, но каждый раз его снова затягивало вниз. Всё происходило как стоп-кадры, чередующиеся с абсолютной темнотой. Темнота. Хоппер несёт тело Уилла на руках. Лицо Джойс. Серое, измученное. Она придерживает голову сына, прижимая её к своей груди, будто пытается защитить даже сейчас. Майк всматривается в бледное, совершенно безжизненное лицо Уилла. Губы синие. Глаза закрыты. Кожа будто восковая.  «Это я. Это я его убил», — единственная мысль, которая пробивается сквозь туман. Темнота. Майк сидит в фургоне. Вокруг друзья, знакомые, перепуганные дети, которых они спасли. Тело Уилла лежит на руках у Хоппера. Джойс всё ещё держит его голову. Майк не может отвести взгляд от этого лица. Темнота. Солдаты. Грубые руки прижимают его. Нэнси и Хоппера арестовывают, наручники щёлкают слишком громко. Какой-то солдат без всякого выражения лица подхватывает тело Уилла, как мешок. Джойс кричит на него, голос срывается в хрип. Эл уводят в сторону. Майк видит, как она оборачивается, ищет его глазами. Темнота. Джонатан силой заталкивает его в машину. Руки дрожат.  Темнота.  Джонатан ведёт Майка за руку, словно маленького ребёнка. Он втаскивает его в его же комнату, сажает на кровать.  Темнота.  Джонатан что-то говорит, слова сливаются в бессмысленный шум. На его лице слёзы. Он осторожно укладывает Майка на постель. Майк смотрит в потолок. Трещины в краске. Одна из них похожа на лозу.  Темнота. Светло. Уже утро. Майк не знает, спал он или нет. Время просто исчезло. В комнату заходят Лукас и Дастин. Они что-то спрашивают. Голоса звучат далеко, будто из другого мира. Майк не помнит, как разговаривать. Ему отчаянно хочется, чтобы следом за ними зашёл Уилл. Чтобы он улыбнулся и сказал: «Я тут, Майк». Но Уилла больше нет. Он никогда больше не зайдёт в эту комнату. Никогда. Темнота. Его зачем-то тащат в подвал. Майк медленно обводит взглядом то место, где спал Уилл. Старый матрас, пустая подушка. Желудок резко скручивает. Его тошнит. Он срывается с места и бежит в туалет. Колени ударяются о холодный кафель. Его рвёт. Сильно, мучительно, до желчи. Кто-то держит его за плечи, гладит по спине. Голоса.  Темнота. С него снимают грязную одежду и в одном белье заталкивают в ванну. Вода слишком горячая. Или слишком холодная. Он не чувствует разницы.  Темнота. Майк сидел мокрый на краю ванны, уставившись в одну точку. Вода капала с волос на пол. — Ты уже оделся? — крикнул Дастин из-за двери. Майк всё ещё не помнил, как разговаривать. Он просто смотрел на дверь. Дастин зашёл внутрь, увидел его и тяжело вздохнул. Он показал на стопку чистой одежды, лежащую на тумбе возле раковины и медленно, будто объясняя ребёнку, рассказал, что Майк должен сделать. Майк механически кивнул. Дастин вышел. Майк на автомате снял мокрое бельё. Кожа ощущалась холодной и чужой. Он надел одежду, на которую показывал Дастин. Ткань показалась слишком грубой. Он вышел из ванной и, не глядя ни на кого, пошёл обратно в свою комнату. Лёг на кровать лицом к стене. Простынь была холодной. Подушка пахла стиральным порошком. Беспощадная темнота снова накрыла его. — Майк, проснись, — тихо позвал его Джонатан. Майк открыл глаза и медленно повернулся на кровати. Комната была полутёмной, только тусклый свет из коридора падал на пол. Джонатан стоял рядом. Его лицо было опухшим, веки красные и припухшие, под глазами тёмные круги, щёки слегка блестели от недавних слёз. В глазах застыла тяжёлая, ноющая боль, та самая, которую невозможно спрятать. Но кроме боли там была ещё и тревога. Искренняя, почти отчаянная тревога за Майка. Несмотря на всё. Несмотря на то, что именно Майк отрубил голову Векне и тем самым убил его младшего брата. Майку стало невыносимо стыдно. Горло сжалось. Он хотел сказать «прости». Хотел сказать, что он не знал, что такое может произойти. Что он никогда бы не сделал этого, если бы знал. Что он готов отдать всё, лишь бы вернуть