Вернутся к фанфику
Часть 3
12 апреля 2026, 19:50В понедельник вечером Сонхён сидел в библиотеке один.
Конхо должен был прийти к пяти, но уже стрелка перевалила за половину шестого, а его всё не было. Сонхён смотрел в окно, на моросящий дождь, и чувствовал, как внутри разрастается странное беспокойство. Он проверил телефон — никаких сообщений. Написал: «Ты где?» — и ответа не получил.
«Опять забыл, — подумал Сонхён с привычным раздражением. — Поставил же напоминание. Или телефон разрядился. Или…»
Он не успел додумать. Дверь библиотеки распахнулась, и влетел Конхо — но не как обычно, с виноватой улыбкой и извинениями на ходу. Он был бледный, взъерошенный больше обычного, и на плече его куртки темнело мокрое пятно — то ли от дождя, то ли от чего-то ещё.
— Извини, — выдохнул Конхо, падая на стул. — Я не мог раньше. Я… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Короче, день дерьмовый.
Сонхён присмотрелся к нему внимательнее. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Пальцы, которыми Конхо машинально крутил карандаш, дрожали сильнее обычного.
— Что случилось? — спросил Сонхён.
— Ничего, — слишком быстро ответил Конхо и тут же добавил: — Маму положили в больницу. Ничего такого серьезного. Просто… давление скакнуло, врачи сказали остаться на пару дней на обследование. А я… я дурак, довёл её. Вчера поругались из-за того, что я опять получил двойку по истории. Она кричала, я кричал. А сегодня ей стало плохо.
Он говорил отрывисто, будто слова вырывались наружу помимо его воли. Сонхён молчал, не зная, что сказать. Он не привык утешать людей. Тем более этого.
— Ты здесь при чём? — спросил он наконец. — Давление не от ссоры поднимается. Это накопившееся.
Конхо поднял на него глаза — удивлённые, почти благодарные.
— Ты правда так думаешь?
— Я не врач, — сказал Сонхён. — Но кричать на мать — это не смертельно. А давление — это про сосуды и возраст. Не бери на себя лишнего.
Конхо выдохнул — долго, с присвистом, будто только что выпустил из себя что-то тяжёлое.
— Ты странный, Ом Сонхён, — сказал он. — Когда надо послать — посылаешь. Когда надо поддержать — поддерживаешь. Я тебя не понимаю.
— И не надо, — ответил Сонхён, открывая ноутбук. — Давай работать. Отвлечёшься.
Конхо кивнул и взялся за карандаш. Но сегодня он рисовал медленно, часто останавливаясь и глядя в одну точку. Сонхён краем глаза следил за ним и ловил себя на том, что хочет спросить ещё что-то — как мама, в какой больнице, можно ли чем-то помочь. Но не спрашивал. Потому что это было бы слишком. Слишком похоже на настоящую заботу.
А он не должен был заботиться. Он должен был помнить, зачем всё это затеял. Но чем больше времени они проводили вместе, тем труднее становилось удерживать в голове эту причину.
В среду Конхо пришёл с рисунком, который заставил Сонхёна замереть.
Это была не иллюстрация к поэме. Это был портрет — но не человека. Конхо нарисовал ночное небо. Такое, каким оно бывает только за городом, где нет фонарей и машин: чёрное-чёрное, с тысячами звёзд, и среди них одна — ярче других, будто падающая.
— Что это? — спросил Сонхён.
— Я хотел показать тебе, — сказал Конхо, не глядя на него. — Я иногда рисую, когда не могу уснуть. Это я нарисовал сегодня ночью. В четыре утра.
— Почему ты не спал?
— Мама в больнице. Я поехал к ней после школы, сидел до восьми, потом вернулся домой, а там пусто. И тихо. Я не выношу эту тишину. Она слишком громкая.
Сонхён смотрел на рисунок и почему-то чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он хотел сказать: «Всё будет хорошо». Но эти слова были пустыми, а Конхо, кажется, заслуживал большего, чем пустые слова.
