Часть 18

Десять месяцев спустя Астарион дышит. Его дыхание не видно в воздухе — он сам холоден, как окружающий его иней. Вокруг вздымаются облачка ледяной пыли; ветви и листья, застывшие неподвижно на долгие дни, теперь резко вздрагивают под стремительным движением Астариона. Кристаллы инея срываются вниз, цепляются за его ресницы, пока он не смаргивает их прочь. Его шаги почти бесшумны на снегу. Белый покров здесь тонок, лишь лёгкая хрустящая пудра под сапогами. Звук есть — но это не имеет значения. Он не единственный хищник в этих лесах. Где-то справа глухо ударяют о землю тяжёлые лапы, раздаётся низкое, напряжённое рычание. Стоило бы Астариону повернуть голову — и он увидел бы сквозь деревья зверя, которому нет нужды обходить валуны и кусты; зверя, способного проламываться сквозь них напрямик. Астариону нет нужды скрывать собственное присутствие, когда внимание добычи уже приковано к другому охотнику. Конец неизбежен. Раздаётся тяжёлый удар, испуганный вскрик, а затем — хруст ломающихся костей. Мгновение спустя олень вываливается прямо ему навстречу: бедро раздроблено, движения искалечены. Астарион бросается вперёд, валит его в снег, впиваясь клыками в шею, и кровь тёмными каплями растекается по белизне. Её тепло почти обжигает горло — слишком яркий контраст с пронизывающим зимним холодом. Но Астарион всё равно пьёт, жадно втягивая кровь и ощущая, как сердце зверя сначала сбивается, замедляется… а потом затихает совсем. Голод, подбиравшийся к нему последние дни, наконец отступает. На краю зрения вспыхивает золото, и мощный всплеск магии сотрясает снег даже на самых высоких ветвях. А когда Хальсин выходит из-за деревьев, снежная пыль оседает в его волосах. Астарион отстраняется от туши оленя, и его перепачканные кровью губы изгибаются в ухмылке. — Вижу этот взгляд. Ты жалеешь, что на месте оленя был не ты. Хальсин смеётся. Опустившись рядом, он достаёт нож и быстро принимается разделывать добычу, подготавливая её к перевозке. — Я благодарен хотя бы за то, что мы можем использовать всё, что способно дать это животное. А то, что не пригодится нам, достанется лесу, — в его голосе звучит лёгкая насмешка. — Каковы бы ни были мои вкусы. И дело не только во вкусах Хальсина, но и Астариона тоже. Вампир уже успел привыкнуть к этой густой, насыщенной крови. Кормление само по себе стало чем-то интимным. Почти уязвимым. Эмоциональным. А иногда — и вовсе слишком похожим на секс. Но с тех пор как подступила зима и их путь увёл их всё дальше на север, прочь от цивилизации, Хальсину всё чаще приходилось беречь собственную кровь. Нельзя было позволить друиду ослабеть теперь, когда вокруг почти не осталось ни тепла, ни привычного уюта. Особенно сейчас, когда Глубокозимье уже дышало им в затылок. Астарион поднимается на ноги. Проводит большим пальцем по груди, собирая кровь, попавшую на доспех, и медленно слизывает её. Теперь на нём лёгкая кожаная броня — куда более подходящая эльфу, который успел освоить клинок не только на уровне инстинктов. Его рубашки — обе — аккуратно убраны на дно сумки и теперь служат Астариону совсем иной цели во время отдыха. И если Астарион, пусть и не без постоянного недовольства, всё же приспособился к жизни в дороге, то Хальсин приспособился к самому холоду. Его привычные одежды друида обзавелись длинными рукавами и плотной замшей, удерживающей тепло, хотя скрыть под ней его массивную фигуру всё равно невозможно. А вместо листвы на плечах теперь лежит тяжёлый мех. Астарион прекрасно помнит ту охоту — как кровь ударила в голову лёгким хмелем, почти пьянящим теплом, и как смех сам собой начал рваться наружу. Хальсин поднимается, подхватывает оленя за передние и задние ноги и одним движением забрасывает тушу себе на плечи. Астарион тут же пристраивается рядом, пока они идут обратно по собственным следам. Найти дорогу нетрудно: если отпечатки ног вампира исчезнут под снегом уже через несколько часов, то следы медведя останутся здесь ещё на долгие дни. Они возвращаются в молчаливый лагерь — к почти погасшему костру и пустоте, в которой больше нет ни одного спутника. Прошло уже четыре месяца. И