Уилла. Но слова не выходили. Язык будто прирос к нёбу. Он просто смотрел на Джонатана и молчал. Джонатан принёс суп, обычный куриный бульон в глубокой тарелке, и аккуратно поставил его на тумбочку возле кровати. Запах был тёплым и домашним. Почти чужим в этой комнате, где всё уже успело пропитаться горем. Майк не шевелился. Он не хотел есть. Но Джонатан не уходил. Он сел на край кровати и спокойно, но твёрдо сказал: — Я не уйду, пока ты не съешь это при мне. Майк понимал, что спорить бессмысленно. Он медленно сел, взял ложку дрожащей рукой и начал есть. Каждый глоток давался с трудом. Суп был тёплым, но казался безвкусным, как бумага. Майк ел медленно, тяжело, словно каждое движение требовало от него нечеловеческих усилий. Ложка звякала о тарелку, горло сжималось после каждого глотка. Джонатан молча наблюдал. Когда тарелка наконец опустела, он встал, взял её и, не сказав ни слова, вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Майк не помнил, когда ел в последний раз. На пару секунд в желудке появилась приятная, тяжёлая наполненность, тело предательски расслабилось, будто благодарное за еду. Но уже через мгновение этот покой превратился в яд. Ему стало стыдно. Невыносимо, до тошноты стыдно. Как он может есть? Как он может сидеть здесь, в тепле, в своей комнате, и чувствовать, что желудок наполнен, когда Уилл лежит где-то холодный и неподвижный? Как он может дышать? Как может жить? Уилл больше никогда не сможет поесть. Никогда не сможет вдохнуть. Мысли снова закрутились болезненным вихрем: «Это я его убил. Он смотрел на меня, когда умирал. Он злился на меня. Он ушёл, так и не услышав, что я… что я…» Желудок резко скрутило. Майка начало тошнить. Сильно, резко, до холодного пота на лбу. Он сорвался с кровати, едва не упав, и бросился в туалет. Колени ударились о холодный кафель. Его вырвало, всё содержимое вылетело наружу одним мучительным толчком. Он кашлял, задыхался, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Тело дрожало. Он снова и снова сглатывал горечь во рту, но тошнота не проходила. Это происходило снова и снова. К нему приходили по очереди. Иногда Лукас, иногда Дастин. Они говорил без остановки, будто боялись, что если замолчат, то Майк окончательно провалится в темноту. Чаще всего приходил Джонатан.  Через какое-то время вернулись Джойс и Холли. Джойс выглядела страшно измученной. Лицо осунулось, щёки глубоко ввалились, под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Кожа стала серой и сухой, как у человека, который уже давно не спит и даже не плачет, потому что слёзы просто закончились. Глаза были красными, опухшими, но в них не было ни капли злости. Только бесконечная, тихая, материнская боль и такая усталость, что казалось, она держится на ногах только силой воли. Майк боялся смотреть ей в глаза. Он всю жизнь воспринимал Джойс как свою вторую маму. Она кормила его, лечила ссадины, обнимала, когда ему было страшно. А теперь он не мог поднять на неё взгляд. Потому что именно он убил её сына. Именно его рука опустила топор. Каждый раз, когда она заходила в комнату, Майка захлёстывала волна жгучего, удушающего стыда. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Ему хотелось сказать «прости», но язык отказывался шевелиться. Он просто отводил глаза и смотрел в стену. А Джойс каждый день садилась рядом с ним на край кровати, брала его холодную, безвольную руку в свои тёплые ладони и шептала хриплым голосом: — Пожалуйста, Майк… поешь хоть немного. Голос у неё дрожал. Иногда она проводила большим пальцем по тыльной стороне его ладони, точно так же, как когда-то делала с Уиллом. И от этого Майку становилось ещё хуже. Холли в основном молчала. Она тихо заходила в комнату, забиралась к Майку под одеяло, обнимала его худенькими руками и лежала так часами. Маленькая, тёплая, живая. Всем нужно было время, чтобы пережить то, что произошло.  