Пять стадий принятия

      Мэри Маккартни умерла тринадцатого января. Несмотря на сильнейшую боль, которую та старалась не показывать своим детям, с вечера она собрала ланчбоксы детям в школу, посмотрела с семьей новый фильм на «Нетфликс». В постели из последних сил поцеловала мужа в щеку и заснула, крепко сжав его руку.       Утром она не проснулась. — Нет. Пожалуйста, нет, — шептал Джим утром, по привычке обняв любимое, но уже холодное тело.       Тринадцатое января выдалось холодным и серым. Пол проснулся без будильника — в доме было неестественно тихо. Не работал телевизор на первом этаже, не гремела посуда на кухне, не раздавался мамин голос: «Пол, спускайся, завтрак стынет!».       С дурным предчувствием он встал с кровати и пошел к родительской спальне. Отец стоял на коленях у кровати, роняя слезы на простыни.       Юноша вошел в комнату и опустился на пол рядом к папе, положив голову тому на плечо. Джима сотрясали тихие рыдания — он не хотел пугать мальчишек.       Проснулся и Майкл. Не став сдерживаться, он подлетел к кровати, так же, как и остальные упал на колени и громко заплакал. Так громко и так больно, что внутри Пола что-то оборвалось.       Он ушел в свою комнату, упал спиной на кровать. Он смотрел на свою руку, которая ещё помнила её прикосновения. Пол закрыл глаза и попытался представить, что она просто ушла в магазин. Что сейчас она вернётся, сядет рядом и скажет, что всё будет хорошо.       Но она не возвращалась. И никогда не вернется.       Пол распахнул глаза. От грудной клетки по всему телу стала распространяться паника. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Воздух стал слишком плотным, он не мог вдохнуть, как будто кто-то накрыл его невидимой стеной.       Пол попытался сесть, но тело не слушалось. Руки дрожали, ладони вспотели, и он бессмысленно сжал их в кулаки, словно пытаясь ухватиться за хоть что-то реальное, что могло бы остановить это падение.       Парень чувствовал, как стены начинают сжиматься, приближаться, душить. Он хотел закричать, позвать кого-то, но голос пропал, застряв где-то в том же комке, который не давал ему дышать. Пол с трудом поднялся на ноги, но его качнуло, и он схватился за стену, чувствуя, как холод плитки обжигает кожу.       Он заставлял себя дышать, считая про себя: раз, два, три. Но паника не отпускала. Она переполняла его изнутри, вытесняя всё — даже боль, даже горе. Пол сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом.       Он сжал зубы и сосредоточился на ощущении холода от пола. И когда в комнате стало слышно только его дыхание, Пол поднял голову и посмотрел в потолок. Он не знал, сколько прошло времени, да и это неважно. Всё теперь казалось ему совсем неважным.       Он не знал сколько просидел на полу. Может, пару минут, а может час. Какая разница?       Внизу хлопнула входная дверь. Пол услышал голоса — отца и ещё один, низкий и спокойный, который он не сразу узнал. Он медленно поднялся на ноги, опираясь о стену, и вышел в коридор.       Внизу стояла бабушка. Она была в чёрном пальто, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и смотрела на Джима так печально, что Полу тут же захотелось разрыдаться, хотя за сегодня он ни слезинки не проронил.       Бабушка Шарлотта подняла голову, увидела Пола на лестнице, и в её глазах мелькнула такая жалость, которая заставила парня поежиться. Жалеть его не надо.       Пол спустился на пару ступеней, и она обняла его. Она была старой, но в ней чувствовалась та сила, которой, казалось, ни у кого из них не осталось. — Я здесь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Теперь я здесь.       Пол не ответил. Он просто стоял, уткнувшись носом в её плечо, чувствуя запах старого пальто и духов, которыми она пользовалась столько, сколько он себя помнил. Хоть что-то стабильное в этом нестабильном мире.