хотя Астарион ни за что не признался бы, что скучает по ним, Хальсину он всё же сказал: когда всё закончится, ему хотелось бы снова увидеть их друзей. После воссоединения — уже без головастиков — Астарион и Хальсин отправились на север по Длинной дороге, провели последнюю тёплую ночь в «Нортшилд-хаус» в Триборе, а затем свернули на восток, прочь с тракта, следуя вдоль реки Сурбрин в поисках места, где можно было бы перебраться через неё. Когда ударили холода, а река становилась всё шире по мере приближения к Бескрайним болотам, заброшенная рыбацкая хижина стала для них убежищем — местом, где они ждали, пока лёд достаточно окрепнет для переправы. Здесь Астарион больше не боится солнца так, как боялся в первые недели после исчезновения головастика. Дни коротки, а ночи тянутся бесконечно долго. Ему почти не приходится скрываться от солнечного света; он уходит в транс вместе с Хальсином, когда вокруг темно, и просыпается уже в новой ночи. Астарион успел слишком хорошо узнать сияние луны. Когда они только добрались до берегов реки, вода всё ещё тяжело текла мимо — медленная, скованная широкими пластами льда. Это было две декады назад. Год выдался на удивление тёплым, и хотя воздух давно стал колючим от холода, а снег укрыл землю, настоящая зима всё ещё не наступила. По крайней мере, так считал Хальсин. Для Астариона же она уже была здесь. Всё вокруг замерло. Затихло. Река покрылась льдом, заперев под собой чёрную воду. Хальсин, однако, придерживался иного мнения. Именно он сейчас упирается сапогом в лёд у берега, наваливаясь на него всем весом. Ничего не трещит. Ничего не ломается. Но Хальсин всё равно остаётся недоволен. — Лёд ещё слишком тонкий, — объясняет он. — Нас бы не унесло течением, но вода подо льдом всё ещё слишком близко к поверхности. Плечи Астариона устало опускаются. Путешествие далось им нелегко. Извилистая Вода, переправа у Даггерфорда, река Дессарин… каждое препятствие оказывалось мучительным и изматывающим — тем, с чем вампирское отродье в одиночку никогда бы не справилось. Было болезненно заново вспоминать собственные ограничения после исчезновения головастика. Место Астариона в этом мире всегда оставалось странным. А теперь, когда поводок прежнего хозяина больше не удерживал его в подземельях и переулках Врат Балдура, ему потребовались месяцы, чтобы привыкнуть к этой свободе. Смерть Касадора от руки самого Астариона не только освободила его — она выжгла из памяти и сам шёпот его слов. Они больше не звучали в ушах; их место заняли собственные мысли Астариона и тихая поддержка Хальсина. Теперь лишь во сне Касадор всё ещё мог дотянуться до него. Кошмары, в конце концов, куда труднее изгнать, чем простые воспоминания. Но месяцы шли, и они становились всё реже. Астарион привык просыпаться навстречу улыбке Хальсина, а не панике, впивающейся когтями в грудь. Теперь в его груди жило и другое чувство. И Астарион прекрасно знал, что это такое. Он слишком хорошо знал самого себя. Он наблюдает, как Хальсин снова проверяет лёд — на этот раз уходя на несколько шагов дальше от берега. И делает он это вовсе не ради себя. Ради Астариона. От этого в груди разливается сладкая, почти болезненная тяжесть. — Я люблю тебя, — говорит Астарион. За последние месяцы эти слова стали даваться ему удивительно легко. Почти так же легко, как улыбки, которые он теперь дарил Хальсину. Вернувшись со льда, друид подходит ближе, берёт ладонями лицо Астариона и мягко целует его. — Ещё одна декада, сердце моё, — обещает он прямо у его губ и целует снова. Их путь лежит на север, туда, где, по слухам, живёт старая архидруидка из Семерых Херревана — та, что выращивает жизнь среди Высоких Льдов, в местах, где ей не должно быть места вовсе. А если разговоры становятся тише — почти шёпотом, который можно вытянуть лишь за золото, — тогда упоминают и её возлюбленного: вампира, живущего там, где солнце никогда не заходит. — Дорогой, я начинаю подозревать, что тебе просто хочется оставить меня в той хижине исключительно для себя, — замечает Астарион, пока Хальсин помогает ему подняться по берегу. У костра огонь уже снова разгорелся в