Вернутся к фанфику

Часть 2

11 апреля 2026, 21:59
Пятница наступила быстрее, чем Сонхён ожидал. Всю неделю он убеждал себя, что работает с Конхо исключительно ради проекта. Что ему нужны только иллюстрации. Что он не думает о том, как Конхо водит карандашом по бумаге — быстро, уверенно, будто не рисует, а разговаривает с листом. Что ему всё равно на его цитрусовый запах шампуня и на то, как он смеётся — громко, заливисто, запрокидывая голову. Всё это было неправдой. Сонхён прекрасно помнил, зачем он здесь. Чэвон. Слёзы. «Не ищу ничего серьёзного». Этот человек сделал больно его сестре, и он заплатит. Не кулаками — Сонхён не умел драться. Другим способом. Сонхён сблизится с ним, заставит поверить, что они… не друзья, нет, но что-то большее, чем просто партнёры по проекту. А потом — потом он покажет Конхо, каково это — когда тот, к кому ты привык, вдруг исчезает. Или делает больно. Сонхён ещё не придумал, как именно. Но идея уже созревала в голове, пусть и не до конца оформленная. Он пришёл в библиотеку за десять минут до назначенного времени. Это была его привычка — приходить раньше, чтобы никого не заставлять ждать. Он сел за тот же столик у окна, разложил свои конспекты, включил ноутбук. Конхо примчался ровно в пять. Без одной минуты, если быть точным. Сонхён заметил его ещё через окно — Конхо перебегал дорогу, лавируя между машинами, с рюкзаком за спиной и пластиковым стаканом в руке. Он влетел в библиотеку, чуть не сбив с ног пожилую женщину, извинился на бегу, подбежал к столику и рухнул на стул. — Я не опоздал, — выдохнул он, ставя стакан на стол. — Я ровно в пять. Даже на минуту раньше. Смотри. Он показал Сонхёну экран телефона. Там было 16:59. — Я вижу, — сказал Сонхён, отодвигая стакан подальше от своих бумаг. — Что это? — Американо. С сиропом. Хочешь? Я купил два. Конхо достал из рюкзака второй стакан и протянул Сонхёну. Тот не взял. — Я не пью сладкое. — А ты попробуй. — Конхо не убирал руку. — Это ванильный. Ты выглядишь как человек, который пьёт только чёрный и делает вид, что ему нравится, хотя на самом деле хочет чего-то послаще. Сонхён посмотрел на него. Конхо улыбался — не своей обычной широкой улыбкой, а какой-то другой, почти мягкой. В его глазах не было насмешки. Только лёгкое любопытство. — Откуда ты знаешь, что я пью? — спросил Сонхён. — Потому что ты Ом Сонхён, — сказал Конхо, пожимая плечами. — Ты всегда выбираешь то, что кажется правильным, а не то, что хочется. Сонхён не ответил. Он взял стакан. Сделал маленький глоток. Кофе был тёплым, сладким, с привкусом ванили. И это было… не противно. Он сделал ещё один глоток и поставил стакан в сторону. — Неплохо, — сказал он. Конхо просиял. Буквально — его лицо осветилось изнутри, будто Сонхён сказал что-то невероятно важное. — Я же говорил! — воскликнул он. — Ты просто не пробовал нормальный кофе. Весь этот чёрный — он для мазохистов. А жизнь должна быть сладкой. — Жизнь должна быть разной, — возразил Сонхён. — Ну да, ну да, — отмахнулся Конхо, открывая рюкзак. — Сейчас покажу, что я нарисовал за эту неделю. Ты офигеешь. Он вытащил блокнот — не тот, в котором были наброски в прошлый раз, а новый, с плотными белыми листами. И начал переворачивать страницы. Сонхён смотрел. На первой странице был портрет Ли Моннёна — того самого чиновника из поэмы. Конхо изобразил его не злодеем, каким его обычно показывают, а просто уставшим человеком с тяжёлым взглядом. На второй — сцена свидания: Чхунхян и Моннён сидят под деревом, и ветер развевает её волосы. На третьей — момент расставания, и Сонхён не мог оторваться от того, как Конхо нарисовал пальцы Чхунхян, вцепившиеся в рукав возлюбленного. — Это… — начал Сонхён и замолчал. — Что? — Конхо напрягся. — Опять хорошо? Или ты скажешь, что я переборщил с драматизмом? — Нет, — сказал Сонхён. — Это лучше, чем я ожидал. — Ты ожидал, что я нарисую какой-то детский сад? — Я не знал, чего ожидать. Конхо фыркнул, но обижаться не стал. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и принялся пить свой кофе. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Я никогда не любил «Сказание о Чхунхян». В школе мы проходили эту поэму, и я чуть не уснул. А теперь рисую её и понимаю, что там на самом деле много всего. Любовь, предательство, надежда. Только раньше я не вникал. — Потому что ты не умеешь вникать в то, что тебе неинтересно, — сказал Сонхён. — А ты умеешь? — Я умею делать то, что нужно, даже если это неинтересно. Конхо покачал головой. — Это грустно, — сказал он. — Жить так, чтобы всё время делать «нужно», а не «хочется». Ты когда-нибудь делал что-то просто потому, что тебе хотелось? Без причины, без пользы, просто так? Сонхён задумался. И понял, что не может вспомнить. — Это не грустно, — ответил он. — Это называется ответственность. — Ответственность — это когда ты обещал кому-то что-то и делаешь. А когда ты ничего никому не обещал, но всё равно живёшь по правилам… это называется страх. Сонхён поднял на него глаза. Конхо смотрел спокойно, без вызова. Он просто говорил то, что думал. — Ты слишком много анализируешь, — сказал Сонхён. — А ты слишком мало чувствуешь, — парировал Конхо. Они замолчали. В библиотеке было тихо — только шелест страниц да приглушённые голоса за соседними столиками. Сонхён смотрел в окно, за которым темнело небо. Конхо вертел в руках карандаш. «Он не такой, как я думал, — мелькнуло в голове у Сонхёна. — Но это ничего не меняет. Я здесь не для того, чтобы его жалеть». Он отогнал эту мысль. Пока рано. Сначала нужно, чтобы Конхо привык к нему. Чтобы перестал видеть в нём того, кто его недолюбливает. Чтобы начал… доверять. — Ладно, — сказал Конхо вслух. — Давай работать. Показывай, что ты там написал. Я должен понимать, какие сцены мне ещё рисовать. Сонхён подвинул к нему ноутбук. Конхо начал читать — медленно, водя пальцем по экрану, иногда переспрашивая, что значит то или иное слово. Сонхён объяснял. Иногда они спорили о трактовке какой-нибудь сцены. Конхо видел её иначе — более эмоционально, менее академично. Сонхён сначала отмахивался, а потом ловил себя на том, что в некоторых вещах Конхо прав. Время шло. Они не заметили, как стемнело окончательно, и библиотекарь начала обходить залы, вежливо напоминая, что пора закрываться. — Уже? — удивился Конхо, посмотрев на часы. — Блин, мы тут четыре часа просидели. — Почти пять, — поправил Сонхён. — Офигеть. — Конхо потянулся, и Сонхён услышал, как хрустнули его позвонки. — Я никогда так долго не сидел на одном месте. Даже на экзаменах. — Ты не выдержал бы экзамены, если бы не мог сидеть на месте. — А я и не выдерживаю. У меня справка есть, — усмехнулся Конхо. — СДВГ, лёгкая форма. Могу писать экзамены в отдельной комнате и вставать, когда хочу. Сонхён посмотрел на него с новым интересом. Он знал, что Конхо «беспорядочный», но не думал, что у этого есть медицинское объяснение. — Поэтому ты такой? — спросил он. — Какой? — Неусидчивый. — Ага, — кивнул Конхо. — И ещё много какой. Забывчивый, импульсивный, иногда бесячий. Но это не оправдание. Я знаю, что иногда достаю людей. Просто… я не могу иначе. Мой мозг работает по-другому. Он постоянно требует нового, яркого, быстрого. А когда всё спокойно и одинаково — я начинаю сходить с ума. Он говорил это легко, будто речь шла о погоде. Но Сонхён заметил, как его пальцы сжали карандаш чуть сильнее. — Тебе тяжело из-за этого? — спросил Сонхён. Вопрос вырвался сам собой, без расчёта. Просто стало интересно. Конхо удивился. — Не знаю, — сказал он честно. — Я привык. Это же я. У меня нет другой версии себя, чтобы сравнить. Но… иногда я думаю, что если бы я мог просто сидеть