Глава 11. Ложь во спасение.

Палата встретила его тишиной. Той особенной, больничной тишиной, которая давит на уши и в которой даже собственное дыхание кажется слишком громким. Сперанский переступил порог и остановился. Он видел сына — его напряжённую спину, застывшую в подушках, ссутуленные плечи, руки, лежащие поверх одеяла. Дима не обернулся на звук шагов. Только дёрнулся, будто его ударили током, когда Владимир прикрыл за собой дверь. Юноша медленно, с усилием повернул голову. Его лицо по-прежнему оставалось маской — пустой, безжизненной. Но в глазах, в этих двух тёмных глазах, которые Сперанский теперь знал такими разными, мелькнула тень. Удивление. Настоящее, живое, которое он не успел спрятать за апатией. Дима смотрел на отца так, будто увидел призрака. И на его губах — впервые за весь разговор — зазмеилась усмешка. Колкая, как лезвие бритвы. — Даже сюда бить пришёл? — Голос был хриплым, слабым, но в нём звенела сталь. — А я думал, хоть спортсмен знает: лежачих не бьют. Хотя… насчёт этого я всегда сомневался. Сперанский замер. Где-то внутри — там, где, как он думал, давно ничего не осталось, — полыхнуло. Не обида. Не злость. Облегчение. Его сын способен на эмоции. Хотя бы на такие — на ярость, на сарказм, на ненависть. Значит, не всё потеряно. Значит, внутри ещё теплится жизнь. Он позволил себе короткий выдох — почти вздох облегчения — и шагнул вперёд. — Ну, раз ты способен на злость, — сказал он ровно, садясь в кресло и откидываясь на спинку с таким видом, будто был здесь хозяином, — значит, всё не так плохо. А я уж думал, ты окончательно свихнулся и лишился всех эмоций вместе с мозгами в той аварии. Дима сжал кулаки. Побелели костяшки. Взгляд стал острым, как у хищника, готового к прыжку. — Какое тебе дело до того, что я там лишился? — процедил он. — Мы друг другу чужие люди. Ты сам так всегда говорил. — Мне — никакого, — легко согласился Сперанский, пожимая плечами. — Серьёзно. Мне плевать. Но вот той блондиночке, Полине, — явно нет. Ты для неё дорог. А ты сейчас ведёшь себя как последняя сволочь. Он вытащил из кармана пиджака коробочку — ту самую, с браслетом. Положил на одеяло прямо перед Димой. — Это она тебе приготовила. Ты даже не дал ей договорить. Дима уставился на коробочку. Его лицо оставалось непроницаемым, но Сперанский заметил, как дёрнулся его нос. Как на мгновение дрогнули губы. Ещё секунда — и парень заплачет. Но Дима взял себя в руки, отодвинул коробку в сторону и поднял на отца холодный, как лёд, взгляд. — Я использовал её, — сказал он резко, чеканя каждое слово. — Как и кучу девчонок до неё. Она мне ничего не значит. Никто из них мне не нужен. Мне вообще никто не нужен. Сперанский усмехнулся. Коротко, беззлобно. — И поэтому ты чуть не заплакал при виде её подарка? Хорошо ты используешь людей, ничего не скажешь. Он подался вперёд, сокращая расстояние. — И Лёша тебе тоже не нужен? Тот самый парень, который вытирал тебе сопли в детстве, который забрал твоего пса, который просидел у твоей постели все эти дни? Я, может, и не знал тебя, но его знаю. Он за тебя и в огонь и в воду. А ты сейчас плюёшь ему в душу — и за собой в могилу утаскиваешь. Не по-мужски это. — Не тебе меня учить! — выкрикнул Дима. Голос сорвался на хрип, но прозвучал громко, зло, почти отчаянно. Сперанский не шелохнулся. — Придётся, раз больше некому. Ты пойми, сын. Если ты сдашься — они тоже сдадутся. Полина останется одна с этим своим отчимом-уродом. Лёша потеряет единственного человека, на которого мог положиться. Им жить дальше — а ты их тащишь за собой в пропасть. Ты им нужен живым. Не себе — им. Дима слушал с неохотой, отведя взгляд. Но каждое слово отца, казалось, оставляло царапины. Пальцы юноши сжали простыню. — А кто за это заплатит, а? — бросил он с вызовом. — Ты, что ли? У меня таких бабок нет. Владимир улыбнулся — впервые с того момента, как вошёл в палату. Спокойно, даже чуть насмешливо. — А может, и я. Как раз на карточке завалялась сумма, которую я хотел жене на ожерелье потратить. Бриллиантовое, знаешь, красивое. Ну да ничего, обойдётся серёжками. Дима замер. Посмотрел на отца с искренним недоумением. Словно ждал подвоха, насмешки, розыгрыша. А Сперанский уже поднялся с кресла, поправил пиджак. — Ну, ты подумай. Моя доброта недолговечна. Предложение действует ровно сутки. Будешь дальше дурака валять — пеняй на себя. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Только за дверью, когда щёлкнул замок, Владимир позволил себе выдохнуть. Резко, прерывисто, будто до этого не дышал вовсе. Он закрыл лицо руками, и плечи его дрогнули. Он только что наговорил сыну ужасных вещей. Обвинил его в трусости, в эгоизме, в том, что тот предаёт самых близких людей. Использовал его слабости, нажал на больные точки, ударил туда, где больнее всего. Но он знал: по-другому нельзя. Он — акула бизнеса, гениальный переговорщик. Он знал, что злость — лучший стимул. Что только ярость способна вытащить человека из апатии, заставить действовать, бороться, жить. Если Дима будет ненавидеть его — пусть. Пусть вся злость, всё отчаяние, вся боль этого мира скопится на нём одном. Он выдержит. Он возьмёт это на себя. Лишь бы сын согласился на операцию. Лишь бы жил. Владимир отчаянно хотел прижать сына к груди, сказать, как сильно его любит, вымолить прощение и поклясться, что больше не совершит прежних ошибок — и отныне всегда будет рядом. Но никто не мог поручиться, что Дима ему поверит, а время стремительно таяло. Нужно было найти верные слова — попасть точно в цель, ведь права на ошибку не было. Но что же сказать, чтобы сын услышал и поверил ему? Он вспомнил слова Игнатьева о сходстве. И понял: он поступит именно так, как поступил бы сам на месте Димы. Ему нужен был бы враг, чтобы бороться. Цель, чтобы не сдаться. Сперанский добровольно стал этим врагом. И плевать, что сын будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь. Главное — чтобы эта жизнь была. Он опустил руки, провёл ладонью по лицу, стирая остатки напряжения, и прислонился затылком к холодной стене коридора. Глаза закрылись на мгновение — нужно было перевести дыхание. Но в груди всё ещё колотилось, и он знал: уходить пока рано. Он должен убедиться, что его слова подействовали, что Дима не сорвётся обратно в пустоту. Из-за двери донёсся приглушённый звонок вызова — Дима нажал сигнальную кнопку. Сперанский открыл глаза и выпрямился, стараясь выглядеть спокойным. Через минуту к палате быстрым шагом подошёл Игнатьев, скользнул внутрь, и голоса за дверью стихли. Владимир остался стоять в коридоре, глядя на матовое стекло двери. Слышно было только невнятное бормотание — и вдруг внутри что-то изменилось. Голос сына, сначала тихий, затем более чёткий, отдал распоряжение, и врач закивал с заметным облегчением. Когда Игнатьев вышел, его лицо сияло. Он взял Сперанского под локоть и сбивчиво заговорил: — Владимир Сергеевич, он согласился! Он сам позвал меня и сказал, что готов. Попросил поторопить — операцию назначим на завтра утро. Что вы ему сказали? Я не понимаю, как вам удалось… — Нашёл нужный подход, — сказал Сперанский глухо. — Спасибо за совет. Где оплачивать операцию? Врач начал объяснять, но Владимир почти не слушал. Он перебил его коротким жестом, сказал: «Я приду позже», — и вместо того чтобы развернуться и уйти, шагнул к двери палаты. Осторожно, почти неслышно приоткрыл её на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы видеть через щель. Дима сидел на кровати, ссутулившись. Его руки лежали поверх одеяла, и на запястье правой руки, там, где ещё недавно блестела белая кожа, теперь красовался тонкий серебряный браслет. Сперанский узнал его — тот самый, из коробочки, которую он сам положил на одеяло. Дима не просто взял его. Он надел. И сейчас, глядя на него, слегка поворачивал кисть, словно проверял, как он сидит, словно примерялся к этому кусочку чужой заботы. Сердце Сперанского сжалось. Он отступил от двери, прикрыл её бесшумно и сделал шаг назад. Потом ещё один. И только когда коридор скрыл его от глаз, позволил себе снова закрыть лицо — но на этот раз в груди разрасталось что-то тёплое, почти забытое. Он сделал это. Он заставил сына захотеть жить. А браслет на его руке стал немым доказательством того, что внутри Димы ещё осталось место для боли, для любви — для жизни. Владимир медленно пошёл к выходу, чувствуя, как подкашиваются ноги, но с каждой секундой шаг становился твёрже. На улице он остановился, глубоко вдохнул холодный вечерний воздух и прошептал в пустоту: — Я сделаю всё, чтобы ты выжил. Даже если ты будешь ненавидеть меня до конца своих дней. Это моя цена. И я готов её заплатить. Он достал телефон, набрал номер своего помощника и коротко бросил: — Переведи все средства с моего личного счёта в клинику. Всё. Без ограничений. И ещё, завтра меня в офисе не будет. У моего сына утром операция. И, убрав трубку, он посмотрел на освещённые окна больницы. Где-то там, на третьем этаже, его сын сидит с браслетом на руке и, возможно, впервые за долгое время чувствует, что он кому-то нужен. И этого было достаточно. — — — Конец одиннадцатой главы.