Глава 10. День откровений.

Кабинет Сперанского никогда не был таким шумным. Собралось почти всё руководство компании — два десятка человек. Кто-то сидел в креслах, кто-то стоял у стен, перелистывая папки, перешёптываясь, сверяя цифры. Отчёты, графики, презентации — всё было готово к месячной давности собранию, которое Владимир Сергеевич переносил уже трижды. Но сегодня, как ни крути, откладывать было нельзя. Однако Сперанский не смотрел на докладчиков. Он сидел за своим столом, уставившись в одну точку, и машинально крутил в руках ручку. Его вид вгонял в недоумение даже самых стойких сотрудников. — Владимир Сергеевич выглядит потерянным, — шепнул один из финансовых директоров своему коллеге. — Как будто его здесь нет. — Говорят, у него какие-то проблемы дома, — ответил тот. — Или с выборами. Я слышал, он вообще в больницу ездит, но никто не знает зачем. Слухи расползались по кабинету быстрее, чем кто-либо успевал их опровергать. Но Сперанский не слышал их. Он не слышал ничего — только тиканье настенных часов, которое в его голове превратилось в болезненный метроном, отсчитывающий минуты. Диме сегодня исполнилось восемнадцать. Восемнадцать лет. Совершеннолетие. А он лежит в больнице, разбитый, сломанный, и врач уже который день твердит одно и то же: — Нет, Владимир Сергеевич, навещать пока нельзя. Он слишком слаб. Любое волнение может спровоцировать осложнения. И Сперанский не спорил. Кивал, благодарил, уходил. Потому что понимал — он прав. Но от этого было только больнее. Он думал о том, как Дима отмечал свои предыдущие дни рождения. С кем? В каком месте? Пил ли шампанское, или просто сидел с друзьями в какой-нибудь забегаловке? А может, вообще никому не говорил, потому что никому не было дела? От этих мыслей внутри разрасталась холодная пустота, и он сам не знал, как её заполнить. Всю вину за то, что случилось, он всё отчётливее перекладывал на себя. Не на Лайма, не на его приспешников, не на нелегальные гонки. На себя. Ведь, если бы он был настоящим отцом, если бы Дима знал, что у него есть к кому прийти за помощью, он бы не полез в эту авантюру. Он бы просто позвонил. Сказал: «Пап, мне нужны деньги». И Сперанский… дал бы. Сейчас он был уверен в этом. Он бы дал, не раздумывая. Но тогда, в прошлом, он бы только отмахнулся. А может, и ударил бы. За то, что мальчишка доставляет ему проблемы. Владимир сжал зубы и закрыл глаза. От мысли, что он ударил бы собственного сына — в любой версии прошлого — его выворачивало наизнанку. Телефон на столе завибрировал. Сперанский схватил его, не глядя, кто звонит. Он никогда не отвечал на звонки так быстро — ни коллегам, ни партнёрам, ни даже жене. Но этот звонок он ждал. — Владимир Сергеевич? — голос врача прозвучал глухо, словно Игнатьев говорил из другого мира. — Да, я слушаю, — выдохнул Владимир. Пауза. Короткая. Но он почувствовал, как за это мгновение его сердце успело совершить целый круг. А потом врач сказал одно-единственное слово: — Можно. Сперанский замер. В голове словно взорвалась тысяча фейерверков. Эмоции нахлынули такой волной, что он даже не заметил, как тон врача был немного взволнованным. Как будто тот хотел что-то добавить, но не решился. Владимир ничего не слышал. Он слышал только одно — «можно». И тут же его накрыло. Радость. Надежда. Облегчение. А следом — страх. Паника. Как он посмотрит в глаза сыну? Что скажет? Дима ведь не простил его. Он не мог простить. Его письмо — это же не пустые слова. Каждая буква там — живая боль. И Сперанский знал: он заслужил это. Он заслужил каждое горькое слово, каждое обвинение. Но от этого было не легче. — Владимир Сергеевич? Голос заместителя вывел его из ступора. Сперанский поднял глаза. Все в кабинете смотрели на него — кто с нетерпением, кто с настороженностью. Его