на месте и делать уроки, как все, моя мама меньше бы переживала. И учителя не смотрели бы на меня как на проблему. И девушки… Он запнулся. — Девушки что? — спросил Сонхён. — Девушки думали бы, что я могу быть серьёзным. А не просто… развлечением на пару недель. В его голосе не было горечи. Скорее усталость. Такая тихая, привычная, как старая боль, с которой уже научился жить. — Пойдём, — сказал он, закрывая ноутбук. — Библиотекарь уже на нас косо смотрит. Они вышли на улицу. Воздух был холодным и прозрачным, на небе уже зажглись первые звёзды. Конхо застегнул куртку до подбородка и зябко поёжился. — Ты как добираешься? — спросил он. — На метро. — А я пешком. Мне тут полчаса ходьбы. Можно я с тобой до метро дойду? А то одному скучно. Сонхён хотел сказать «нет». Но это был шанс. Чем больше времени они проводят вместе, тем быстрее Конхо привыкнет. Тем быстрее начнёт считать Сонхёна своим. — Ладно, — сказал он. Они прошли мимо парка, мимо круглосуточного магазина, мимо бездомного кота, который грелся на крышке люка. Конхо болтал — о том, что видел смешное видео с собакой, которая танцует под k-pop, о том, что его младшая сестра опять украла его худи, о том, что он хочет научиться играть на гитаре, но «руки не слушаются». Сонхён слушал вполуха. Но почему-то запоминал детали. Сестра украла худи. Видео с собакой. Гитара. — Слушай, — сказал Конхо, когда они дошли до входа в метро. — А ты всегда такой молчаливый? Или только со мной? — Со всеми, — ответил Сонхён. — И тебе не одиноко? Сонхён задумался. Он никогда не чувствовал одиночества. У него были друзья — немного, но верные. Он мог говорить с ними, когда хотел. Но большую часть времени ему нравилось молчать. В тишине было легче думать. — Нет, — сказал он. — Мне хорошо одному. Конхо посмотрел на него странно — с лёгкой завистью, что ли. — А мне нет, — признался он. — Я ненавижу быть один. У меня в голове слишком много шума, и если я один, этот шум меня съедает. Поэтому я везде таскаю с собой наушники. Или звоню кому-нибудь. Или просто иду туда, где есть люди. Лишь бы не слышать себя. Он сказал это и будто испугался собственной откровенности. Быстро улыбнулся, поправил рюкзак. — Ладно, бывай. В понедельник встретимся? В пять, как обычно? — Да, — сказал Сонхён. — Не опаздывай, — бросил Конхо и развернулся. — Это ты не опаздывай, — ответил Сонхён, но Конхо уже не слышал — он переходил дорогу, и ветер доносил обрывки его напевания. Сонхён спустился в метро, сел в вагон и всю дорогу смотрел в тёмное окно. «Он слишком открытый, — думал Сонхён. — Слишком легко рассказывает о себе. Это упрощает задачу. Но почему-то… неприятно». Он потёр переносицу. Неприятно? С чего бы? Ему должно быть всё равно. Конхо — просто цель. Мишень. Инструмент для восстановления справедливости. Но внутри засела какая-то противная тяжесть. Будто он делал что-то не то. «Нет, — сказал он себе. — Я делаю то, что должен. Ради Чэвон». В понедельник Конхо опоздал. Всего на десять минут — это был прогресс. Он влетел в библиотеку раскрасневшийся, с капельками пота на лбу, хотя на улице было холодно. — Я бежал, — выдохнул он, падая на стул. — Правда бежал. Но светофоры подлые. И этот… я забыл дома наушники, поэтому шёл и слушал свой внутренний шум, а он отвлекал, и я чуть не ушёл в другую сторону. Короче, я здесь. Сонхён посмотрел на него. Конхо говорил слишком быстро, жестикулировал слишком активно, а пальцы дрожали — не от холода, от перевозбуждения. — Ты в порядке? — спросил Сонхён. — Ага, — кивнул Конхо. — Просто день был долгий. На истории опять контрольная, я ничего не успел, написал какую-то херню. Потом физра, а у меня плечо болит, так что я сидел на лавке и смотрел, как остальные играют. Скука смертная. Потом меня вызвали к директору за то, что я на прошлой неделе якобы разбил окно в