Ему приносили еду. Суп, тосты, овсянку. Всё тёплое, домашнее, заботливо приготовленное. Заставляли есть. Майк ел под чужими взглядами. Под взглядом Джонатана, под взглядом Джойс, под взглядами Лукаса и Дастина. Каждый глоток давался через силу. Он жевал медленно, механически, чувствуя, как еда превращается в ком в горле. А когда все уходили и оставляли его одного, он тихо вставал, шёл в туалет и избавлялся от всего. Его рвало до желчи, до пустоты, до дрожи в коленях. Потом он сидел на холодном полу, прижавшись спиной к стене, и ждал, пока перестанет трястись. Его отводили в ванную. Настойчиво брали его за руку, вели по коридору и закрывали за ним дверь. Они ждали снаружи. Майк слышал их тихие голоса и шаги. Он стоял под душем, не чувствуя ни тепла, ни холода воды. Просто стоял. Он не знал точно, сколько это продолжалось. Дни и ночи слились в одну вязкую, серую массу. Он не мог заставить себя встать, одеться, выйти из комнаты. Потому что где-то внутри сидел тихий, страшный голос: «Если Уилл не может ничего делать… то и я не имею права». Мир больше не нужно было спасать. Именно поэтому Майк наконец позволил себе утонуть в том, чего боялся больше всего. В воспоминаниях. Мысли о Уилле больше не были отдельными вспышками, они стали им самим. Он уже не мог отделить себя от Уилла.  Он думал о первой встрече с Уиллом. Тот день до сих пор стоял перед глазами так ясно, будто это было вчера. Майку было пять лет, и он уже тогда чувствовал себя не таким, как все. Он не мог объяснить это словами — просто знал. Другие дети шумели, бегали, дрались за игрушки. А он тихо сидел в стороне, будто внутри него была какая-то невидимая стена. Карен с самого его трёхлетия пыталась «социализировать» сына: водила на площадки, знакомила с другими детьми, устраивала «игровые свидания». Но Майк всегда молча отходил в угол, наблюдал и ждал. Ждал чего-то большего. Кого-то, кто поймёт его без слов. В тот день они были на улице, возле старой детской площадки за детским садом. Воздух был прохладным, пахло опавшими листьями и мокрой землёй. Майк стоял у края площадки, сунув руки в карманы куртки, и чувствовал себя невероятно одиноким. Он не знал, как подойти к другим детям. Не знал, что сказать. Ему казалось, что внутри него есть какая-то пустота, которую никто не сможет заполнить. И тогда он увидел его. На качелях, слегка покачиваясь, сидел маленький мальчик с тёмными волосами. Солнечный луч, единственный, пробившийся сквозь тяжёлые осенние тучи, падал прямо на него, словно подсвечивая. Мальчик смотрел в землю, ноги едва доставали до песка. Он казался таким же тихим и одиноким, как сам Майк. Что-то внутри Майка резко дёрнулось. Сердце забилось быстрее. Он не понимал, почему, но ему отчаянно, до дрожи в руках, захотелось подойти именно к этому мальчику. Как будто какая-то невидимая сила мягко, но настойчиво тянула его вперёд. Майк медленно подошёл и осторожно сел на качели рядом. Деревянное сиденье скрипнуло под его весом. Мальчик слегка повернул голову и посмотрел на него большими, немного грустными глазами. Майк сглотнул. Голос дрожал, но он всё-таки спросил. — Будем дружить? Мальчик помолчал секунду. Потом медленно кивнул. На его лице появилась маленькая, робкая улыбка — первая улыбка Уилла, которую Майк когда-либо видел. И в тот момент грудь Майка наполнило такое тёплое, чистое счастье, какого он никогда раньше не испытывал. Как будто нашёл что-то очень важное. Как будто наконец-то кто-то увидел его настоящего. Может быть, так люди и находят родственные души. Теперь, лежа в своей комнате через много лет, Майк чувствовал, как это воспоминание режет его на части. Тот маленький Уилл уже тогда был таким тихим, таким осторожным. Он уже тогда умел прятать свою боль за лёгкой улыбкой. А Майк… Майк просто взял и присвоил себе это тепло. Он даже не спросил тогда, почему Уилл сидел один. Не спросил, почему