***

      Тело забрали спустя час после смерти. Похороны назначены через три дня.       Пол стоял у окна в своей комнате и смотрел, как машина уезжает. Он видел, как двое мужчин вышли из дома, неся что-то на носилках, укрытое белой тканью. Он видел, как отец стоял на крыльце, опираясь на дверной косяк, как Майкл смотрел им вслед, бабушка утирала слезы платком.       Он смотрел на пустую дорогу, на серое небо, на голые ветви деревьев, и думал: «Это ошибка. Они перепутали. Мама не могла умереть. Она просто спит, она просто устала, она сейчас проснётся, и мы все будем смеяться над этой глупой ошибкой».       Он ждал. Минуту. Две. Пять. Он ждал, что сейчас откроется дверь, и мама войдёт на кухню, скажет, что ей стало лучше, что врачи ошиблись, что она просто прилегла отдохнуть. Он ждал, что она появится из-за угла, улыбнётся, и всё вернётся на свои места.       Но она не появлялась.

***

— Пол, поешь хоть что-нибудь, — напирала Шарлотта, пододвигая к внуку тарелку с сендвичами с сыром.       Пол сжал губы и замотал головой.       Парень смотрел на тарелку, на идеально нарезанные кусочки хлеба с сыром. А мама всегда убирала корочки с его сендвичей. Он же их не любит.       Он слышал, как бабушка что-то говорит отцу. Слышал, как Майкл ходит по коридору, как скрипят половицы под его ногами. Обычные звуки, которые раньше были частью жизни. А теперь они казались какими-то чужими.       Пол встал из-за стола, не притронувшись к еде, и пошёл в свою комнату. Лег на кровать и отвернулся к стене.       Бабушка заходила в его комнату несколько раз за день. Первый раз — с чашкой горячего чая, который она поставила на тумбочку рядом с кроватью. Пол не повернулся к ней, не сказал ни слова. Шарлотта постояла немного, вздохнула и вышла, прикрыв за собой дверь.       Второй раз она пришла через час. Принесла тарелку с нарезанным яблоком.       Вечером она вернулась снова. Сделала вид, что ищет что-то на полке, и остановилась у его кровати. — Я знаю, что ты меня слышишь, — сказала Шарлотта, — И ты знаешь, что я не уйду. Ты можешь молчать столько, сколько нужно. Но я буду рядом.       Она положила руку ему на плечо и сжала его так, что он почувствовал её тепло. Пол не повернулся к ней, не сказал ни слова, но он почувствовал, как отчаяние внутри немного ослабевало.       Она вышла, и он остался один. Но теперь в комнате было чуть теплее, чем раньше.

***

      А продолжать жить дальше нужно, верно ведь?       Наутро он встал в пять часов, идеально отгладил белую рубашку, на нее надел новенький голубой свитер. Его лицо сильно отекло, поэтому он обливал себя холодной водой до тех пор, пока кожа не онемела.       Пол вытер лицо полотенцем и посмотрел на себя. В отражении стоял кто-то другой, кто-то чужой, совсем не он. Глаза покраснели, под ними залегли темные круги, кожа казалась серой. — Ты же знал, — сказал он этому мальчику, — Знал, что это произойдет. Готовился ведь. Блять, готовился, — Пол сильно зажмурился, так, что огоньки в глазах заплясали.       Он ударил кулаком по краю раковины, и боль от удара разлилась по костяшкам, но это было даже приятно — хоть что-то реальное, хоть что-то, что он мог контролировать.       Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он хотел разбить зеркало, разбить эту пустую стену, разбить всё, что напоминало ему о том, что мама ушла.       Он хотел закричать, чтобы кто-то услышал, чтобы кто-то понял, как это несправедливо.