— Ты поэтому нарисовал звёзды? — спросил он.
— Ага, — кивнул Конхо. — Когда я смотрю на них, мне кажется, что мир не такой маленький, как моя комната. Что есть что-то большое, что не зависит от моих проблем. Это… успокаивает.
Сонхён вдруг вспомнил, что сам никогда не смотрел на звёзды. Не потому что не хотел — просто как-то не приходилось. Вечно занят, вечно в делах.
— Научишь меня? — спросил он, и сам удивился своему вопросу.
Конхо поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — первый раз за весь вечер.
— Чему?
— Смотреть на звёзды.
Конхо моргнул. Потом улыбнулся — той тихой, почти застенчивой улыбкой, которая появлялась у него всё чаще в последнее время.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Я не шучу про такие вещи.
— Тогда… в субботу? Если маму выпишут к тому времени, я смогу. Мы можем поехать за город. Я знаю одно место. Там темно и никто не ходит.
— Хорошо, — сказал Сонхён, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тревожное одновременно.
Он должен был думать о сестре. Должен был помнить, зачем всё это затеял. Но сейчас, глядя на звёздное небо, нарисованное карандашом Конхо, он не мог вспомнить ни одной причины, почему этот человек заслуживает боли.
---
В пятницу произошло то, чего Сонхён не ожидал.
Он ждал Конхо у библиотеки — тот попросил встретиться на полчаса раньше, потому что хотел показать что-то важное. Сонхён пришёл, прислонился к стене и листал ленту в телефоне.
И тут он увидел её.
Чэвон выходила из автобуса на противоположной стороне улицы. Сонхён узнал её сразу — по походке, по тёмным волосам, собранным в хвост, по тому, как она поправляла лямку рюкзака. Что она делала в этом районе? Её школа была в получасе езды отсюда.
Сонхён хотел окликнуть её, но в этот момент из-за угла выскочил Конхо — как всегда, стремительный и громкий. Он что-то крикнул Сонхёну, размахивая рукой, и в этот момент Чэвон обернулась.
Она увидела их обоих. Конхо, который бежал к Сонхёну. Сонхёна, который стоял и смотрел на неё.
Лицо Чэвон застыло. А потом она развернулась и быстро пошла прочь, даже не попытавшись подойти.
— Чэвон! — крикнул Сонхён, но она не обернулась.
Конхо подбежал, запыхавшийся, и проследил за его взглядом.
— Это… — начал он и замолчал, узнав фигуру. — Это твоя сестра? Она здесь? Почему она…
— Не знаю, — сказал Сонхён, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Но она видела нас вместе. И ушла.
Конхо смотрел в ту сторону, где скрылась Чэвон, и лицо его было растерянным.
— Она подумает, что мы… что мы друзья, — сказал он. — Это плохо?
Сонхён не ответил. Потому что для его плана это было хорошо — чем больше людей видят их вместе, тем правдоподобнее. Но для Чэвон… для неё это было предательством. Брат, который должен был защищать её, вдруг общается с тем, кто разбил ей сердце.
— Мне нужно ей объяснить, — сказал Сонхён, делая шаг в сторону.
— Сонхён, — окликнул его Конхо. — Я… я не хочу, чтобы она думала, что мы скрываем что-то. Мы же просто работаем над проектом. Ничего больше.
Сонхён обернулся. Конхо стоял с виноватым видом, переминаясь с ноги на ногу, и в его глазах была такая искренняя тревога, что Сонхёну стало не по себе.
— Всё нормально, — сказал он. — Я сам разберусь.
И пошёл догонять сестру.
Он нашёл её через два квартала. Чэвон сидела на скамейке в сквере, сжавшись в комок, и смотрела в землю.
— Чэвон.
— Не подходи ко мне, — сказала она, не поднимая головы.
— Выслушай.
— Что слушать? Что ты теперь с ним дружишь? Что ты забыл, как он со мной поступил?