у него такие грустные глаза. Просто обрадовался, что нашёл своего человека. «Я забрал тебя себе, — думал Майк, и горло сжималось до боли. — С первого дня. А потом всю жизнь делал вид, что это нормально. Что ты всегда будешь рядом. Что у нас ещё будет время». Сейчас он видел это так ясно. Уилл уже тогда нуждался в нём не меньше. Уже тогда терпел. Уже тогда любил молча. А Майк просто взял и начал строить вокруг него свой маленький мир, даже не подозревая, сколько боли прячется за той тихой улыбкой. Он вспоминал их детство, которое всегда казалось ему лёгким и беззаботным. Они бегали по лесу, играли в замке Байерсов. Для Майка это было просто счастьем. А для Уилла… для Уилла это было единственным местом, где он мог хоть ненадолго спрятаться от отца. Майк теперь ясно видел то, чего не замечал тогда. Как Уилл иногда вздрагивал от громких звуков, как быстро вытирал слёзы, когда думал, что никто не видит, и тут же натягивал улыбку, чтобы не испортить настроение друзьям. Особенно ему, Майку. Он вспоминал, как иногда находил Уилла в том самом замке. Маленького, дрожащего, с красными глазами. Как Уилл быстро проводил ладонями по лицу и говорил: «Всё нормально, я просто… пыль в глаз попала». А Майк верил. Или делал вид, что верит. Потому что ему было проще. Теперь его тошнило от собственного поведения. Он вспоминал время, когда Уилл пропал. Он никогда не спрашивал по-настоящему, что Уилл пережил там, в одиночестве. Не хотел давить. А Уилл, скорее всего, не хотел, чтобы его жалели. Он всегда старался быть сильным. Для всех. Особенно для Майка. «Если бы я знал… — думал Майк, и горло сжималось до боли. — Если бы я знал, как мало времени нам отведено…» Он бы ни с кем больше не разговаривал. Он бы просто был рядом с Уиллом. Каждую секунду. Он бы не отходил ни на шаг. Он бы писал письма в Калифорнию. Не отталкивал бы его, когда Уилл пытался быть ближе. И не сказал бы «лучшие друзья» с этой проклятой паузой, которая теперь звучала в голове, как приговор. Вместо этого он думал о глупостях. О девчонках. О том, как выглядеть круче. О том, чтобы не показаться слабым. А Уилл в это время молча терпел. Молча любил. Молча ломался. Майк уже научился видеть всё глазами Уилла. И от этого становилось ещё хуже. Он вспоминал, как редко звонил. Как отводил взгляд, когда Уилл смотрел на него слишком долго. Как обнимал и целовал Эл у него на глазах. Каждое такое воспоминание било под дых. Каждое слово, которое он когда-то сказал, теперь звучало жестоко. Каждое прикосновение, которое он так легко дарил и так же легко забирал, теперь казалось насмешкой. «Я причинял ему боль. Каждый день. А он всё равно оставался рядом. Всё равно улыбался мне. Всё равно защищал меня». Слёзы жгли глаза, но он не плакал. Плач казался слишком маленькой платой за всё. Он думал об этом, когда просыпался. Думал, когда проваливался в тяжёлый, беспокойный сон. Думал, когда его рвало в туалете после очередной ложки супа.  Думал постоянно. И с каждым днём вина становилась только тяжелее. Дни смешивались между собой в одну бесконечную, серую, вязкую массу. Они состояли из тихой, настойчивой заботы окружающих и острых, режущих воспоминаний, которые приходили без предупреждения и оставляли после себя кровоточащие раны. Иногда случались более яркие события, короткие вспышки, которые на несколько мгновений нарушали эту серую пелену и слегка меняли ход мыслей Майка, заставляя его на короткое время выныривать из глубины. В один из дней Холли зашла в комнату и тихо сказала: — Я была у родителей сегодня. Майк тяжело вздохнул. Конечно, он переживал за маму и папу. Конечно, ему было стыдно, что он ни разу не навестил их в больнице. Но он правда не мог сейчас выйти из дома. Не мог видеть всех этих людей, которые ходили по улицам, дышали, улыбались, жили. Они были живы. А Уилл — нет. — Я рассказала им, Майк, — продолжила Холли, прижимаясь