Часть 2

Скрежет металла о камень вырывает Астариона из вязкой полудрёмы и возвращает в реальность. Он замирает, словно окаменев. Чёрт побери… он так долго держал себя в напряжении, что, сам того не заметив, на краткий миг соскользнул в подобие медитации. Стиснув зубы и ощущая, как по телу пробегает тонкая, тревожная дрожь, Астарион ищет взглядом своего невольного соседа по клетке. Медведь уже следит за ним — его тяжёлый взгляд прикован к ноге вампира, вернее, к миске, которую Астарион лишь теперь замечает, прижатой к своей стопе. Он невольно морщится при виде содержимого. Даже будь его желудок способен принимать обычную пищу, с этим он бы не справился. В миске колышется черпак густой, бурой жижи — налитой в посуду, из которой, судя по её виду, кормили не раз и ни разу не удосужились вымыть. Астарион с той же брезгливой гримасой переводит взгляд на медведя, и на его губах проступает тонкая, язвительная улыбка. Он медленно отталкивает миску носком сапога — и чтобы убрать её с глаз долой, и чтобы не позволить собственной ноге стать добычей, если зверь вдруг решит, что эта порция предназначалась вовсе не ему. — Не совсем в моём вкусе, но старание я оценил, — произносит он и тут же, вздрогнув от рычания, глухо ударяется затылком о стену. Лишь спустя несколько тягучих, напряжённых минут Астарион позволяет себе чуть расслабиться и тихо добавляет: — Знаешь, дорогой… тебе бы не помешало поработать над выражением эмоций. Зверь поднимаясь на лапы, отвечает глухим, тяжёлым урчанием. Он медленно надвигается, и Астарион сжимается, подтягивая к себе руки и ноги так близко, как только может — лишь затем, чтобы выдохнуть с тихим облегчением, когда медведь вдруг переводит внимание на отвергнутую им миску. Вскоре он уже зарывается в неё мордой, толкая посудину по полу, пока язык выскребает её до дна. Астарион приходит к выводу, что медведи куда менее привередливы, чем люди. И, по правде говоря, этому зверю не приходится выбирать. Остаётся лишь считать удачей то, что из двух возможных источников пищи он выбрал не самого Астариона. Дни перетекают один в другой, теряя границы, и Астарион отмечает их лишь по смене гоблинского караула. Первая, Вторая и Третья появляются не ежедневно, но достаточно часто, чтобы вскоре пол его клетки оказался усыпан мелкими камешками. Они упражняются в меткости, швыряя их в медведя; слишком тупы, чтобы попасть в более мелкую фигуру вампира — хотя усердия им не занимать. В такие дни зверь ревёт с особой яростью. И хотя этот рёв звенит в ушах Астариона, он ловит себя на том, что ждёт: вдруг однажды кто-нибудь из троицы осмелеет подойти достаточно близко — в предел досягаемости когтей. В последующие дни ему приносят ещё две миски бурой жижи — всего три «приёма пищи» за двенадцать дней. Всё съедено… но не им. Напротив, с каждым днём голод лишь крепнет: дёсны ноют, сводя тягучей болью, а пальцы едва заметно подрагивают от нестерпимого желания охотиться. Во Вратах Балдура он находил этому применение — с людьми куда легче играть, когда их губы на вкус отдают медовыми плодами, даже если Касадор ни разу не позволил ему насытиться ими по-настоящему. Здесь же разуму не за что уцепиться. Лишь неотступный, грызущий изнутри голод, заставляющий Астариона до боли стискивать зубы. — Думаешь, ты выше нас? — однажды рявкает Бирка, когда он в очередной раз с явной брезгливостью отворачивается от поданной еды. — Безусловно, — отзывается он с холодной невозмутимостью. — В следующий раз попробуй задать вопрос пооригинальнее. — Мы скармливаем варгам эльфийские части, — бросает она с хищной усмешкой. — Ноги, руки, туловища — всё идёт в ход. Если медведь тебя в ближайшее время не сожрёт, найдётся тот, кто это сделает. Вампир фыркает. Раздаётся резкий, неприятный лязг, и оба обитателя клетки вздрагивают, лишь спустя мгновение понимая, что это всего лишь миска с грохотом ударилась о камень. Она катится по полу, размазывая по нему бурую жижу, пока, наконец, не замирает, едва заметно подрагивая. Астарион лениво поднимает голову, встречая сквозь прутья кривую ухмылку Бирки. — Будешь слизывать это с пола, когда проголодаешься как следует, — бросает она, прежде чем развернуться и уйти. Астарион приподнимает бровь, глядя на медведя. — Надеюсь, ты не собираешься это есть. Обслуживание явно не дотягивает до наших стандартов. Медведь отвечает глухим