— Я не забыл, — сказал Сонхён, садясь рядом, несмотря на её протест. — И я не дружу с ним. Мы работаем над проектом по литературе. Ему нужны иллюстрации, мне — аналитическая часть. Всё.
Чэвон подняла голову. Глаза её были красными, но сухими — она уже выплакала своё раньше.
— Ты врёшь, — сказала она. — Я видела, как ты на него смотрел.
— Как?
— Не знаю. Но не как на партнёра по проекту.
Сонхён замолчал. Она была права — и это пугало.
— Послушай, — сказал он. — Я не собираюсь с ним дружить. Когда проект закончится, мы больше не увидимся. Я просто… я хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Всегда.
Чэвон посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты обещаешь? — спросила она.
— Обещаю.
Она кивнула, встала и ушла. Сонхён остался сидеть на скамейке, чувствуя, как внутри разрастается липкое, противное чувство. Он только что солгал сестре. Не про проект — про то, что когда он закончится, они больше не увидятся.
Потому что Сонхён уже знал: он не сможет просто взять и исчезнуть. Что-то держало его рядом с Конхо. Что-то, чему он не давал имени.
Конхо ждал его у библиотеки.
— Всё плохо? — спросил он, когда Сонхён подошёл.
— Нормально, — соврал Сонхён.
— Ты врёшь. У тебя уголок рта дёргается.
Сонхён машинально коснулся лица.
— Пойдём, — сказал он. — Ты хотел показать что-то важное.
Конхо кивнул, но не двинулся с места.
— Слушай, — сказал он. — Я понимаю, что ты, наверное, злишься на меня из-за Чэвон. И имеешь право. Но я правда не хотел делать ей больно. И сейчас не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Если тебе проще не видеться со мной — скажи. Я пойму.
Сонхён посмотрел на него. На его мокрые волосы, на покрасневший от холода нос, на этот дурацкий рюкзак со скейт-бордом. И вдруг понял, что не хочет, чтобы Конхо уходил. Не сейчас. Не после всего.
— Не говори ерунды, — сказал он. — Пойдём.
Конхо выдохнул — с облегчением, как будто только что решился какой-то важный вопрос — и улыбнулся.
— Ладно. Тогда пошли. Я хочу показать тебе кое-что на крыше.
— На крыше школы?
— Ага. Там классный вид. Идём, я тебя проведу.
Крыша школы Конхо была грязной, с облупившейся краской и старыми скамейками. Но отсюда открывался вид на весь город — на крыши домов, на реку, на мост, который в сумерках зажигался огнями.
— Зачем ты привёл меня сюда? — спросил Сонхён, оглядываясь.
— Хотел показать, — ответил Конхо, садясь на парапет и свешивая ноги. — Моё место. Когда мне плохо, я прихожу сюда. Смотрю на город и понимаю, что я не один.
Сонхён поморщился.
— Слезай оттуда, упадёшь.
— Не упаду, — усмехнулся Конхо. — Я редко падаю.
— Ага, только сломал плечо.
— Это была травма, а не падение.
Они помолчали. Ветер трепал волосы Конхо, и Сонхён почему-то не мог отвести взгляд.
— Сонхён-а, — сказал Конхо. — А ты когда-нибудь влюблялся?
Сонхён не ожидал такого вопроса.
— Нет, — сказал он.
— Совсем?
— Совсем.
Конхо кивнул, будто это объясняло что-то.
— А я, кажется, влюбляюсь постоянно, — сказал он. — Но каждый раз оказывается, что это не любовь. Просто… увлечение. Яркое, быстрое, а потом — пустота. И мне кажется, что я никогда не узнаю, каково это — по-настоящему.
Сонхён смотрел на него и не знал, что ответить. Внутри что-то ёкало — то ли от ветра, то ли от этих слов.
— Может, узнаешь, — сказал он. — Когда перестанешь искать.
Конхо повернулся к нему. В темноте его глаза блестели.