ближе. — Не переживай. Они не злятся, что ты не приходишь. Они понимают. Эта простая фраза неожиданно сняла часть тяжёлой груды камней, которая давила Майку на сердце. Не вся груда, только маленький кусочек. Но даже это было почти невыносимо. Он почувствовал, как в груди что-то слегка отпустило, и тут же стало ещё больнее, потому что он не заслуживал этого понимания. Не заслуживал прощения. Не заслуживал того, чтобы его жалели. Он закрыл глаза и крепче обнял Холли, пряча лицо в её волосах. Однажды ночью Майк проснулся с криком. Это было старое, почти забытое воспоминание, но сейчас оно пришло с такой силой, будто происходило наяву. Тепло. Тесный фургон. Отдалённый сладковатый запах травки, который в то время всегда витал вокруг Джонатана. Всё было так по-настоящему. Он чувствовал тепло тела Уилла, слышал его тихое дыхание, видел, как тот улыбается уголком губ. Уилл развернул пергамент, тот самый рисунок, над которым так долго работал.  — Это ты нарисовал? — спросил Майк, наклоняясь ближе. — Да, я, — ответил Уилл мягко, почти застенчиво. Майк хотел повернуться к нему. Хотел сказать, как сильно ему нравится то, что он видит. Он уже открыл рот, чтобы произнести эти слова… Но в следующую секунду Уилл начал биться в конвульсиях. Его тело резко выгнулось, глаза закатились, а из них потекла тёмная, густая кровь. Медленно, вязко, заливая щёки. Уилл дёргался, словно через него пропускали электрический ток, рот был открыт в беззвучном крике. — Уилл! — закричал Майк, хватая его за плечи. — Уилл, нет! Он пытался удержать его, но тело Уилла выскальзывало из рук. Кровь текла уже из носа, из ушей, пачкая всё вокруг. — Боже, Джонатан, остановись! — отчаянно звал Майк. — Джонатан, пожалуйста! Но никто не реагировал. Фургон продолжал ехать, а Уилл продолжал умирать у него на руках. Майк закричал. И резко проснулся. Он сидел в своей постели, весь в холодном поту, тяжело дыша. Комната была тёмной и тихой. Только луна слабо освещала угол стола. Майк вскочил на ноги, едва не упав, и подбежал к нему. Дрожащими руками он выдвинул ящик и достал ту самую картину. Он сел на пол, развернул бумагу, и впервые за всё это время по-настоящему заплакал. Слёзы хлынули горячим, неудержимым потоком. Он рыдал так сильно, что плечи тряслись, горло сжималось, а дыхание превращалось в хриплые всхлипы. Слёзы капали прямо на бумагу, размывая линии карандаша, стирая аккуратные штрихи. Майк не пытался их вытереть. Он просто сидел на холодном полу, прижимая мокрый, испорченный рисунок к себе, и плакал так, будто пытался выплакать всю вину, всю боль и всё то, что уже никогда не сможет сказать Уиллу. Однажды к нему пришла Макс. Она зашла в комнату на своих ногах. Без коляски. Просто вошла, тихо закрыла дверь и остановилась посреди комнаты. — О… ты ходишь, — хрипло сказал Майк. Его голос звучал чужим. Низким, надломленным, будто принадлежал кому-то другому. Он не мог понять, изменился ли он так сильно, или просто очень давно не говорил. Майк попытался вспомнить, когда произносил последние слова и не смог.  Макс слабо улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но настоящей. — Да, Майк. Я хожу. Уже прошёл месяц, вообще-то. Майк ошарашенно посмотрел на неё. Целый месяц? Он провёл дома целый месяц? Он думал, что прошло несколько дней. Максимум неделя. Время исчезло, растворилось в темноте. В какой-то из дней он решил, что не будет выходить никуда до похорон Уилла. Этого он точно не мог пропустить. Он просто хотел дать себе время. Время смириться с потерей. Хотя уже тогда понимал, как это глупо. Он никогда не смирится. Никогда. — Почему… не было похорон? — спросил он тихо. Макс тяжело вдохнула, подошла ближе и села на край кровати. Её глаза были серьёзными и полными боли. — Майк… — она помолчала, будто собиралась с силами. — Его не вернули. Майк почувствовал, как новый, острый приступ тошноты поднимается