***

      Он спустился на кухню, как только понял, что успокоился. Не до конца, конечно, но пиздить стены ему перехотелось.       Бабушка уже сидела за столом. Пол глянул на часы — начало шестого!       Она была в старом халате, с чашкой чая в руках, и смотрела на него так, будто только его и ждала. Пол замер на пороге, чувствуя себя пойманным. — Ты рано, — сказала она. — И ты, — он осторожно, будто боялся попасть в какой-нибудь капкан, подошел к кофемашине и подставил чашку, — Как спалось? — Сынок, будто ты не знаешь, — фыркнула она, отхлебывая чай, — Я уже в том возрасте, когда ложусь в восемь вечера, а потом пол ночи брожу по квартире. — Прикольно, — хмыкнул Пол, забирая готовый кофе. Он присел за стол, прямо напротив Шарлотты. И впервые за все время он рассмотрел ее. У мамы были ее глаза. И у Пола были ее глаза.       Пол почувствовал, как внутри что-то сжимается, но на этот раз это было не отчаяние, а что-то другое. Тёплое. — Ты на меня смотришь, как будто я привидение, — усмехнулась она. — Просто задумался, — ответил Пол. — О чём? — Почему ты так себя ведешь? — он отодвинул чашку от себя, вмиг кофе и прочие радости жизни стали ему противны, — У тебя ведь дочь умерла…       Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Они повисли в воздухе, тяжёлые, почти осязаемые. Пол смотрел на бабушку и ждал — реакции, слёз, хоть чего-то, что подтвердило бы, что она тоже чувствует эту боль. Но она просто смотрела на него, и в её глазах не было ни удивления, ни обиды. — Ты думаешь, я не плакала? — спросила она тихо, — Ты думаешь, я не чувствую боли? Что я не хочу кричать, рвать на себе волосы, проклинать этот мир за то, что он забрал у меня дочь?       Пол молчал. — Я плакала, когда ты отвернулся от меня к стене. Когда твой отец сжимал ее руку, пока её не погрузили на носилки. Когда твой брат сжимал подушку и плакал в неё. Просто вы не видели этого.       Пол всё ещё молчал. – А знаешь, почему? От моих слёз вам не стало бы легче, – она сделала паузу, в ее взгляде не было никакого упрёка, – Они не вернут её, не сделают твою боль меньше. Мне тяжело, но ведь тебе тяжелее. Я знала её сорок пять лет, а ты знал её всю свою жизнь.       Пол сжал край стола. Слова бабушки проникали в него, как иголки, оставляя тысячи мелких ранок. Но вместе с этим, он восхитился Шарлоттой. Самая мудрая женщина из всех, что он видел. – Я должен был догадаться, – ответил Пол. Голос его дрогнул, – Она не выглядела больной в тот вечер. Она улыбалась, она смеялась, она вела себя… как обычно. – Потому что она хотела, чтобы ты помнил её такой. Чтобы ты не запомнил её больной или слабой.       Пол поднял голову, посмотрел на неё. – Я не хочу её забывать. – Ты и не забудешь, – Шарлотта мягко улыбнулась ему, – Она всегда будет с тобой. Главное – научись жить с этой памятью, а не прячься от нее.       Пол кивнул. Ей или самому себе - без понятия. Да и не важно.       Бабушка встала с места и хлопнула в ладоши, заставив парня вздрогнуть. – Ну что, яишенки с беконом? – Ба, я вегетарианец. – Ишь, че придумал. Тебе расти еще надо, а для роста мясо нужно. Понапридумывают всякое, а молодежь купляется сдуру.       Пол хмыкнул. И решил пойти ва-банк. – Так я еще и гей. Представляешь?       Шарлотта на мгновение замерла. А потом пожала плечами, достала из ящика сковородку и поставила её на плиту. – Я знала, Мэри мне давно разболтала про твоего мальчика. Но я ждала, когда ты сам мне об этом скажешь.       Ну охуеть теперь.