коридоре. Я не разбивал! Оно само треснуло, когда я мимо проходил. Или нет? Может, я случайно задел? Не помню. В общем, он на меня наорал. — Ты не помнишь, разбивал ты окно или нет? — переспросил Сонхён. — Я не специально, если и разбил! — ответил Конхо, разводя руками. — Я вообще не хотел. Сонхён хотел сказать что-то едкое, но вспомнил, зачем он здесь. Ему нужно, чтобы Конхо расслабился. Чтобы перестал защищаться. Чтобы поверил, что Сонхён на его стороне. — Дай мне свой телефон, — сказал он вместо этого. — Зачем? — удивился Конхо. — Дай. Конхо протянул телефон. Сонхён открыл заметки и написал: «Встреча в библиотеке в 17:00, понедельник». Поставил напоминание на час раньше. — Вот, — сказал он, возвращая телефон. — Теперь не забудешь. Конхо уставился на экран. Потом на Сонхёна. Потом снова на экран. — Ты поставил мне напоминание? — спросил он. — Да. — Почему? — Потому что ты забываешь. А я не люблю ждать. Конхо смотрел на него так, будто увидел впервые. Его глаза стали чуть влажными — нет, не от слёз, просто от какого-то внезапного чувства. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — ответил Сонхён, открывая ноутбук. — Давай работать. «Он благодарен за такую мелочь, — подумал Сонхён, пока Конхо рисовал. — Это даже жалко. Никто, что ли, никогда не заботился о нём?» Он отогнал эту мысль. Жалость — не то, что ему нужно. Ему нужен холодный расчёт. Они работали до восьми. Конхо рисовал одну сцену за другой, иногда показывая Сонхёну, иногда стирая и начиная заново. Сонхён правил текст, дописывал комментарии, искал цитаты. В какой-то момент Конхо отложил карандаш и сказал: — Слушай, а можно я тебя нарисую? Сонхён поднял голову. — Зачем? — Тренировки ради. У тебя интересное лицо. Не в смысле красивое или некрасивое, а… выразительное. Я хочу понять, как рисовать такие черты. Ты не против? Сонхён хотел сказать «против». Но это сближало их. Рисование — это интимно. Конхо будет смотреть на него, изучать его лицо. Это укрепит их… связь. Такую, какую Сонхён хотел создать. — Рисуй, — сказал он. Конхо улыбнулся и взялся за карандаш. Следующие десять минут он рисовал, время от времени поднимая глаза на Сонхёна. Он делал вид, что читает, но краем глаза следил за карандашом. — Готово, — сказал наконец Конхо и развернул блокнот. Сонхён посмотрел. Это был не портрет в привычном смысле. Конхо нарисовал его не анфас, а в профиль, но не совсем — будто Сонхён чуть повернул голову, глядя в окно. Линии были резкими, немного угловатыми. Но в этом было что-то… правильное. — Я похож на придурка, — сказал Сонхён. — Ты всегда похож на придурка, — парировал Конхо. — Но это не моя вина, а твоей генетики. Сонхён не улыбнулся. Но внутри что-то ёкнуло. Он не понял, что именно. --- В среду Конхо пришёл раньше Сонхёна. Впервые за всё время. Сонхён даже поднял бровь, когда увидел его — без пяти пять, сидящего за столиком с карандашами и кофе. — Ты рано, — сказал Сонхён, садясь напротив. — Напоминание сработало, — гордо ответил Конхо. — Я теперь с ним как с календарём. Поставил на всё: на встречи с тобой, на тренировки, даже на то, чтобы покормить кота. — У тебя есть кот? — У мамы. Рыжий, толстый, наглый. Игнорирует меня, пока я не открою корм. Назовём его Ом Сонхён. Сонхён посмотрел на него с лёгким раздражением. — Я не рыжий и не толстый. — А наглый? — прищурился Конхо. — Иногда, — признал Сонхён. Конхо рассмеялся — громко, так, что пожилая женщина за соседним столиком обернулась. Сонхён шикнул на него, но Конхо только прикрыл рот ладонью и продолжил давиться смехом. — Ты невыносим, — сказал Сонхён. — А ты знаешь, что я тоже заметил в тебе кое-что? — Что? — Когда ты злишься, у тебя дёргается уголок рта. Вот здесь. — Конхо показал пальцем на свою левую щеку. — Я заметил, когда ты в первый раз пришёл в мою школу и начал на меня