рыком, и, хотя Астарион никогда не отличался особым даром понимать животных, этот звук он без труда принимает за вполне однозначное согласие. Между ним и зверем, похоже, начинает выстраиваться странное, почти негласное взаимопонимание. Однажды он решается проверить это, наконец вытягивая ноги и едва слышно морщась, когда мышцы откликаются глухим протестом после долгой неподвижности. Медведь поворачивает к нему голову; фыркает — и вновь возвращается к своей ленивой дремоте. Так Астарион отвоёвывает для себя чуть больше пространства в клетке. Как выясняется, его прежние вылазки в канализации и нынешнее пристанище роднит не только мрак и сырость. Это сходство обнаруживает себя однажды в тихом шорохе, пробегающем по полу: нечто юркое проскальзывает сквозь прутья, привлечённое разлитой пищей. Два столетия научили его одному: повадки крыс предсказуемы. И потому Астарион отслеживает эту с холодной, почти хищной точностью — слюна наполняет рот, ноздри едва заметно раздуваются, ловя запах. Голод обнажает чувства, доводя их до предельной остроты. Увы, он здесь не единственный охотник. Зато единственный, кто связан — и потому добыча гибнет под тяжёлым ударом лапы, а не в отчаянном броске того, кто уже стоит на грани голодного безумия. Крысу с размаху швыряет о стену; она гибнет мгновенно, и обмякнув, тут же исчезает в пасти зверя. Кости грызуна хрупки, и под тяжёлой медвежьей челюстью они трещат, как сухие листья, смятые в детской ладони. Астарион опускает взгляд, не желая ещё сильнее разжигать голод, наблюдая чужую трапезу. Вместо этого он тянет верёвки на запястьях, сосредотачиваясь на грубом трении, и изо всех сил старается не замечать запах крови, густо разлитый в воздухе. Его внимание вновь привлекают звуки зверя. Тот тяжело мерит клетку шагами, каждый отдаётся глухим, вязким гулом; крыса давно исчезла, и из его пасти вырываются хриплые, фыркающие выдохи. — Что? Крыса не пришлась тебе по вкусу? — резко бросает Астарион. Раздражённый, он дёргает верёвку, сквозь стиснутые зубы перенося тянущую боль в запястьях. При Касадоре всякое проявление воли глохло — оставались лишь жалкие обрывки мольбы, и те тонули, стоило хозяину приступить к трапезе. Но теперь, когда его власть больше не стягивает ни тело, ни разум, недовольство Астариона впервые за долгое время поднимается на поверхность — уже не просто тенью, скользящей по лицу. — Чёрт! Я ведь не просился сюда! — срывается он, голос обрывается на злой ноте. — Но, право, что я вообще теряю? Дорогое вино, купленное каким-нибудь смазливым мальчишкой в таверне… Астарион запрокидывает голову; веки опускаются, скрывая взгляд. И почти неслышно шепчет: — Будто мне вообще было позволено наслаждаться хоть чем-то из этого. Он слышит, как зверь приближается, тяжело ступая всё ближе, и, быть может, лишь мысль о том, что нельзя растрачивать последние силы, удерживает его от того, чтобы сжаться от страха, когда расстояние между ними почти исчезает. — Осторожнее, — бросает он, когда медведь тяжело опускается рядом. — У меня тут достаточно камней и меткость куда лучше, чем у этих гоблинов. Но в его словах почти нет настоящей угрозы, и Астарион невольно обмякает, оседая спиной к стене; его ноги оказываются так близко к зверю, что стоит лишь едва заметно сместиться — и они коснутся друг друга. Одна крыса — верный знак, что в подземельях есть и другие, и не проходит и недели, как появляется ещё одна. Она шмыгает по углам, прячется в тенях, подбирая крошки, которые падают с губ Бирки. Долгие дни она держится в стороне от клетки Астариона, оставляя на его лице неизменную, тягучую тень раздражения. Он проводит целые дни в напряжении, губы беззвучно расходятся в оскале всякий раз, когда крыса подбирается слишком близко — мелькает меж прутьев клетки и тут же исчезает, чтобы снова шнырять у ног Бирки. Это почти унизительно — дойти до того, что биение крошечного сердца звучит в его ушах, как глухие раскаты грома. Желудок сводит от голода — час за часом, день за днём, утро перетекает в сумерки. И жажда в Астарионе лишь растёт. В тот день, когда медведь наконец ловит вредителя, Астарион подаётся вперёд резким, почти судорожным движением; связанные руки вытянуты до предела, на сколько позволяют путы, — и он невольно замирает перед зверем, словно нищий, протягивающий ладони за подаянием. Крыса визжит. Её хвост прижат лапой, она