***

      Подъехав к нужному дому, Пол не стал утруждать себя звонками. Он со всей силы нажал на руль, и гудок его машины, казалось, разбудил весь бедный спальный район. На первом этаже дернулась занавеска, показалась макушка Джона. Увидев знакомую красную машину, он поспешил выйти из дома, на ходу застегивая куртку. — Ты с ума сошёл? — Джон плюхнулся на пассажирское сиденье и с силой захлопнул дверцу, — Гудеть в такую рань? Мими сейчас выскочит и прибьёт нас обоих.       Пол не ответил. Он сидел, уставившись в лобовое стекло, и сжимал руль так, будто пытался его сломать. — Ну, — Джон повернулся к нему, — а что ты тут делаешь вообще? – В смысле, что я тут делаю? Мы всегда в это время и встречаемся. – Ну… я просто думал… – Что? – раздраженно ответил Пол и повернулся к Джону. Вид у него был немного жалкий, – Что думал? – Разве тебе не нужно время? — Мне не нужно время, — отрезал Пол, и голос его прозвучал резко, почти агрессивно, — Я в порядке. Со мной всё отлично. Жизнь прекрасна и продолжается, мать её. Все живы, все здоровы. Ну, почти. Кроме мамы. Но я же не могу сидеть дома и плакать в подушку, правда?       Он засмеялся — нервно, на грани истерики. Джон нахмурился. — Пол, успокойся. — Я спокоен! — рявкнул Пол, — Я абсолютно спокоен. Я просто... я просто хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы никто не смотрел на меня так, будто я сейчас разревусь. — Я вчера тебе писал, — сказал Джон после недолгой паузы — Ты не отвечал. Я и подумал, что тебе нужно время. — У меня телефон сел, — буркнул Пол, отводя взгляд, — Я не видел. — Понятно, — кивнул Джон, — Слушай, я не буду говорить тебе, что всё будет хорошо. Не буду говорить, что время лечит. Если ты хочешь злиться — злись. Если хочешь плакать — плачь. Я не отойду.       Пол смотрел прямо перед собой, и внутри него боролись два чувства — злость на весь мир и желание просто разрыдаться от усталости.       Он развернулся к Джону и протянул к нему ладони. Парень послушно взял их в свои и прижал к своей груди. – Ты мудрее меня, – глухо сказал Пол, отводя глаза, – И умнее. Бесит ужасно.       Леннон рассмеялся, потянулся к Полу и оставил легкий поцелуй на его губах. – Неправда. Просто ты сейчас расстроен, вот и всё.