наезжать. Ты тогда был зол, но пытался казаться спокойным. А уголок дёргался. Сонхён неосознанно коснулся своего лица. — Не трогай, он сейчас опять дёрнется, — сказал Конхо. — Ты просто не привык, чтобы тебя читали. — А ты привык? — Я привык, чтобы меня не читали. Все думают, что я простой. Громкий, дурашливый, без царя в голове. А на самом деле… — он замолчал, покрутил карандаш. — На самом деле я просто не показываю то, что внутри. Сонхён ждал, что он продолжит. Но Конхо только пожал плечами и взялся за рисунок. — Давай работать, — сказал он. Они работали. Но Сонхён заметил, что сегодня Конхо был тише обычного. Он не болтал без умолку, не перескакивал с темы на тему, не пытался шутить. Он просто рисовал — сосредоточенно, почти медитативно. — Что с тобой? — спросил Сонхён в какой-то момент. — Ничего, — ответил Конхо, не поднимая головы. — Врёшь. Конхо отложил карандаш. Посмотрел на Сонхёна. В его глазах была усталость — не физическая, а какая-то глубинная. — Ты когда-нибудь чувствовал, что ты всем мешаешь? — спросил он. Сонхён не ожидал такого вопроса. — Нет, — сказал он. — А я чувствую. Постоянно. Я громкий — мешаю. Я забываю — раздражаю. Я не могу долго быть на одном месте — бешу. И каждый раз, когда кто-то на меня злится, я думаю: «Вот, опять. Ты всем только мешаешь. Какой от тебя вообще толк?» Он говорил спокойно, без надрыва. Но от этого спокойствия становилось только страшнее. — Мне кажется, — продолжал Конхо, — что если бы я мог просто быть тихим и удобным, как ты, моя жизнь была бы проще. Но я не умею. Я пробовал. Я пытался сидеть смирно, не дёргаться, не перебивать. Это как держать дыхание под водой — сначала терпишь, а потом лёгкие горят, и ты выныриваешь, потому что иначе задохнёшься. Сонхён молчал. Он знал, что должен использовать этот момент. Сказать что-то, что привяжет Конхо к нему ещё сильнее. Что-то тёплое, понимающее. Но слова не шли. — Ты не мешаешь, — сказал он наконец. — Мне, по крайней мере. Конхо поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду — такая хрупкая, что Сонхён испугался. — Правда? — спросил Конхо. — Я не люблю, когда люди опаздывают, — сказал Сонхён. — Но ты стал приходить вовремя. Я не люблю, когда люди трогают меня без спроса. Но ты не трогаешь. Я не люблю громкие разговоры. Но когда ты замолкаешь, почему-то становится слишком тихо. Он сказал это и сам испугался своих слов. Слишком честно. Слишком близко к правде. Это было не в плане. Конхо смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты это серьёзно? — спросил он. — Не бери в голову, — ответил Сонхён, отворачиваясь к ноутбуку. — Давай работать. Но Конхо не стал работать. Он сидел и улыбался — тихо, почти незаметно. И эта улыбка была совсем не похожа на его обычные, громкие, на все тридцать два зуба. Она была маленькой. Личной. И от этого Сонхёну стало одновременно тепло и страшно. Потому что он понял, что его план работает. Конхо начинает к нему привязываться. Скоро можно будет нанести удар. Но почему же тогда в груди так тяжело? В пятницу они встретились в библиотеке в последний раз перед тем, как Сонхёну нужно было уехать к родителям на выходные. — Я не буду рисовать всю неделю, — сказал Конхо, сворачивая свои карандаши. — Только если ты разрешишь мне забрать текст домой. Я хочу сделать пару набросков по сценам, которые мы ещё не разобрали. — Забирай, — сказал Сонхён, протягивая ему распечатанные листы. — Только не потеряй. — Я не потеряю. — Конхо взял листы и бережно сложил их в папку. — Я теперь ответственный. У меня даже напоминание в телефоне есть: «Не потерять текст Сонхёна». Сонхён хмыкнул. — Ты издеваешься? — Ни капли. Смотри. Конхо показал ему экран. Действительно, там было напоминание. И ещё несколько: «Купить молоко», «Позвонить маме», «Не забыть про кота», «Нарисовать Чхунхян