— Ты говоришь странные вещи, Ом Сонхён.
— Я знаю.
— Но мне они нравятся.
Они сидели на крыше до темноты. Не говорили ни о чём важном — Конхо рассказывал про своего кота, про то, как однажды чуть не утонул в бассейне, про то, что боится высоты, но на крышу всё равно лезет. Сонхён слушал и ловил себя на том, что улыбается. Не уголком рта — по-настоящему.
И это было страшно. Потому что он не должен был улыбаться. Не должен был чувствовать это тепло. Не должен был забывать, зачем всё начал.
Но когда Конхо засмеялся — громко, заливисто, откинув голову назад, — Сонхён понял, что уже слишком поздно.
Его план трещал по швам. Он тонул. И тонул добровольно.
---
В субботу они поехали за город.
Конхо выбрал место — старую смотровую площадку на холме, где не было фонарей и машин. Они добрались на автобусе, а потом шли пешком минут двадцать. Конхо всю дорогу болтал — о школе, о рисунках, о том, что его маму выписали и она уже дома, «ворчит, как обычно, значит, всё в порядке».
Сонхён слушал и удивлялся тому, как спокойно ему рядом с этим вечно шумным человеком.
Когда они поднялись на холм, небо уже потемнело. Звёзды были такими яркими, какими Сонхён никогда их не видел — без городской подсветки они казались огромными, близкими, почти осязаемыми.
— Ну как? — спросил Конхо, глядя на него. — Правда красиво?
— Да, — сказал Сонхён. И это было честно.
Они сели на траву. Конхо достал из рюкзака плед — «мама заставила взять, сказала, что простудишься» — и накинул его на плечи им обоим. Сонхён хотел отодвинуться, но не стал. Было холодно, а от Конхо шло тепло.
— Вон там, — сказал Конхо, показывая рукой в небо, — созвездие Ориона. Видишь три звезды в ряд? Это пояс.
— Откуда ты знаешь про созвездия? — удивился Сонхён.
— Рисовал как-то. Загуглил, чтобы правильно нарисовать. И запомнил. Я вообще хорошо запоминаю то, что вижу. А то, что слышу — плохо.
Сонхён кивнул. Это объясняло многое — почему Конхо забывает обещания, но помнит лица, цвета, детали.
— А вон там, — продолжал Конхо, — Полярная звезда. Если заблудишься, она укажет дорогу домой.
— Ты часто заблуждаешься?
— Постоянно, — усмехнулся Конхо. — Но не на дороге. В жизни.
Сонхён посмотрел на него. В темноте лицо Конхо казалось другим — моложе, уязвимее. Без своей обычной маски клоуна.
— Сонхён-а, — сказал Конхо. — А ты боишься чего-нибудь?
Сонхён задумался. Он никогда не задавал себе этот вопрос.
— Наверное, одиночества, — сказал он наконец. — Не того, когда ты один, а того, когда тебя не понимают.
Конхо повернулся к нему.
— Тебя не понимают? — переспросил он. — Ты же всегда молчишь. Откуда люди узнают, что у тебя внутри, если ты не говоришь?
— Я не умею говорить, — признался Сонхён. — Я могу написать, могу объяснить, но словами… они всегда кажутся неправильными. Слишком громкими или слишком тихими.
Конхо кивнул, будто понимал.
— А со мной можешь? Говорить? — спросил он.
Сонхён посмотрел на звёзды. Потом на Конхо.
— Пытаюсь, — сказал он.
Конхо улыбнулся — той своей тихой улыбкой — и откинулся на спину, глядя в небо.
— Тогда попробуй сказать что-нибудь сейчас, — предложил он. — Что угодно. Что первое придёт в голову.
Сонхён лёг рядом. Трава была холодной, плед сползал, но он не обращал внимания.
— Мне нравится, как ты рисуешь, — сказал он. — Не потому, что это нужно для проекта. Потому что это… красиво. По-настоящему.