***

      Школа стала настоящим испытанием. Пол чувствовал на себе взгляды одноклассников, учителей, даже тех, кого он никогда не замечал раньше. Они смотрели на него с той самой жалостью, которую он ненавидел больше всего. Кто-то подходил, клал руку на плечо и говорил: «Соболезную». Кто-то просто отводил взгляд, будто боялся, что горе заразно. Кто-то вообще делал вид, что ничего не случилось, но Пол видел, как они перешёптываются за его спиной.       Он сжимал кулаки в карманах, чувствуя, как злость поднимается внутри, готовая выплеснуться на любого, кто подойдёт слишком близко.       Но Джон был рядом. Он не говорил лишних слов, не пытался утешить, просто шёл рядом, иногда касался его руки, когда видел, что Пол готов взорваться. И этого было достаточно, чтобы он сдерживался.       Ринго и Джордж тоже старались вести себя как ни в чём не бывало. Ринго травил свои дурацкие шутки, Джордж молча кивал, иногда вставлял короткие замечания. Они не смотрели на него с жалостью, не пытались его жалеть. Они просто были рядом. И Пол был благодарен им за это.       После уроков парни запланировали репетицию. Пол наивно подумал, что это поможет ему отвлечься. Ну и простым народным языком – хуй там плавал.       Пол стоял в гараже, сжимая гитару в руках, и чувствовал, как злость пульсирует в каждой клетке тела. Он хотел играть. Он хотел, чтобы музыка вытеснила всё, что скопилось внутри. Но пальцы не слушались. Они дрожали, соскальзывали со струн, и каждый фальшивый звук врезался в его сознание, как пощёчина. Ринго пытался подхватить ритм, Джордж перебирал аккорды, но Пол сбивался снова и снова. — Давай ещё раз, — сказал Ринго, стараясь звучать ободряюще, — Просто расслабься. — Я не могу расслабиться! — прошипел Пол, сжимая гриф так, что пальцы побелели.       Он снова попытался сыграть. Пальцы снова дрожали. Аккорд прозвучал фальшиво, и Пол почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Злость, которую он сдерживал весь день, весь этот ёбаный день, когда на него смотрели с жалостью, когда шептались за спиной, когда он делал вид, что всё в порядке — эта злость рванула наружу. — Да сука! — заорал он, разворачиваясь, и с силой швырнул бас об стену. Гриф треснул, корпус разлетелся на куски, струны жалобно задребезжали, разрываясь в последней агонии, – Нахуй это всё, нахуй.       Пол смотрел на осколки, и внутри него бушевала такая ярость, что он не мог остановиться. А он и не хотел останавливаться. Он подошёл ближе, наступил на обломки, раздавил их ногой, будто пытался уничтожить не гитару, а всю эту боль, всё это бессилие, эту бесконечную пустоту, которая разрывала его изнутри.       Когда он собирался раскрошить остатки грифа об стену, кто-то перехватил его поперек талии. Джон пытался оттащить его от обломков и кричал ему что-то. Наверное, очень громко. Пол не слышал – ярость отрезала его от происходящего снаружи.       Джордж прикусил палец и хмурился сильнее обычного, а глаза Ринго стали круглее обычного. — Пусти, блять! — заорал Пол, дёргаясь в руках Джона, пытаясь вырваться, — Пусти меня! — Нет! — Джон перехватил его крепче, — Пол! Пол, посмотри на меня!       Пол не смотрел. Он пытался вырваться, вцепиться в осколки, разбить что-то ещё. Но Джон держал его крепко. Он тащил его к выходу из гаража, не давая остановиться, уворачиваясь от локтей и коленей. — Отпусти! — орал Пол, чувствуя, как злость начинает заливать глаза красным.       Он дотащил его до машины и практически затолкал на пассажирское сиденье. Пол попытался вылезти, но Джон навалился на дверь, не давая ему открыть её. — Сиди! — рявкнул он. — Я не ребёнок! — крикнул Пол, ударяя кулаком по бардачку. — Я знаю, что ты не ребёнок! — крикнул Джон в ответ, садясь за руль и блокируя двери, – Ключи сюда давай, – он сказал это так строго, что Макка сразу понял, что тут спорить бесполезно. Он достал из кармана ключи и кинул ему на колени. Затем он отвернулся и сложил руки на груди. Пока его не осенило. – Стой, разве ты умеешь водить? – Дядя Джордж научил, – с видом умелого водителя Леннон вставил ключ в замок зажигания и завел двигатель. Включил габариты, пристегнулся сам и затем, немного поразмыслив, потянулся и пристегнул Пола. Чтоб точно не рыпался, наверное.       Маккартни хотел было возмутиться, но сил не осталось. И истерика стала сбавлять свои обороты. А Джон деловито настраивал зеркала под себя. – А ты экзамены сдавал? – Пока нет. Но зачем? Водить-то я умею. – Это не аргумент. – А что лучше, посадить за руль тебя? Чтобы ты нас уебал прямиком об стену? Спасибо, обойдусь, – парировал Джон и нажал на газ. – Не уебал бы. Это ты нас сейчас убьешь! – чуть было не перешел на ультразвук Макка, вцепившись в ручку двери так, будто они уже летели в кювет. — Не убью, — спокойно ответил Джон, хотя на повороте его немного занесло, и он с трудом выровнял машину, тихо матерясь сквозь зубы, — Я просто привыкаю к габаритам. Она меньше, чем у дяди Джорджа. — Ты привыкаешь прямо во время движения?! — А когда ещё? — Джон покосился на него с лёгкой улыбкой, — Если бы не я, ты бы раскрошил гараж Харрисонов. Его батя тебе по головке не погладил бы. Да и Джордж сейчас, наверное, не вспоминает тебя добрым словом, собирая ошметки по полу. Хорошо ещё, что ты сам не покалечился.       