к горлу. Ему стало противно. Глубоко, до дрожи, до желчи. Не просто грустно, именно противно. Уилл, который был таким светлым, таким добрым, таким невероятно важным для всех них, не заслуживал даже спокойной смерти. Его тело, то самое тело, которое когда-то смеялось, рисовало, обнимало друзей, теперь лежало где-то в холодных, стерильных лабораториях, как вещь. Как материал для экспериментов. Как трофей. Великий человек. Тот, кого все любили. Тот, кто спасал их снова и снова, даже когда сам умирал внутри. А его близким даже не дают нормально попрощаться. Не дают похоронить. Не дают оплакать по-человечески. Словно Уилл перестал быть человеком в тот момент, когда умер. Майку захотелось закричать. Захотелось разбить что-нибудь. Захотелось вывернуть себя наизнанку, лишь бы это прекратилось. — Нужно вернуть его, Макс, — тихо, но твёрдо сказал Майк. Голос всё ещё звучал хрипло и чужо. — Да. И Эл тоже, — ответила Макс. Эл. Это имя ударило его, как пощёчина. Майка снова охватил густой, горячий, почти физический стыд. Он разлился по груди тяжёлой, липкой волной, сжал горло и заставил сердце болезненно биться.  Целый месяц. Целых тридцать дней и ночей он думал только об Уилле. Каждую секунду. Каждое мгновение бодрствования и каждый провал в темноту. Он бесконечно прокручивал в голове их последний разговор на вышке. Каждое слово, каждую паузу, каждую вспышку злости в глазах Уилла. Снова и снова видел, как белеют его глаза, как он пытается что-то сказать и не может, как смотрит прямо на него перед тем, как рухнуть. А Эл… Эл забрали военные. Её увезли в тот же день, когда забрали тело Уилла. Её держат где-то в лаборатории и неизвестно что делают. А он ни разу, ни единого раза, не подумал о ней. Он просто… забыл. Его мир сузился до одной-единственной потери, до одной вины, до одного лица с белыми глазами. И теперь этот стыд жёг его изнутри, как раскалённое железо. Как он мог быть таким эгоистичным? Таким слепым? Эл была его девушкой. Она спасала их всех столько раз. А он даже не вспомнил о ней за целый месяц. — Да… Эл тоже, — подтвердил Майк, голос прозвучал глухо и виновато. С осознанием того, что прошёл уже целый месяц, что тело Уилла так и не вернули, и что он ни разу не подумал о своей девушке, мысли Майка начали медленно и болезненно меняться. Ему стало невыносимо стыдно за то, что он сузил свой мир только до себя и своих страданий. До своей вины. До своей боли. Джойс, которая потеряла сына, целый месяц находила в себе силы заботиться о нём. Приносить еду, сидеть рядом, уговаривать поесть. Джонатан, который потерял младшего брата, приходил почти каждый день и молча сидел с ним, хотя имел полное право ненавидеть его. Лукас и Дастин тоже потеряли своего лучшего друга, точно так же, как и он, но всё равно продолжали приходить, говорить, пытаться вытащить его из этой темноты. А он? Он лежал здесь, как мертвец, и позволял им всем нести его на своих плечах. Он даже не спросил, как они сами справляются. Не сказал им ни слова благодарности. Не сказал ничего. Стыд был таким острым, что Майку захотелось снова забраться под одеяло и исчезнуть. Но на этот раз он не мог просто провалиться в темноту. Впервые за месяц он почувствовал, что должен хоть что-то сделать. Хоть как-то выбраться. Не для себя. Для них. На следующий день Майк решил, что встанет с кровати. Утро было холодным, типичным для конца осени в Хоукинсе. За окном висел тяжёлый серый туман, сквозь который едва пробивался бледный свет. Деревья стояли голые, чёрные ветки царапали небо, а ветер тихо стонал в щелях оконной рамы, словно уговаривал: «Не вставай. Останься. Утонешь в своём горе и будет легче». Погода будто сговорилась с темнотой внутри него и мягко, настойчиво тянула обратно под одеяло, в привычную, тёплую пустоту. Но Майк пообещал себе. Он стиснул зубы, сбросил одеяло и сел. Ноги коснулись холодного пола, и по телу