Конхо замер. Повернул голову, и их лица оказались совсем близко.
— Ты правда так думаешь? — спросил он.
— Я не вру, — ответил Сонхён.
Они лежали рядом, глядя на звёзды, и молчали. Но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим. Оно было тёплым, как плед, который они делили на двоих.
И Сонхён вдруг понял, что больше не хочет делать Конхо больно. Вообще никогда. Даже если это разрушит все его планы.
Он закрыл глаза и почувствовал, как рука Конхо накрывает его ладонь — осторожно, будто спрашивая разрешения.
— Можно? — тихо спросил Конхо.
Сонхён не ответил. Он просто переплёл их пальцы.
Звёзды горели над ними, и впервые в жизни Сонхён чувствовал, что не один.
---
В понедельник Конхо пришёл в библиотеку с синяком под глазом.
Сонхён заметил это сразу, как только тот переступил порог. Конхо пытался прикрыться чёлкой, но синяк был слишком ярким, чтобы его спрятать.
— Что это? — спросил Сонхён, не здороваясь.
— Ничего, — ответил Конхо, отводя взгляд. — Ударился.
— Обо что?
— Об дверь.
— Ты врёшь.
Конхо сел на стул, положил рюкзак на колени и уставился в стену.
— Не твоё дело, — сказал он. И в его голосе впервые не было обычной беззаботности. Там была глухая, тяжёлая усталость.
Сонхён молчал, ожидая. Он умел ждать.
Через минуту Конхо сломался.
— Отчим, — сказал он, не глядя на Сонхёна. — Мы поругались. Я пришёл поздно в субботу, после того как мы с тобой… ну, после звёзд. А он был пьяный. Сказал, что я шляюсь неизвестно где, что я обуза, что мать из-за меня в больницу попала. Я огрызнулся. Он ударил.
Сонхён смотрел на него, и внутри закипало что-то горячее, чуждое. Он не умел злиться за других. Но сейчас он злился.
— Ты рассказал маме? — спросил он.
— Нет. Ей нельзя волноваться. Врачи сказали.
— А в полицию?
Конхо усмехнулся — горько, невесело.
— В полицию? И что я им скажу? «Здравствуйте, меня ударил отчим, который кормит мою семью?» Спасибо, не надо.
Сонхён хотел сказать что-то ещё, но Конхо поднял на него глаза — и в них было столько боли, что все слова застряли в горле.
— Не надо меня жалеть, — сказал Конхо. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь.
— Я не жалею, — ответил Сонхён. — Я злюсь.
Конхо удивлённо посмотрел на него.
— На кого?
— На того, кто тебя ударил.
Конхо моргнул. Потом его лицо дрогнуло, и он вдруг закрыл лицо руками.
— Не надо, — сказал он глухо. — Не надо, я не хочу, чтобы ты злился за меня. Я не выдержу, если ты… если ты тоже…
Он не договорил. Сонхён сидел напротив и смотрел, как трясутся плечи Конхо. И чувствовал, как внутри рушится что-то ещё — последняя стена, которую он выстроил между собой и этим человеком.
Он не должен был ничего делать. Не должен был вставать, обходить стол и садиться рядом. Не должен был класть руку на затылок Конхо, притягивая его к своему плечу.
Но он сделал это.
Конхо замер на секунду, а потом выдохнул — так, будто только что отпустил что-то, что держал годами — и уткнулся лицом в плечо Сонхёна.
— Никому не говори, — прошептал он.
— Не скажу, — ответил Сонхён.
Библиотекарь кашлянула, но Сонхён не обратил внимания. Он сидел, чувствуя, как слёзы Конхо прожигают ткань его кофты, и понимал, что его план мести только что умер окончательно и бесповоротно.
Потому что мстить тому, кто плачет у тебя на плече, невозможно.
Потому что он больше не хотел делать Конхо больно. Он хотел сделать так, чтобы тот никогда больше не плакал.
И это было страшнее любой мести.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!