дёргается, тщетно пытаясь вырваться, когда медведь склоняет голову, чтобы подхватить добычу зубами. — Ты не… ты не был бы так любезен одолжить это мне? — сбивчиво выговаривает Астарион. Медведь поворачивается к нему. — Я бы, разумеется, вернул! Возможно, слегка подсушенным, но, полагаю, твои вкусы не столь изысканны. «Разве я не говорил тебе, мальчик мой? Что ты опустишься до того, чтобы просить подобную мерзость». Раздаётся едва различимый хруст, и крыса безвольно обмякает в челюстях зверя. Медведь глухо рычит, а Астарион с усилием сглатывает подступившее разочарование. В городских переулках Астарион — подлинный хищник, уверенный и беспощадный. Здесь же он — лишь беспомощный свидетель, обречённый на голод и томительное желание в клетке, где ни красота, ни обаяние не имеют ни малейшей ценности. Астарион смыкает веки и медленно склоняет голову. Он уже не просит — лишь замирает в этом жесте, похожем на молитву. Но здесь некому внимать его мольбам. Он стискивает зубы и сжимает руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Он чувствует, как массивная туша, покрытая густой шерстью, задевает его бок. Вампир резко вскидывает голову — и его взгляд падает на брошенную на полу крысу. Мгновение — и мысль обрывается. Он уже не думает. На коленях, с связанными руками, он ползёт вперёд — жалкий, почти унизительный силуэт — пока не склоняется над телом, сжимая мёртвую крысу в дрожащих пальцах. Он подносит её к губам. Кусает. — Мх… Боги, он умирал от голода. Он вцепляется в крысу с отчаянной жадностью, пальцы стискиваются до хруста костей; держит её так, словно в любой миг у него могут отнять эту скудную добычу. Вкус крысы до боли знаком — густой, тяжёлый, омерзительно вязкий — и стоит Астариону закрыть глаза, как он вновь оказывается перед Касадором: ничтожный отпрыск, благодарный своему хозяину. Астарион пьёт, жадно, торопливыми глотками, пока не остаётся почти ничего; тогда он начинает высасывать последние капли. Веки дрожат, когда кровь иссякает, когда попытки выжать ещё хоть немного оборачиваются лишь ощущением шерсти на кончике языка. Он выдёргивает крысу из зубов, медленно облизывает губы, затем скованными руками стирает следы с лица, перенося их на те участки кожи, до которых способен дотянуться. Следующие вдохи сбивчивы; по телу пробегает дрожь от внезапного прилива сил, и лишь затем он постепенно расслабляется — мысли впервые за многие дни становятся яснее. Здесь нет Касадора. Лишь взгляд лесного зверя, молча наблюдающего за ним. Тот делает три тяжёлых шага вперёд. — Знаешь, дорогой, это даже лучше моей прошлой трапезы, — лениво замечает Астарион, разглядывая крысу и бережно снимает с неё паутину кончиками пальцев. — От шерсти вечно тянет городской канализацией… Пожалуй, нам стоит быть благодарными хотя бы за то, что она вообще сюда добралась. Он протягивает крысу вперёд и разжимает пальцы, позволяя ей упасть перед своим соседом по клетке. Тело с глухим стуком ударяется о камень — высохшая оболочка, в которой от крови остался лишь тонкий след на зубах вампира. Медведь осматривает остатки, водя мордой по шерсти. Он поднимает взгляд — и в его глазах мелькает нечто такое, от чего Астарион вдруг чувствует себя неловко. — Прости, дорогой, — отвечает он на этот взгляд. — Где мои манеры? Моё имя — Астарион. Что за жалкое представление. Нежить — с свалявшимися, потускневшими волосами, в испорченной одежде и кожей, покрытой въевшейся грязью. Даже Касадор скривился бы при виде такого зрелища. Но звери — не люди. И, похоже, медведя это не волнует. Он снова опускает голову, подхватывает крысу зубами и глотает целиком. Зверь трясёт головой, высовывая язык, и Астарион фыркает. — Всё ещё не по вкусу? — лениво усмехается он. — Осмелюсь заметить, я куда приятнее на вкус, и, признаться, удивлён, что ты до сих пор не попытался это проверить. Возможно, даже медведь достаточно умен, чтобы понять, сколь невыносимо скучной была бы его медленная смерть без красивого лица перед глазами. Право слово… Астарион обмякает, лениво прислоняясь к ближайшей стене, на время удовлетворённый. В его лице проступает тень показной обиды; он едва заметно поджимает губы, бросая взгляд на зверя, устроившегося неподалёку. — Мои ночные занятия, возможно, далеки от респектабельности, — произносит он с тихой иронией, — но даже у меня находятся претензии к этому заведению.