Часть 1

Радость, вспыхнувшая в Астарионе при первом прикосновении солнечного света к коже, медленно истаяла, растворяясь в тянущихся часах. Теперь, когда солнце клонилось к закату, оно уже не грело — лишь насмешливо отсчитывало пройденное им время, словно безмолвные часы, лениво скользящие по небу. Он снова спотыкается; верёвка на запястьях содрала кожу до крови. Лицо его искажается — не столько от боли, сколько от пронзительного, издевательского хохота гоблинских пленителей. — Знаете, — тянет он с ленивой усмешкой, — обычно мои партнёры сначала угощают меня хорошим вином, а уж потом позволяют себе связывать меня. Слова его проходят мимо, как вода по камню: сарказм не находит отклика — гоблины улавливают лишь буквальный смысл. — Никакого вина, — рявкает один. — Мы не партнёры. — Нет? В самом деле? Я бы пообещал не целоваться и не болтать — но, признаться, куда охотнее посмотрел бы, как вы захлебнётесь в собственном дерьме. Ответ не заставляет себя ждать: удар ножнами по щиколоткам выбивает из-под него опору. Он падает на одно колено, проглатывая унижение, а холодное жало кинжала под подбородком принуждает поднять взгляд — прямо на паразита, стоящего перед ним. Кто бы мог подумать, что первый день, отмеченный поцелуем солнца, обернётся для него такой мерзостью? — Закрой рот, или мы насадим тебя на кол и оставим на корм воронам. — Вообще-то я предпочитаю красное, — бросает вампир с привычной колкостью. — Но к чёрту вас. Последнее слово обрывается на резком выдохе боли: грубый рывок вверх раздирает кожу на запястьях, и та снова расходится, уже в кровь. При их темпе плоть едва успеет затянуться — лишь затем, чтобы вновь лопнуть ещё до того, как они достигнут цели. Окрестности сливаются для Астариона в однообразное, утомительное полотно. К подобным пейзажам он не привык, и с тех пор как несколько часов назад они оставили позади обломки наутилоида, у него почти не осталось ни единого ориентира, за который можно было бы зацепиться, чтобы определить своё местоположение. Какой прок в проклятой мельнице, если таких здесь — десятки, и все они одинаково чужие? И он продолжает идти, сбивая дыхание и с нарочитой театральностью реагируя всякий раз, когда нога предательски скользит по неровной земле. Обувь, созданная для городской мостовой, оказывается до смешного непригодной для травянистых склонов и разбитых, запущенных дорог, где каждый шаг грозит новым срывом. Первый намёк на деревню вспыхивает в нём короткой искрой надежды, но с каждым шагом вперёд она тускнеет: всё явственнее проступает запустение брошенных домов. Та скудная жизнь, что некогда теплилась здесь, исчезла без следа — её место заняли гоблинский караул и грубые насмешки, которыми встречают Астариона, когда его волокут через опустевшее поселение. И Астариону остаётся лишь стиснуть зубы и выжидать. Если его пленители остановятся на ночь, у него появится шанс. Однако, как назло, они не останавливаются. Ни у следующего гоблинского лагеря, мимо которого проходят. Даже когда Астариона тащат через древние стены крепости в открытый внутренний двор, где запах жарящегося мяса заставляет его нервно ускорить шаг, лишь бы не задерживаться там слишком долго, он не задаёт ни единого вопроса. Это не только кабанья грудинка жарится на огне, и вампир испытывает искреннее облегчение, когда они проходят мимо дюжины гоблинов, увлечённых своей трапезой. Тьма, встречающая Астариона при спуске в глубины крепости, отзывается болезненно знакомым эхом. Будь то канализации Врат Балдура или гоблинские подземелья — суть остаётся неизменной, и ощущение одно и то же. Безысходность. Когда единственным источником света в тоннелях остаётся колеблющееся пламя, а тем, кто лишён ночного зрения, остаётся полагаться лишь на слепую, прихотливую удачу. — Эй! Что это там? Астариона резко дёргают, вынуждая остановиться. Верёвка натянута так туго и коротко, что, рвани он вперёд, успел бы вонзить клыки в гоблина, держащего её, прежде чем тот хотя бы понял, что происходит. Он мог бы разорвать ему горло, вскрыть главные артерии, оборвать жизнь в одно мгновение… и в ту же секунду самому пасть под ударами мечей. Это была бы до смешного глупая попытка к бегству. — Ещё одного привели — в камеры! — А? — гоблинша лениво приближается и тычет его в грудь. — Нет у нас никаких камер. — О… — болван