в слезах», «Сказать Сонхёну, что он классный». Последнее Сонхён заметил случайно. И его сердце пропустило удар. — Что это? — спросил он, указывая на экран. Конхо быстро убрал телефон. — Ничего, — сказал он, и его уши стали пунцовыми. — Это я так, шучу. Для мотивации. — Ты ставишь напоминания для мотивации? — Ага. — Конхо отвернулся и начал сгребать карандаши в рюкзак с такой скоростью, будто они могли убежать. — У меня странный метод. Не обращай внимания. Сонхён не стал настаивать. Но он запомнил. «Сказать Сонхёну, что он классный». Что это значит? Зачем Конхо напоминать себе об этом? Разве такие вещи не говорят спонтанно? Сонхён чувствовал, что приближается к чему-то, чему не должен позволять приближаться. К чему-то, что нарушит все его планы. — Ладно, — сказал он, вставая. — Я поехал. В понедельник встретимся? — Да, — кивнул Конхо, не поднимая головы. — В пять. Они вышли из библиотеки вместе. На улице было холодно, и Конхо, как обычно, забыл перчатки. Он сунул руки в карманы куртки и поёжился. — Сонхён-а, — сказал он. — Что? — Ты правда думаешь, что я не мешаю? Сонхён посмотрел на него. На его растрёпанные волосы, на покрасневший от холода нос, на этот вечно торчащий из рюкзака скейт-борд. — Ты иногда мешаешь, — сказал он вслух. — Ты громкий, забывчивый и слишком эмоциональный. Но это не значит, что ты должен исчезнуть. Это просто значит, что ты — это ты. И некоторые люди готовы терпеть твои странности, потому что за ними есть что-то ещё. Конхо замер. — Что-то ещё? — переспросил он. — Не знаю, — сказал Сонхён. — Я ещё не разобрался. Он развернулся и пошёл к метро, оставляя Конхо стоять на тротуаре с открытым ртом. И только когда он спустился в подземный переход, он позволил себе выдохнуть. «Что ты делаешь, Ом Сонхён? — спросил он себя. — Ты должен его ненавидеть. Ты должен сделать ему больно. А ты говоришь ему, что он — это он, и это нормально. Ты втираешься в доверие слишком хорошо. Слишком натурально». Ответа не было. Только стук сердца, который стал слишком громким. Конхо не спал в ту ночь. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове слова Сонхёна. «Ты — это ты. И некоторые люди готовы терпеть твои странности, потому что за ними есть что-то ещё». Никто никогда не говорил ему таких слов. Никто. Мама говорила: «Конхо, будь осторожнее, ты опять что-то разбил». Сестра говорила: «Ты бесишь, отстань». Девушки говорили: «Ты весёлый, но с тобой невозможно серьёзно». Друзья говорили: «Конхо, ты клоун, но мы тебя любим». Но никто никогда не говорил: «Ты — это ты, и это нормально». Конхо повернулся на бок, обнял подушку. «Что за херня со мной происходит? — подумал он. — Почему я не могу перестать думать о нём? Почему его слова застревают в голове, как заевшая пластинка?» Он достал телефон. Открыл заметки. Там было напоминание: «Сказать Сонхёну, что он классный». Конхо сам не помнил, когда это поставил. Наверное, в тот день, когда Сонхён впервые посмотрел на его рисунок и сказал «хорошо». Не «нормально», не «сойдёт», а именно «хорошо». С таким серьёзным лицом, будто оценивал что-то действительно важное. Конхо нравилось, когда Сонхён так смотрел. Когда его холодные глаза становились чуть теплее. Когда уголок его рта чуть заметно поднимался — не улыбка, но что-то близкое. «Ты начинаешь к нему привыкать, — сказал внутренний голос. — Ты начинаешь ему доверять. А ведь он тебя недолюбливает. Вернее, недолюбливал. А теперь? Теперь он другой. Или притворяется?» Конхо отогнал эту мысль. Сонхён не умел притворяться. Он был слишком честным для этого. Если бы хотел сделать больно, он бы сделал это сразу, как в тот раз у школы. Нет, Сонхён просто… менялся. Как и Конхо. Конхо закрыл глаза и пообещал себе, что разберётся с этим позже. А сейчас нужно просто спать. Завтра много дел. Нужно нарисовать