Пол хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на Джона, на его профиль, на то, как он сжимает руль и делает вид, что всё под контролем, хотя на поворотах машину всё ещё немного заносило. — Куда мы едем? — спросил он наконец. — Ко мне, — коротко ответил Джон, не поворачивая головы. — Зачем? – А ты хочешь домой? – Нет, – Пол пожал плечами, – А как же Мими? – Она в обед уехала к моей другой тёте, Мэтер. Ей там с чем-то помощь нужна. Я особо не расспрашивал. – А ты чего не поехал? – Да школа у меня. И вообще, как я оставлю тебя одного?       Впервые за пару часов Пол посмотрел на Джона не как на врага. Слова Джона повисли в воздухе, и он не знал, что на них ответить. – Вываливайся, – буркнул Джон спустя несколько минут и три попытки ровно припарковаться.       Макка вышел из машины, хлопнул дверью и сделал глубокий вдох. Слегка морозный воздух немного отрезвил его, что не могло не радовать. Но такая грандиозная истерика, как оказалось, отнимает очень много сил. Такое чувство, будто он весь день разгружал грузовики.       Холод уже пробрался ему под куртку, и парень поспешил к Джону. Тот возился с замком, который клинило всегда в самый неподходящий момент. Они зашли в дом. Пол скинул обувь и направился в гостиную, не удосужившись повесить куртку на крючок. Он плюхнулся на диван, чувствуя, как усталость наваливается на него с новой силой. — Чай будешь? — спросил Джон из коридора. — А покрепче? — Моська еще не выросла, — Леннон встал в дверном проеме и поджал губы, — Куртку сними, балбес. — Сам такой, — заворчал Пол в ответ, но послушно стянул куртку и кинул ее на журнальный столик. Отец сказал бы, что он свинья. Ну, так и есть.       Джон покачал головой, но ничего не сказал. Он ушёл на кухню, и через минуту оттуда донеслось шипение чайника. Пол сидел на диване, чувствуя, как усталость заполняет каждую клетку тела. Глаза слипались, но он не хотел спать.       Джон вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Полом, вторую взял себе и сел в кресло напротив. — Пей.       Пол взял кружку. Мятный чай приятно обжег горло, и парень откинулся на мягкие диванные подушки, прикрыв глаза. — Джон, я так устал, — начал он, — Прошло только два дня, а я уже не вывожу. Я не знаю как… как жить с этим дальше?       Джон ничего не сказал. Он просто ждал. — В тот вечер, — голос его дрогнул. Парень поставил чашку на стол, — Мы смотрели какой-то дурацкий фильм. Она спросила, как прошёл день, и я сказал: «Нормально». Я даже не спросил, как она. — Ты не мог знать, — тихо сказал Джон. — Я должен был знать, — ответил Пол упрямо— Она выглядела уставшей. А если бы я спросил, как она себя чувствует? Если бы я настоял, чтобы она пошла к врачу? — Ты не мог это предотвратить. — Откуда ты знаешь? — Пол поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы.       Джон встал, подошёл к нему и сел рядом, на край дивана. Он не прикасался к нему, но сидел так близко, что Пол чувствовал его тепло. — Ты не можешь вернуть её, — сказал Джон, — Ты не можешь изменить то, что произошло. Но ты можешь перестать винить себя. — А если я не могу? Если я не знаю, как перестать? — Ты научишься. Правда, со временем, но научишься.       И тут Пола будто окатило холодной водой. Какой же он эгоист, сраный эгоист. Джон сидит рядом с ним и успокаивает его, хотя сам недавно пережил подобное. Он потерял мать. И он всё равно сидит с ним и сопли ему подтирает. — Ты извини меня, — Пол поджал губы и, свернувшись на диване калачиком, положил голову Джону на колени, — Я тут драму развел, как девка какая-то. Тебе, наверное, от этого не легче. — Ты не обязан думать обо мне, — Пол почувствовал, как пальцы Джона начали перебирать прядки его волос, — И не поверишь, ты справляешься даже лучше меня. — Это ты сейчас серьёзно? — спросил Пол, не поднимая головы, — Я только что разбил гитару об стену, орал на всех, кто попадался под руку, и психовал как ненормальный. — Серьёзно, — ответил Джон. — Потому что я, когда умерла моя мать, нажрался таблеток и отъехал в больничку на два месяца.       Пол замер. Пальцы Джона продолжали перебирать его волосы, будто он рассказывал о чём-то обыденном. — Что? — переспросил Пол, медленно поднимая голову, — Ты... что? — Нажрался таблеток, — повторил Джон, — Не знаю, зачем. Мне казалось, что если я засну и не проснусь, то всё это дерьмо закончится. — Джон... — Я не говорю это, чтобы ты меня жалел, — перебил он, — Я говорю, чтобы ты знал. Ты справляешься лучше меня. Потому что ты злишься, кричишь, бьёшь стены. И не держишь все это дерьмо в себе. А я просто хотел исчезнуть.       Пол не знал, что сказать. А слова вообще чем-то помогут? — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросил Джон. — За то, что ты здесь. И за то, что ты мне это рассказал. — Ну… если тебе это помогло, то пожалуйста, — хмыкнул Леннон и одной рукой накрыл его плечи мягким пледом, — Сериальчик? — Какой? — Не знаю. Придумаем.       Джон взял со столика пульт и включил что-то первое попавшееся на Нетфликсе. Пол понаблюдал за началом, пока его веки не слиплись. Он заснул, не поднимая головы от чужих коленей.