заместитель, Сергей Петрович, стоял у доски с готовой презентацией и слегка подался вперёд. — Мы начинаем? — спросил он. — Все уже готовы. Отчёты распечатаны, графики… Сперанский перевёл взгляд на чёрный экран телефона. В нём отражалось его собственное лицо — помятое, с тёмными кругами под глазами, с небритым подбородком. Он посмотрел на людей, собравшихся в кабинете. Десятки глаз. Десятки ожидающих лиц. Заместитель, который готовил речь почти месяц. Финансисты, юристы, пиарщики, менеджеры — все они пришли, чтобы обсуждать бизнес, стратегии, выборы. Всё, что ещё неделю назад было для него смыслом жизни. А теперь ему было плевать. — Собрание переносится, — сказал Сперанский, поднимаясь. Голос прозвучал ровно, но в нём ощущалась сталь. — Мне нужно к сыну. Он вышел из-за стола, даже не взглянув на шокированные лица. — Владимир Сергеевич! — попытался остановить его заместитель. — Но как же… Мы же готовились! — Потом, — отрезал Сперанский, уже открывая дверь. — Всё потом. Он ушёл, оставив за спиной ошеломлённую тишину, которая тут же взорвалась гулом голосов. — У него что, есть сын? — услышал он за спиной удивлённый шёпот. — А я думал, только дочки… — Ты телевизор не смотрел? Там же репортажи крутили! Говорят, парень в аварию попал. Только я не верил, думал, пиар-ход перед выборами… — А может, и не было никакой аварии? Врач, оператор — за бабки что угодно скажут. Вы же знаете, как у нас в стране всё устроено. — Да что вы несёте? Вы видели его лицо? Он же весь белый, как полотно! Человек в себя не приходит, а вы про пиар. Слухи ползли по коридорам следом за ним, но Сперанский их не слышал. Он уже был в лифте, уже нажимал кнопку «паркинг», уже в мыслях был там — в больнице, у постели сына. В машине он набрал номер Лёши, не дожидаясь, пока двигатель прогреется. — Привет, это Сперанский, — сказал он без предисловий. — Диму можно навещать. Собирайся, я заеду за тобой через десять минут. И Полину захвати. В больницу поедем вместе. — Понял, — коротко ответил парень, и в его голосе Сперанский услышал искреннюю радость. Владимир нажал отбой, глядя на дорогу. Он вёл машину очень внимательно сегодня. Не потому, что был осторожен. А потому, что пытался отвлечься. Сосредоточиться на чём угодно — на разметке, на фонарях, на пешеходах — лишь бы не думать о предстоящей встрече с сыном. Он боялся. Да, он, Сперанский, который вёл многомиллиардные переговоры, который мог одним словом уничтожить конкурента, который никогда не сдавался, — он боялся собственного сына. Точнее, разговора с ним. Впервые в жизни он не знал, что скажет. Не знал, как посмотрит. Не знал, сможет ли выдержать этот взгляд. Он подобрал Лёшу и Полину. Парень сел сзади, девушка спереди. В машине воцарилась та особенная тишина, когда каждый боится нарушить хрупкое равновесие. Полина сидела с зажатой в руках небольшой коробочкой — подарок для Димы. Её пальцы нервно теребили края, создавая тихий, но слышный звук, от которого у Сперанского почему-то теплело внутри. Он не просил её остановиться. Этот звук казался ему… правильным. Лёша же выглядел так, будто его засунули в клетку с тигром. Он сидел с каменным лицом, сжав зубы, глядя строго в окно, и казалось, даже не дышал. Его простая одежда — джинсы, куртка — выглядела чужеродной на фоне кожаного салона. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. В прошлый раз в машине Сперанского он был охвачен ненавистью, ему было плевать на комфорт. А теперь — теперь он просто стеснялся. Стеснялся этого человека, который неожиданно оказался отцом его лучшего друга, и своей собственной бедности, и всего этого мира, в который его закинули. — Мы скоро приедем, — сказал Владимир, пытаясь разрядить обстановку. Ответом ему было лишь молчание. В больнице они поднялись на нужный этаж. Сперанский хотел войти вместе со всеми, но на пороге его остановил Игнатьев. Врач выглядел взволнованным, даже немного испуганным. — Владимир Сергеевич, мне нужно с вами поговорить, — сказал он. — Наедине. Сперанский недоумённо посмотрел на него, потом перевёл взгляд на дверь палаты. Сквозь стекло он на секунду увидел Диму. Лицо сына было невесёлым — грустным, подавленным, каким-то по-детски растерянным. Сперанский не понял этого выражения. Почему оно такое? — Хорошо, — сказал он, отступая в сторону. Лёша и Полина вошли в палату. Игнатьев подождал, пока дверь за ними закроется, и тихо, но твёрдо заговорил: — Владимир Сергеевич, я вынужден сообщить вам кое-что. Сегодня Диме исполнилось восемнадцать, и теперь я обязан был говорить с ним как со взрослым пациентом. Я рассказал ему всю правду. О раздробленных конечностях, о том, что без операции он никогда не сможет ходить. Об операции, вероятность успеха которой пятьдесят на пятьдесят. И о долгой, мучительной реабилитации после неё. Сперанский почувствовал, как пол уходит из-под ног. Но врач продолжал: — Он отказался от операции, Владимир Сергеевич. Категорически. Говорит, что не видит смысла. И я не может заставить его, у него теперь есть право выбора. Плюс ко всему, у него посттравматический синдром. Он не воспринимает реальность адекватно. — Вы ему сказали… всё? — голос Сперанского дрогнул. — Вот так, прямо? — Я был обязан, — развёл руками Игнатьев. — Это мой долг. Не успел Сперанский ответить, как дверь палаты распахнулась. Полина вылетела наружу, заливаясь слезами, и врезалась прямо в него. Владимир рефлекторно подхватил её за плечи. — Что случилось? — спросил он, уже догадываясь. — Он… он меня бросил, — всхлипнула Полина. — Сказал, что всё, что было между нами, было ошибкой. Сказал, что я ему не нужна. Что я… что я не должна больше приходить. Сперанский крепче сжал её плечи. — Послушай меня, — сказал он твёрдо. — Дима сейчас в шоке. Он не со зла. Просто… просто он не может принять то, что случилось. Ты же видела его лицо? Он сам не свой. Он устал, он напуган, он пытается оттолкнуть тебя, чтобы не делать больно. Но это не по-настоящему. Завтра он сам будет извиняться перед тобой. Полина подняла заплаканные глаза: — Вы правда так думаете? — Конечно, — ответил Сперанский, хотя внутри разливалось сомнение. Полина шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом и, опустив голову, побрела прочь. Её коробочка с подарком осталась лежать на полу — она выронила её, когда выбегала. Владимир поднял её. Открыл. Внутри лежал аккуратный серебряный браслет с гравировкой на внутренней стороне: «Я буду любить тебя целую вечность и даже немного больше. Д. от П.» Раньше он посчитал бы это глупой, сентиментальной надписью. Но сейчас, глядя на строчки, он понял: это не просто слова. Это обещание. Искреннее. Настоящее. От чистого сердца. И почему-то отцу было очень приятно, что эти строки были адресованы его сыну. Из палаты донёсся шум. Голос Лёши, сначала спокойный, а затем всё более возбуждённый. Сперанский подошёл к стеклу. Лёша стоял перед кроватью Димы, размахивая руками, что-то горячо доказывая. Время от времени он указывал на дверь, видимо, ругая друга за то, как тот обошёлся с Полиной. Дима сидел молча, и его лицо выражало полную апатию. Он не смотрел на друга, словно разговор ему был безразличен. Владимир прижался лбом к стеклу, всматриваясь. Вдруг Дима медленно начал что-то говорить — тихо, монотонно, почти без интонаций. И по мере того, как лились его слова, лицо Лёши менялось. Спокойное, потом напряжённое, потом удивлённое и, наконец, испуганное. Дима говорил всё тем же ровным тоном, и лишь один раз его лицо дрогнуло — стало грустным, почти разбитым. Но это длилось лишь мгновение. Снова