Чхунхян в слезах. И не забыть про кота. И не потерять текст Сонхёна. И может быть, в понедельник снова увидеть его — такого спокойного, собранного, с этим вечным выражением «мне всё равно», за которым пряталось что-то тёплое. «Ты — это ты», — сказал Сонхён. И Конхо впервые в жизни подумал, что, может быть, быть собой — это не так уж плохо. --- В понедельник Конхо пришёл в библиотеку за пятнадцать минут до назначенного времени. Сонхён ещё не было. Конхо сел за столик, разложил карандаши, поставил два стакана с кофе — один ванильный, второй чёрный, на всякий случай. Достал новые рисунки, которые сделал за выходные. Он рисовал много. Сцену прощания — Чхунхян, которая смотрит вслед уходящему Моннёну. Сцену в темнице — она одна, но не сломлена. Сцену встречи в финале — их руки, соединённые вместе. Последний рисунок он нарисовал сегодня утром, сам не зная зачем. Это был портрет Сонхёна — не тот, который он делал в прошлый раз, а новый. Более детальный. Сонхён сидел за столом, склонив голову над книгой, и свет падал на его лицо, высвечивая скулы и длинные ресницы. Конхо смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать имя. — Неплохо, — сказал голос над ухом. Конхо вздрогнул и чуть не выронил карандаш. Сонхён стоял рядом, смотрел на рисунок. — Ты… ты уже пришёл? — спросил Конхо, захлопывая блокнот. — Я пришёл вовремя. Ты пришёл рано, — сказал Сонхён, садясь напротив. — Что это было? — Ничего. Просто набросок. — Дай посмотреть. — Не дам. Сонхён посмотрел на него с лёгким удивлением. Конхо обычно был не против показать свои рисунки. А тут вдруг закрылся. — Ладно, — сказал Сонхён. — Не хочешь — не показывай. Он достал ноутбук, открыл файл. Конхо выдохнул и тоже взялся за работу. Но весь вечер он чувствовал на себе взгляд Сонхёна. Тот смотрел не на рисунки, а на него. И от этого взгляда по спине бежали мурашки. — Ты сегодня странный, — сказал Сонхён под конец. — Я всегда странный, — ответил Конхо. — Сегодня страннее обычного. Конхо пожал плечами. Он не мог объяснить, что с ним происходит. Не мог сказать: «Я нарисовал твой портрет и теперь не знаю, что с этим делать». Не мог сказать: «Мне кажется, я начинаю к тебе привыкать, и это пугает». Вместо этого он сказал: — У тебя сегодня уголок рта не дёргается. — Потому что я не злюсь. — А что ты чувствуешь? Сонхён задумался. Надолго. — Не знаю, — сказал он наконец. — Спокойствие. Раньше, когда я с тобой разговаривал, я чувствовал раздражение. Сейчас — нет. — А что вместо него? — Пустота, — сказал Сонхён. — Но не плохая. Такая… тихая. Конхо кивнул, будто понял. Хотя на самом деле не понял ничего. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду я. Завтра контрольная по математике, надо хоть что-то почитать. — Ты будешь читать? — удивился Сонхён. — Попытаюсь, — усмехнулся Конхо. — Если не забуду. Он собрал вещи, взял рюкзак и направился к выходу. Но у двери остановился. — Сонхён-а, — сказал он, не оборачиваясь. — М? — Спасибо, что сказал мне те слова. Про «ты — это ты». Я их запомнил. И вышел, оставив Сонхёна сидеть за столом. Сонхён смотрел на закрывшуюся дверь. Внутри у него всё переворачивалось. Он добился того, чего хотел: Конхо начал доверять. Начал открываться. Ещё немного — и можно будет нанести удар. Но почему же тогда победа не приносила радости? Почему в груди было пусто и горько? «Потому что ты не чудовище, — ответил внутренний голос. — Ты просто злой брат, который хочет отомстить. Но ты не готов к тому, что твоя "жертва" окажется живым человеком. С его страхами и болью». Сонхён закрыл ноутбук, застегнул куртку и вышел на холодный вечерний воздух. «Чэвон, — напомнил он себе. — Ты делаешь это ради Чэвон». Но слова Конхо всё ещё звучали в ушах: «Я их запомнил». И от этого было только хуже.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!