***

      Две недели пролетели как один долгий, серый день. Похороны прошли. Пол стоял у свежей могилы, сжимая руку Майкла, и чувствовал, как холодный ветер пробирает до костей. Он не плакал. Он смотрел на гроб, который медленно опускали в землю. Думал о том, что это всё. Конец.       Он никогда не будет прежним.       Он держался. Всю церемонию. Всю поминальную речь.       Он держался день. Второй. Третий.       А потом депрессия его догнала.       Он даже не плакал. Слёзы кончились вместе с силами. Внутри была только пустота.       Он пытался жить дальше, правда пытался. Ходил в школу, пытался домашку писать. Пока не понял, что это все бессмысленно. — Я не сказал ей, что люблю её, — только и мог шептать Пол в пустоту, — Я не сказал.       Он перестал выходить из комнаты. Сидел на кровати, смотрел в стену, перебирал в голове одни и те же мысли.       А что, если?..       Ответов на это он не находил.       Пол смотрел на свои руки и не узнавал их. Он помнил только, как сжимал её руку в последний раз. Холодную. Неподвижную. Он не хотел это помнить, но память, казалось, издевалась над ним, прокручивая этот момент снова и снова.       Он перестал слушать музыку. Всё, что играло, казалось ему чужим, неправильным. Даже те песни, которые он писал с Джоном, теперь звучали как напоминание о том времени, когда Пол был счастлив.       Он сидел на подоконнике, смотрел на закат и думал о том, что мама никогда больше не увидит этот свет. Мама никогда не увидит, как он играет на сцене. Никогда не увидит, как он взрослеет.       Пол закрыл глаза, и перед ним возникло её лицо — улыбающееся, тёплое, живое. Он хотел протянуть руку и коснуться его, но знал, что она исчезнет, как только он откроет глаза.       Внизу гремит посуда — Майкл что-то делал на кухне. Он слышал, как отец говорит по телефону. Бабушка Шарлотта что-то тихо напевала в гостиной. Мир продолжал жить. А Пол чувствовал, что застрял в том мгновении, когда мама закрыла глаза и больше их не открыла. Он знал, что они не виноваты. Они пытались жить дальше. Но он не мог. Просто не мог.