замирает в растерянности, и Астарион невольно задумывается, какие боги, утомлённые его мольбами ещё века назад, решили теперь развлечься, вверив его жизнь в руки законченного идиота. — Кролла велела… — Кролла здесь не главная, Сул! — её взгляд теперь упирается прямо в Астариона, и у вампира почти возникает искушение заметить, что в этом недоразумении его вины нет ни на йоту. Остальные конвоиры уже спешат воспользоваться моментом, незаметно исчезая и оставляя его наедине с Сулом. — И мяса на нём — кот наплакал. В загоны к варгам его! — Постойте… постойте, — торопливо вмешивается Астарион, ловя мгновение. — Боюсь, мои манеры в данный момент несколько… стеснены обстоятельствами, однако имя моё — Астарион, и смею уверить: живым я принесу куда больше пользы, чем в роли корма для ваших питомцев. Гоблинша подходит ближе, и Астарион замирает под холодным лезвием: сталь лениво скользит по его щеке, и будь он не прочнее обычного эльфа, на коже уже проступила бы кровь. Ещё одно неверное движение — и она без колебаний срежет ему ухо. — У Спайка стойка и так забита, ему ещё один не нужен. Пойдёшь в загоны — или на корм зверю. Её внимание вновь переключается на Сула, и тот, спеша убраться с её глаз, срывает накопившееся раздражение на Астарионе. Не будь он уже закалён целым днём грубых рывков за верёвку, его бы наверняка швырнуло вниз по ступеням, по которым волочит его Сул. — Надеюсь, тебя выпотрошат заживо, — сквозь зубы роняет Астарион, вновь обретая равновесие. — Только вообрази: угробить меня лишь потому, что тебе недостаёт ума разобраться в собственной лагерной иерархии. Сул выглядит не менее мрачным, чем Астарион, и когда они, наконец, добираются до цели в самой глубине руин, он с хриплым раздражением рявкает: — Приказ — в загоны его! — не давая никому времени ни задать лишний вопрос, ни усомниться в присутствии пленника. Пожилая гоблинша медленно окидывает их внимательным, цепким взглядом. Рядом с ней суетятся трое мелких — тычут палками сквозь прутья клеток и визжат от восторга, когда в ответ из темноты доносится глухое рычание. Но стоит Астариону появиться в проёме, как они мгновенно затихают, съёживаясь, точно нашкодившие щенки. — К варгам или к медведю? У нас тут и то, и другое имеется, — усмехается она. Один из мелких вдруг начинает тыкать пальцем в подружку: — Первая — за медведя! Та тут же, не отставая, повторяет жест: — Вторая — за варгов! Третья указывает на Астариона: — А Третья считает, что Бирка должна его порубить и скормить сразу обоим! Астарион с радостью убил бы всех троих. Бирка криво усмехается. — К медведю его. Она неторопливо подходит к одной из клеток и с глухим, тяжёлым звоном проводит клинком по прутьям. — Знаешь, как медведи жрут? Медленно. Очень медленно… — её голос тянется с почти ленивым удовольствием. — И держат тебя в сознании до самого последнего куска. Первая, Вторая и Третья обмениваются быстрыми взглядами — и, словно сговорившись без единого слова, взрываются истерическим смехом. За их спинами к прутьям тяжело надвигается массивная туша, и холодная кровь Астариона будто каменеет, превращаясь в лёд. Он умрёт сегодня. — Медленно! — повторяет Вторая. — Очень медленно! Зверь исполинских размеров. На его фоне варги в соседней клетке кажутся жалкими тенями, и когда он скрывается во мраке, каждый его шаг отзывается тяжёлым, глухим гулом — таким, что Астарион почти ощущает, как под ними содрогается земля. По крайней мере, на этот раз он умрёт не от руки Касадора. — Этот медведь вывернет его наизнанку, пока кровь ещё будет биться в жилах, — гогочет Бирка, и крики вновь подхватываются, взрываясь шумным восторгом — для всех, кроме Астариона.  — А этот? С тех пор как мы его поймали, ни крошки не ел. — Наизнанку! Наизнанку! — распевает Третья. Даже Сул вновь обретает подобие веселья: его физиономия расползается в широкой, неприятной ухмылке, и он вливается в общий хохот — хриплый, грубый, уродливо надрывный, так что варги подхватывают его, отвечая протяжным воем. — Да провалитесь вы все! — шипит Астарион, срываясь на злую ярость. Он упирается, вкладывая в сопротивление весь свой вес, пытаясь остановить очередной рывок за верёвку, но обувь предаёт его — подошвы скользят по холодному камню подземелья, как тёплое масло по хлебу. — Я не… я не, к чёрту вас! Глаза вампира распахнуты до болезненной ясности, и в отчаянном порыве он рвётся вперёд, пытаясь вырвать оружие у Бирки — но та, не колеблясь, с силой врезает рукоять клинка ему в поясницу, швыряя его вперёд. — Гх! Верёвка на запястьях вновь пропитывается кровью — кожа разрывается вновь. Первая, Вторая и Третья тут же облепляют его, осыпая тычками палок — будто он лягушка, неосторожно выпрыгнувшая слишком далеко от своего болота. Он мог бы двинуться в ответ, подставиться — позволить им по неосторожности насадить его на кол. Но в итоге он этого не делает. Хотя, возможно, стоило бы. Вместо этого Астарион осторожно, почти на цыпочках, делает шаг вперёд — через распахнутую дверь — и замирает уже внутри клетки. Слова здесь ему не помогут. — Полагаю… у тебя нет любимого ласкового имени? — всё же выдавливает он, лицо сведено, тело напряжено до предела. Медведь рычит — глухо, оглушительно, так, что этот звук пронизывает каждую клетку тела Астариона и на краткое мгновение гасит гоблинский хохот, прежде чем тот вспыхивает вновь. — Можем перебрать варианты, а ты выберешь, — шепчет Астарион. Он медленно пятится влево, пока плечо не встречает холод камня. Затем прижимается к стене так тесно, что ещё одно усилие — и она уступит, пропустит его сквозь себя. Вампир скользит вдоль кладки, ощущая, как тонкие нити вышивки цепляются за шершавую поверхность. Шаги его мелки и выверены; временами он и вовсе замирает, и тогда мёртвое, ледяное сердце словно подступает к самому горлу — всякий раз, когда взгляд медведя задерживается на нём чуть дольше, чем прежде. Гоблины заходятся в восторженном вое, раззадоренные его нервозностью. Их становится всё больше — они сгрудились у решётки, жадно вглядываясь внутрь, выжидая миг его скорой гибели. И всё же, после долгих осторожных шагов, он находит себе место в углу клетки, там, где сходятся стены. Астарион медленно оседает на холодный пол, и на его губах проступает тень горькой усмешки. Этот угол почти не даёт укрытия. Гоблины правы: медведи не славятся милосердием. Зверь скорее будет пожирать его заживо, чем подарит быструю смерть, а вампирская природа лишь продлит его мучения. И потому Астарион сжимается в комок — колени подтянуты, руки прижаты к груди, жалкая защита против существа, во много раз превосходящего его размером. Астарион никогда не питал склонности к книгам о природе — и теперь с запоздалым сожалением понимает, как мог бы перелистывать их в библиотеке Касадора в те редкие часы, когда ему удавалось снискать благосклонность хозяина. Он не знает, следует ли смотреть на зверя: удержит ли его взгляд медведя на расстоянии или, напротив, станет молчаливым вызовом. В конце концов он всё же смотрит. Следит глазами за тяжёлой тушей, бродящей по клетке. Лучше знать, когда придёт смерть, чем закрыть глаза и встретить её внезапно. Сделать он всё равно ничего не может. Без оружия его единственная защита — клыки, но против медведя это смехотворно. Его разорвут прежде, чем он успеет прокусить шкуру. Жаль лишь, что таких существ нельзя соблазнить так же, как всех прочих, кого ему доводилось покорять. В конце концов гоблинам наскучивает отсутствие крови. Сула отсылают прочь из загона — к его настоящим обязанностям, а мелкие, быстро утратив интерес, возвращаются к прежней забаве, вновь тыча палками в варгов по ту сторону стены. Время тянется мучительно медленно, когда смерть находится всего в нескольких шагах. Останься он один, Астарион сумел бы переждать это время в медитации. Он провёл годы наедине с собственными мыслями, и эта клетка куда просторнее тех гробов и усыпальниц, в которых Касадор держал его взаперти. Вот только Касадор никогда не вынуждал его делить тесное пространство со зверем. «И что толку будет от этого милого личика, если мы его изуродуем?» И потому Астарион не может ни погрузиться в медитацию, ни позволить себе отдых. Ему остаётся лишь сидеть и ждать. Сквозь вечер. Сквозь ночь. Сквозь утро. И снова. Не сводя взгляда с медведя, что бродит перед ним, — даже когда зверь на несколько часов укладывается спать, а затем вновь пробуждается с глухим, хриплым фырканьем. — Ах, не обращай на меня внимания, дорогой… — не выдерживает он однажды ночью, едва слышно, почти беззвучно шепча слова самому себе. — Спи спокойно, я посторожу. Уши медведя едва заметно дёргаются во сне.