маска. Снова пустота. Потом он выдавил что-то, что можно было назвать усмешкой. Грустной. Горькой. После этой усмешки Лёша задал вопрос, на который Дима что-то коротко ответил. И тогда Лёша резко встал и, не попрощавшись, вышел. Сперанский поспешно отошёл от стекла, чувствуя себя разоблачённым нашкодившим школьником. Лёша заметил это. В его взгляде читалось: «Ты подслушивал». Но он ничего не сказал. Только поджал губы. — Ну что? — голос Сперанского дрогнул. — Как он? Лёша перевёл взгляд в сторону, будто смотрел сквозь стену. — Хочет сдохнуть, — ответил он. У Сперанского перехватило дыхание. Но Лёша уже продолжал, и каждое его слово было как удар под дых: — Он порвал с Полиной, потому что не хочет, чтобы она мучилась. Он уверен, что она захочет его бросить, но не сможет, потому что слишком добрая. И он не желает ей провести жизнь с инвалидом. Говорит, она достойна лучшего. — Но можно же сделать операцию! — вырвалось у Сперанского. Лёша горько усмехнулся: — Я ему то же самое говорил. А он помрачнел и сказал, что такая операция стоит бешеных денег, а реабилитация после неё — ещё больше. Он не потянет. Я пытался сказать, что вы… что вы могли бы оплатить. — Лёша остановился, потом поднял на Владимира тяжёлый взгляд. — Знаете, что он мне ответил? Сперанский покачал головой. — Что он вас разве что в галлюцинациях увидит. Прямо как перед пробуждением. Я спросил: «Ты правда считаешь, что это было не по-настоящему?» А он усмехнулся и сказал: «Ну естественно. Ты сам подумай: стал бы Старик по своей воле сидеть у моей постели? Тем более плакать?» Тишина повисла в коридоре. Она была тягучей, как смола. — Владимир Сергеевич, — Лёша опустил голову. — Этого он мне не сказал. Но я-то вижу… Он не боится операции. И не боится реабилитации. И не подъемной суммы он тоже не боится. Он боится остаться один. Он боится, что не выдержит всего этого в одиночку. Он устал быть сильным, — голос парня дрогнул. — Эта авария не только ноги ему переломала. Она его всего сломала. Он уже не прежний, и вряд ли когда-нибудь снова станет тем сильным, на всё способным в одиночку парнем. Лёша повернулся и, бросив печальный взгляд на палату друга, которого он сегодня не узнал, покинул больницу. Сперанский остался стоять на месте, глядя на закрывшуюся за ним дверь. В ушах звенели слова. «Хочет сдохнуть». «Вы для него галлюцинация». «Он боится остаться один». — Владимир Сергеевич, — тихо позвал Игнатьев. — Разрешите кое-что предложить? Сперанский медленно обернулся. Его лицо осунулось, глаза покраснели. — Говорите, — сказал он глухо. — У нас сегодня день откровений. Врач замялся, но потом решился: — За время нашего недолгого общения с вашим сыном я заметил, что он во многом похож на вас. — Мне уже говорили, — усмехнулся Сперанский горько, той же улыбкой, что и Дима. — Но я не вижу, как это может помочь. Если я сейчас скажу ему, что он похож на меня, он, скорее всего, решит свести счёты с жизнью. И не смотрите так, я знаю, о чём говорю. — Вы меня неправильно поняли, — Игнатьев покачал головой. — Я к тому, что, возможно, вашего сына убедят те же доводы, что убедили бы вас на его месте. Подумайте: что бы помогло вам принять подобное решение? Сперанский задумался. Вспомнил слова Лёши. И внутри что-то щёлкнуло. Он не знал, что скажет. Но понял: он должен войти. Должен попытаться. Впервые в жизни он должен быть не хозяином, не начальником, не бизнесменом. А отцом. Он медленно подошёл к двери, нервно сглотнул. Рука легла на ручку. Он слегка приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Дима лежал неподвижно, глядя в потолок. Владимир глубоко вздохнул, переступил порог и закрыл за собой дверь. Он вошёл в палату, чтобы провести первый в своей жизни настоящий разговор с сыном. ——— Конец десятой главы.