***

      В какой-то по счету дней после произошедшего, Пол валялся на кровати, подмяв под себя одеяло, и по обыкновению буравил глазами стену. Шагов в коридоре он не слышал. Когда дверь в комнату с грохотом открылась, Пол вздрогнул. — Ну и воняет же тут, — раздался голос Ринго, который ввалился в комнату первым, размахивая какой-то коробкой, в которой Пол узнал монополию. За считанные секунды его крепость превратилась в комнату для вечеринок.       Джордж протиснулся следом, держа в руках большую коробку с пиццей. А за ними, спокойно и уверенно, вошёл Джон. В руках он держал губную гармошку — Пол подарил ему её на Рождество. — Мы решили, что тебе нужна культурная программа, — сказал Ринго, кинув монополию на письменный стол, — И культурная еда. Хотя эту пакость культурной едой не назовешь — пицца-то с ананасами. — Я не голоден, — Пол отвернулся от них. Всеобщего веселья разделять особо не хотелось. — Да кто тебя спрашивал вообще? — Джордж плюхнулся на кровать рядом с Полом и ткнул его локтем в бок, — Ты думаешь, мы пришли сюда, чтобы получить твоё разрешение? — Я думаю, вы пришли сюда, чтобы меня раздражать, — буркнул Пол. — Ну, это тоже, — согласился Ринго, уже открывая коробку с монополией. — Но главная цель — заставить тебя улыбнуться. Хотя бы раз. А то ты выглядишь, как призрак. — Я не выгляжу как призрак. — Выглядишь, — сказал Джордж, даже не глядя на него, — Ты бледнее, чем моя бабушка, а она умерла пять лет назад. — Джордж, — предупреждающе сказал Джон. — Что? Я просто говорю факты.       Это было настолько абсурдно, что Пол фыркнул. Что можно было расценить как полноценный смех.       В дверном проёме появился белый хвост, которому, видимо, стало интересно, что за балаган здесь происходит. Кокос неторопливо вошёл в комнату, обнюхал коробку с пиццей и уселся на полу, наблюдая за происходящим с царственным видом. — Видите? Кошаку тоже нравится пицца с ананасами, — хмыкнул Харрисон, потянулся и усадил сопротивляющегося кота к себе на колени. Кокос, который явно не был готов к такому повороту событий, зашипел, но через секунду успокоился, поняв, что ему ничего не угрожает. Он обиженно уставился на Джорджа, но остался сидеть. — На, — Ринго галантно сунул кусок пиццы Полу в руки. — Мы не уйдём, пока ты не поешь, — сказал Джордж. — Это шантаж. — Это забота, — поправил его Джон, садясь на подоконник и поднося гармошку к губам, — Кстати, зацени, что придумал. Это вступление к Love Me Do. — Красиво, — озвучил Пол свой вердикт и, наконец, поднялся, поджав под себя ноги. Он откусил пиццу, но тут же сморщился. Не дружит он с пиццей с ананасами.       Пол бросил взгляд на Ричи, который уже начал раскладывать карточки и бумажные деньги. — Только я не буду играть в это. Вы меня все время обыгрываете.       Но его, как обычно, никто не спрашивал. И как обычно он продул. Но уже так сильно не расстраивался.       Ребята просидели у него до самого вечера. Джон немного задержался, но тоже пошел домой, после нескольких поцелуев и обещания от Пола, что завтра он все таки придет в школу.       После ухода гостей, Пол встал с кровати и открыл окно. На улице уже теплеет, но все же довольно морозно. Парень втянул поглубже свежий воздух с улицы.       Он глянул на место в углу комнаты, где обычно стоял его бас. Завтра после уроков надо заехать в магазин. Наверное, папа не будет против подкинуть ему денег на новую гитару.       На душе было полегче. Правда, полегче.       Он не один, рядом есть люди, с которыми он может разделить свое горе.       Наверное, он научится с этим жить.