пробежала дрожь. Несмотря на всё желание свернуться калачиком и снова провалиться в небытие, он заставил себя встать. Комната выглядела чужой. Он впервые по-настоящему огляделся вокруг. Полуразрушенный шкаф стоял с перекошенной дверцей. На столе валялись какие-то сломанные предметы. На полу виднелись вмятины. Всё вокруг казалось застывшим в моменте катастрофы. Но его одежда лежала аккуратно сложенной. Чистая и выглаженная. Явно кто-то заботливо собрал её и положил так, чтобы ему было проще. Майк мысленно добавил этот маленький пункт в длинный список того, за что он должен поблагодарить окружающих. Список, который с каждым часом становился всё длиннее. Он сам встал. Сам оделся. Медленно, неловко, будто тело забыло, как это делается. Потом пошёл в ванную, не для того, чтобы вывернуть желудок, а просто умыться. Майк подошёл к зеркалу и замер. Он не узнал своё отражение. Всегда худой, сейчас он выглядел болезненно тощим. Щёки впали, скулы резко выступали, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Под глазами залегли глубокие, тёмные круги, будто кто-то нарисовал их углём. Волосы были спутанными и тусклыми, губы потрескались. Глаза — пустые, красные, с потухшим взглядом. Он смотрел на это чужое, измождённое лицо и думал только об одном: «Что Уилл вообще во мне нашёл?» Если бы Уилл увидел его сейчас, такого сломанного, такого жалкого, такого… пустого, он точно отказался бы от своих чувств. Отвернулся бы с той же горечью, с которой смотрел на него на вышке. Потому что Майк больше не был тем мальчиком, которого Уилл когда-то полюбил. Он стал тенью. Оболочкой. Человеком, который убил его и теперь медленно убивал себя. Майк отвёл взгляд от зеркала. Руки дрожали. Он умылся холодной водой, старательно избегая смотреть на себя в зеркало. Не хотел снова видеть это чужое, измождённое лицо. Вытерся полотенцем и медленно спустился вниз по лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом, будто ноги забыли, как ходить. Когда он вошёл на кухню, Джойс, Джонатан и Холли одновременно обернулись к нему. — Майк… — на лице Джойс появилась лёгкая, осторожная улыбка, будто она боялась спугнуть этот момент. — Ты пришёл к нам. Я так рада. Она быстро вытерла руки о фартук и подошла к нему. Обняла крепко, по-матерински, прижав его к себе так, словно хотела защитить от всего мира.  От него самого. Майк замер на секунду, а потом тихо, почти шёпотом, сказал прямо ей в ухо: — Спасибо… Голос прозвучал хрипло и надломленно. — Тебе не за что благодарить, — мягко ответила Джойс, не разжимая объятий. — Ты молодец. Ты встал. Это уже очень много. Холли и Джонатан тепло улыбались ему, с той самой осторожной грустью в глазах, которую он теперь видел у всех. И Майк не мог понять, чем заслужил таких людей рядом с собой. После всего, что он сделал. После того, как убил Уилла. Он медленно сел за стол. Джойс тут же поставила перед ним кружку горячего кофе и тарелку с ещё тёплыми, с золотистой корочкой блинчиками. Запах был домашним, почти невыносимо родным. — Ты знаешь последние новости? — спросила Холли, стараясь говорить бодро. — Нет, — тихо ответил Майк. — Хоппер и Нэнси возвращаются сегодня, — сказал Джонатан. — А через три дня выписывают родителей, — добавила Холли. Майк кивнул, сжимая кружку в руках. Тепло обжигало ладони, но он почти не чувствовал этого. — А… Эл? И… — он не смог договорить имя Уилла. Оно застряло в горле, как острый осколок. Джойс тяжело вздохнула. В её голосе появилась явная тяжесть, которую она уже не смогла скрыть: — Пока ничего неизвестно. В кухне повисла тишина. Только тихое шипение кофеварки и далёкий шум ветра за окном. Майк опустил взгляд в кружку. Чёрная поверхность кофе отражала его искажённое лицо. Он снова почувствовал, как вина медленно, но верно поднимается внутри, заполняя всё свободное пространство. Он был здесь. Сидел за столом. Ел. Пил.  Жил. А Уилл — нет.