полную силу. Пламя бросает тени на их тела и приятно греет руки Астариона, когда он лениво водит пальцами над жаром. Он устраивается на земле, прислонившись к большому валуну, пока Хальсин занимается мясом, которое они принесли с охоты. А после — под мирный треск огня и запах готовящейся еды — Астарион, как и всегда, занимает себя изучением карты. Толку от этого, впрочем, немного — за два столетия ландшафт Фаэруна изменился до неузнаваемости. — Мне нужно новое масло. И не для того, о чём ты подумал, извращенец, а для волос. На севере такой сухой воздух — просто ужас. Как думаешь, в Несме вообще завозят что-нибудь подобное? — Несме уже больше десяти лет лежит в руинах. — Правда? — Астарион снова склоняется над картой, пока Хальсин не протягивает руку и не касается пальцем названия на свитке. Гораздо севернее. Путь длиннее на несколько дней — а то и на целую декаду. — «Сеттлстоун»? Значит, теперь мы идём туда? — Регхедмены, осевшие там, всё ещё кочуют вместе с оленьими стадами. Я надеюсь, кто-нибудь из них слышал о друиде, которого мы ищем. — Хальсин делает короткую паузу. — И, возможно, там найдутся твои масла. — И новая карта. Это будет уже четвёртая карта. Фаэрун оказался слишком огромен, и каждая из них годилась лишь для очередного отрезка пути. Та же, что Астарион сейчас сворачивал, почти ничего не рассказывала о землях, лежащих дальше к северу. Он вздыхает и поднимает взгляд к луне, всё ещё высоко висящей в небе. Прошли часы — почти вся ночь, — а она едва сдвинулась. Лунный свет отражается от снега, окутывая всё вокруг мягким голубым сиянием, которое Астарион может почти принять за солнечный свет. Пока что это самое близкое к солнцу, что у него есть. Но однажды Астарион снова почувствует дневное тепло на коже. — Ну что, пойдём в транс, дорогой? — всё же спрашивает он. Рыбацкая хижина, в которую они возвращаются, пустовала задолго до их появления. Дверь перекосилась на петлях, а дыры в крыше пришлось кое-как латать. Но Астарион был искренне рад хотя бы тому, что внутри не пахло рыбой. Вместо этого лагерь теперь хранил запах Хальсина — достаточно сильный, чтобы отпугивать падальщиков. Они начинают раздеваться. Пальцы Астариона привычно и быстро справляются с одеждой: развязывают шнуровку, расстёгивают ремни, освобождая их обоих от слоёв ткани, пока они не остаются обнажёнными. И тогда Хальсин тут же притягивает его ближе, чтобы поцеловать. Возможно, эта ночь… не для очередных грязных удовольствий. — Я люблю тебя, — тихо говорит Хальсин, прижимаясь лбом ко лбу Астариона. Тот крадёт эти слова поцелуем, а затем нехотя отстраняется, чтобы натянуть рубашку. Ту самую. Старую — ещё из времён до Хальсина, — но теперь с аккуратно подшитыми манжетами, которые Астарион когда-то починил собственными руками. Теперь ткань пахнет Хальсином — всеми днями, всеми декадами, всеми месяцами, что Астарион провёл, обвившись вокруг него. И сейчас он делает то же самое: ложится рядом, чувствуя тепло Хальсина под боком, и медленно позволяет себе соскользнуть в транс. Десять месяцев привычки лишь крепче связали их друг с другом; превратили всё между ними в осторожный танец доверия и уступок. Верёвка, за которую Астарион когда-то цеплялся с таким отчаянием, давно исчезла — её сменила ладонь Хальсина в его собственной. Астарион знает, как откликается на его прикосновения каждый дюйм кожи Хальсина. И Хальсин знает о нём то же самое. И во сне. И в близости. Иногда эта близость становится грубой и жадной — Хальсин берёт его, позволяя Астариону оставлять царапины на своей коже в обмен на удовольствие, которое дарит ему сам. А иногда — медленной, тягучей до безумия, такой мучительно неспешной, что у Астариона выступают слёзы. А сон… сон — это ровное движение груди Хальсина и тяжёлый стук его сердца у самого уха. Это его вечное тепло. И то, как даже во сне тело друида всё равно ищет Астариона рядом. И потому, когда посреди дня Хальсин просыпается, призывает магию и принимает звериный облик, а затем тяжело устраивается рядом с ним, выпуская низкое фырканье… Астарион даже не шевелится. Лишь сонно прижимается и к этой форме Хальсина тоже.