Часть 17

— Так вот на что ты тратишь своё время? Трахаешься и вырезаешь деревяшки? — Помимо прочего — да. Тифлинги снялись с места ещё на рассвете: старшие кривились от лёгкого похмелья и с мрачным терпением выслушивали распоряжения Зевлора. Астарион едва ли вообще обратил бы внимание на их отъезд, если бы те вновь не решили осыпать Хальсина благодарностями. Они с друидом как раз выбрались из неглубокой речушки, где смывали с себя следы прошедшей ночи, — прямо в шумный водоворот лагерной суеты. Но вскоре телеги покатились прочь, и Астарион искренне надеялся, что полученной форы хватит, чтобы их пути больше никогда не пересеклись. Теперь в лагере осталась лишь куда более тихая суета: спутники собирали палатки и затаптывали догорающие костры. Астарион и Хальсин, которым прошлой ночью постель так и не понадобилась, могли спокойно наслаждаться обществом друг друга. И хотя Хальсину достаточно одного-единственного зова, чтобы вновь броситься кому-то на помощь, пока выдалась свободная минута, он занялся резьбой по дереву. Сам же Астарион пока не испытывал никакого желания проникаться духом походной жизни. Он бродил по краям лагеря, пытаясь представить себя рядом с Хальсином в этих непривычных условиях, пока наконец не подошёл к друиду и не плюхнулся на бревно рядом с ним, разглядывая его работу. — Тебе стоит осторожнее выбирать увлечения, дорогой. Возраст настигает даже эльфов, — насмешливо замечает Астарион. Хальсин уверенно ведёт ножом по дереву, привычно вырезая что-то из куска древесины, хотя пока ещё невозможно понять, что именно должно получиться. — Думаю, мы с тобой куда больше похожи, чем кажется, — Хальсин кивает на вещи у Астариона на коленях. — Занятые руки помогают успокоить разум. Астарион опускает взгляд на рубашку, лежащую у него на коленях. В пальцах у него игла и катушка ниток. С тем жалким количеством вещей, что принадлежали ему, собрать сумку было почти машинальным жестом. А вот доставать оттуда испорченную одежду — уже нет. И всё же Астарион сам потянулся за ней и теперь сидел, крепко стиснув ткань в пальцах, будто не желая выпускать. Наконец он недовольно поджимает губы. — Ты только посмотри на это! — Астарион поднимает рукав и машет им перед Хальсином. Кружево на манжете уже невозможно узнать. Оно болтается на ветру, расползаясь по коже, словно лоза, ползущая по стене. — Эту отделку уже не спасти. Придётся распарывать кружево и подшивать всё заново. — Тебя это расстраивает? — О, даже не знаю, — театрально вздыхает Астарион. — Раньше я делал это по необходимости. Низшим отродьям не выдают десятки смен одежды. Но сейчас… мне вовсе не обязательно это чинить. — Но тебе хочется. Астарион поддевает один из торчащих швов, тянет за нитку и наблюдает, как та распускается всё дальше. Затем коротким движением запястья обрывает её. — Да, — тихо признаёт он и снова опускает взгляд к рукавам. Тишина между ними оказывается удивительно уютной. И всё же Астарион слишком любит звук собственного голоса — и, похоже, не он один, — поэтому вскоре вновь нарушает молчание, лениво перекатывая слова на языке и наслаждаясь тихими смешками Хальсина рядом. — Когда-то в таверне «Эльфийская песнь» подавали превосходных кальмаров. Хотя, признаться, это было лет двести назад… ещё в те времена, когда мода Верхнего города была вызывающе безвкусной даже по моим меркам. — Как думаешь, Шэдоухарт недолюбливает меня из-за вампиризма? Или потому, что после всех стараний, вложенных в её причёску, я затмил её за одно мгновение? Да… пожалуй, всё дело именно в волосах. — …и, видишь ли, я обожаю хороший бархатный ансамбль, но потом его начали завозить кораблями, и всё это стало таким… удручающе обыденным. — Как думаешь, они уже переспали? Его пальцы работают почти так же быстро, как язык: движения не прерываются ни на мгновение, пока он завязывает нитку и ловким движением обрывает лишнее. А затем снова берётся за иглу, пропуская её сквозь белый хлопок. Вскоре он уже принимается за второй рукав. — Между ними столько напряжения… И какая жалость, право слово — они оба такие очаровательные! — Знаю, ты не поклонник цивилизации, дорогой, но тебе бы понравились пьяные молодые патриары. Они всю ночь голышом плещутся в фонтанах. Чудесное зрелище… — А этот Уилл такой юный. Совсем ребёнок. Астарион стряхивает с пальцев налипшие нитки и переводит взгляд на Хальсина. На лице эльфа играет мягкая улыбка — та самая, которую он обращает к Астариону, когда вампир тянется и смахивает древесную стружку с его колен. С самого их знакомства Хальсин казался удивительно спокойным рядом с ним. В нём всё ещё ощущалась стать лидера, человека, безупречно владеющего своим ремеслом, но с тех пор как они покинули Рощу — прошло ведь меньше двух дней — Астарион буквально видит, как напряжение постепенно уходит из его тела. Сейчас он выглядит таким расслабленным. И потому Астарион не может не спросить. Не может не задуматься. Он кладёт ладонь Хальсину на бедро. — Ты жалеешь, что ушёл из Рощи? Хальсин отвечает не сразу. А потом тихо признаётся: — Я… чувствую облегчение. Астарион мягко сжимает его, а затем разворачивает ладонь, позволяя пальцам Хальсина переплестись со своими. Ответ не становится для Астариона неожиданностью, и потому он просто позволяет Хальсину говорить. — Есть ноша, которую я несу уже очень давно. Мысли, сожаления… многое преследует меня веками. Но после ухода из Рощи этот груз стал легче, — тихо произносит Хальсин. — Гниль вырвали с корнем прежде, чем она успела по-настоящему укорениться, и я доверяю воле Отца Дуба — подобное влияние больше не вернётся. Пусть я больше не архидруид, теперь я спокоен за Рощу. — А встреча с тобой, сердце моё, заставила леса расцвести. — Вообще-то, насколько я помню, цвести тут всё заставлял именно ты, — лениво замечает Астарион. Он кивает на поделку в руках Хальсина — кусок дерева, всё ещё слишком бесформенный, чтобы понять, что из него выйдет. — И, между прочим, моя челюсть далеко не такая круглая. — Это утка. — Хм. Он легко толкает Хальсина плечом и, вернувшись к своему шитью, замечает неподалёку Лаэ’зель, наблюдающую за друидом. — Знаешь, меня никогда не застанут в бою с босыми ногами. Противники, конечно, чаще всего полные идиоты, но достаточно одного удачного удара — и останешься без пары пальцев. — А потом Астарион лениво добавляет: — О, привет, дорогая. — В тебе много крови, — заявляет Лаэ’зель. Проигнорировав его предыдущую реплику, она переводит взгляд на Астариона. — Ты сделал правильный выбор. Свою шею я бы тебе не предложила, но раз уж мы союзники, я не потерплю, чтобы ты был слабостью на поле боя. Без пищи ты не останешься. Она удовлетворённо кивает самой себе, явно довольная собственным решением. — Мы должны скоро выступить. Я не намерена дольше терпеть этого гхайкского червя у себя в голове. — О нет, давай задержимся ещё ненадолго. Было бы ужасно нагнать тех тифлингов и случайно сделать какую-нибудь глупость вроде помощи им. Лаэ’зель эта идея, похоже, радует не больше, чем его самого. — Ничего хорошего не выйдет из помощи и́стикам, не способным помочь нам в ответ. Мы должны найти ясли. Очищение заиском избавит нас от этой заразы без нужды блуждать по этим проклятым землям. Её лицо мрачнеет ещё сильнее, и вскоре она возвращается к остальным — вероятно, чтобы в очередной раз напомнить тем, кто особенно нуждается в этом, какова их настоящая цель. Уилл каким-то чудом умудрился закрепить сумку Тава так, чтобы та не мешала добираться до лютни. Гейл роется в вещах Карлах; даже издалека видно, как он морщится каждый раз, когда вытаскивает очередной испортившийся овощ и отбрасывает его в сторону. Некоторые продукты он тут же вручает самой тифлингке — например, картофелину, которая, судя по всему, успела запечься в дороге, пролежав ближе всего к её раскалённой коже. Шэдоухарт стоит в стороне от остальных — исключительно по собственной воле. Она поправляет сначала кольчужную рубаху, затем косу, высвобождая её из-под доспеха. Символы её веры выглядят под солнечным светом столь же чужеродно, как и вампирское отродье. И впервые за долгое время Астарион молчит. Он совершенно не готов ко всему этому. Сколько бы он ни насмехался над сандалиями Лаэ’зель, собственной брони у него нет вовсе. Лишь хлопковая одежда на теле — такая же заимствованная, как и украденный им кинжал, — да ткань, которую он сейчас чинит. У него есть язык. И клыки. И Астарион невольно задаётся вопросом — хватит ли этого. Хальсин, похоже, считает, что да. — Я бы хотел услышать, о чём ты думаешь, любовь моя, — тихо говорит Хальсин. И только подняв на него взгляд, Астарион понимает, что его руки давно замерли. — Я вообще оказался среди этой компании только из-за тебя, — признаётся он. — Хотя, если подумать, выбор у меня всё равно невелик. Либо путешествовать с идиотами, решившими, что взорвать лагерь гоблинов — великолепная идея, либо прятаться по лесам, пока меня не найдёт Касадор. А это уже совсем не в моём стиле. — Подозреваю, тебе и самому понравилось бы взорвать тот лагерь. Астарион фыркает. — О, ещё как! Но ты только посмотри на них. — Он жестом указывает на остальных. — Просто удивительно, что никто до сих пор не лишился конечности. Я пережил два столетия не потому, что бросался в безрассудства, и, признаться, хотел бы протянуть ещё не одно. «Опять слова. Опять болтовня. Вот почему остальные тебя ненавидели». — Я всё ещё слышу его. Касадора, — тихо произносит Астарион. — Головастик держит его влияние на расстоянии, но его голос… нет, скорее воспоминания… никуда не исчезают. Он коротко вздыхает. — Но, дорогой, у нас есть варианты. Хороший кол в сердце способен творить чудеса. А потом, когда всё это закончится… — А потом? Астарион запрокидывает голову, чувствуя на лице солнечное тепло. — Потом я хочу гулять с тобой под солнцем. С удовлетворением Астарион отстраняет от себя рубашку, разглядывая результат своей работы. Край рукава теперь аккуратно подшит, изорванное кружево убрано и заменено простой отделкой. Всё выглядит безупречно: швы почти незаметны. Десятилетия, потраченные на починку собственной одежды, довели его мастерство до совершенства. Он снова опускает рубашку на колени и медленно проводит большим пальцем по рукавам. Будто тяжесть наконец соскальзывает с его плеч — остаётся лежать у ног клочьями белого кружева. Астариону будет не хватать этой вычурности. Той роскоши, за которую он так отчаянно цеплялся. Но… Он переводит взгляд на Хальсина. И улыбается в ответ на его улыбку. — Впрочем, я способен сделать великолепным что угодно, — заявляет Астарион. — Ну что, идём? Он поднимается на ноги, и обрывки нитей почти сразу теряются в земле под его ногами.