Вернутся к фанфику

Часть 3

12 апреля 2026, 19:50
В понедельник вечером Сонхён сидел в библиотеке один. Конхо должен был прийти к пяти, но уже стрелка перевалила за половину шестого, а его всё не было. Сонхён смотрел в окно, на моросящий дождь, и чувствовал, как внутри разрастается странное беспокойство. Он проверил телефон — никаких сообщений. Написал: «Ты где?» — и ответа не получил. «Опять забыл, — подумал Сонхён с привычным раздражением. — Поставил же напоминание. Или телефон разрядился. Или…» Он не успел додумать. Дверь библиотеки распахнулась, и влетел Конхо — но не как обычно, с виноватой улыбкой и извинениями на ходу. Он был бледный, взъерошенный больше обычного, и на плече его куртки темнело мокрое пятно — то ли от дождя, то ли от чего-то ещё. — Извини, — выдохнул Конхо, падая на стул. — Я не мог раньше. Я… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Короче, день дерьмовый. Сонхён присмотрелся к нему внимательнее. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Пальцы, которыми Конхо машинально крутил карандаш, дрожали сильнее обычного. — Что случилось? — спросил Сонхён. — Ничего, — слишком быстро ответил Конхо и тут же добавил: — Маму положили в больницу. Ничего такого серьезного. Просто… давление скакнуло, врачи сказали остаться на пару дней на обследование. А я… я дурак, довёл её. Вчера поругались из-за того, что я опять получил двойку по истории. Она кричала, я кричал. А сегодня ей стало плохо. Он говорил отрывисто, будто слова вырывались наружу помимо его воли. Сонхён молчал, не зная, что сказать. Он не привык утешать людей. Тем более этого. — Ты здесь при чём? — спросил он наконец. — Давление не от ссоры поднимается. Это накопившееся. Конхо поднял на него глаза — удивлённые, почти благодарные. — Ты правда так думаешь? — Я не врач, — сказал Сонхён. — Но кричать на мать — это не смертельно. А давление — это про сосуды и возраст. Не бери на себя лишнего. Конхо выдохнул — долго, с присвистом, будто только что выпустил из себя что-то тяжёлое. — Ты странный, Ом Сонхён, — сказал он. — Когда надо послать — посылаешь. Когда надо поддержать — поддерживаешь. Я тебя не понимаю. — И не надо, — ответил Сонхён, открывая ноутбук. — Давай работать. Отвлечёшься. Конхо кивнул и взялся за карандаш. Но сегодня он рисовал медленно, часто останавливаясь и глядя в одну точку. Сонхён краем глаза следил за ним и ловил себя на том, что хочет спросить ещё что-то — как мама, в какой больнице, можно ли чем-то помочь. Но не спрашивал. Потому что это было бы слишком. Слишком похоже на настоящую заботу. А он не должен был заботиться. Он должен был помнить, зачем всё это затеял. Но чем больше времени они проводили вместе, тем труднее становилось удерживать в голове эту причину. В среду Конхо пришёл с рисунком, который заставил Сонхёна замереть. Это была не иллюстрация к поэме. Это был портрет — но не человека. Конхо нарисовал ночное небо. Такое, каким оно бывает только за городом, где нет фонарей и машин: чёрное-чёрное, с тысячами звёзд, и среди них одна — ярче других, будто падающая. — Что это? — спросил Сонхён. — Я хотел показать тебе, — сказал Конхо, не глядя на него. — Я иногда рисую, когда не могу уснуть. Это я нарисовал сегодня ночью. В четыре утра. — Почему ты не спал? — Мама в больнице. Я поехал к ней после школы, сидел до восьми, потом вернулся домой, а там пусто. И тихо. Я не выношу эту тишину. Она слишком громкая. Сонхён смотрел на рисунок и почему-то чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он хотел сказать: «Всё будет хорошо». Но эти слова были пустыми, а Конхо, кажется, заслуживал большего, чем пустые слова. — Ты поэтому нарисовал звёзды? — спросил он. — Ага, — кивнул Конхо. — Когда я смотрю на них, мне кажется, что мир не такой маленький, как моя комната. Что есть что-то большое, что не зависит от моих проблем. Это… успокаивает. Сонхён вдруг вспомнил, что сам никогда не смотрел на звёзды. Не потому что не хотел — просто как-то не приходилось. Вечно занят, вечно в делах. — Научишь меня? — спросил он, и сам удивился своему вопросу. Конхо поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — первый раз за весь вечер. — Чему? — Смотреть на звёзды. Конхо моргнул. Потом улыбнулся — той тихой, почти застенчивой улыбкой, которая появлялась у него всё чаще в последнее время. — Ты серьёзно? — спросил он. — Я не шучу про такие вещи. — Тогда… в субботу? Если маму выпишут к тому времени, я смогу. Мы можем поехать за город. Я знаю одно место. Там темно и никто не ходит. — Хорошо, — сказал Сонхён, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тревожное одновременно. Он должен был думать о сестре. Должен был помнить, зачем всё это затеял. Но сейчас, глядя на звёздное небо, нарисованное карандашом Конхо, он не мог вспомнить ни одной причины, почему этот человек заслуживает боли. --- В пятницу произошло то, чего Сонхён не ожидал. Он ждал Конхо у библиотеки — тот попросил встретиться на полчаса раньше, потому что хотел показать что-то важное. Сонхён пришёл, прислонился к стене и листал ленту в телефоне. И тут он увидел её. Чэвон выходила из автобуса на противоположной стороне улицы. Сонхён узнал её сразу — по походке, по тёмным волосам, собранным в хвост, по тому, как она поправляла лямку рюкзака. Что она делала в этом районе? Её школа была в получасе езды отсюда. Сонхён хотел окликнуть её, но в этот момент из-за угла выскочил Конхо — как всегда, стремительный и громкий. Он что-то крикнул Сонхёну, размахивая рукой, и в этот момент Чэвон обернулась. Она увидела их обоих. Конхо, который бежал к Сонхёну. Сонхёна, который стоял и смотрел на неё. Лицо Чэвон застыло. А потом она развернулась и быстро пошла прочь, даже не попытавшись подойти. — Чэвон! — крикнул Сонхён, но она не обернулась. Конхо подбежал, запыхавшийся, и проследил за его взглядом. — Это… — начал он и замолчал, узнав фигуру. — Это твоя сестра? Она здесь? Почему она… — Не знаю, — сказал Сонхён, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Но она видела нас вместе. И ушла. Конхо смотрел в ту сторону, где скрылась Чэвон, и лицо его было растерянным. — Она подумает, что мы… что мы друзья, — сказал он. — Это плохо? Сонхён не ответил. Потому что для его плана это было хорошо — чем больше людей видят их вместе, тем правдоподобнее. Но для Чэвон… для неё это было предательством. Брат, который должен был защищать её, вдруг общается с тем, кто разбил ей сердце. — Мне нужно ей объяснить, — сказал Сонхён, делая шаг в сторону. — Сонхён, — окликнул его Конхо. — Я… я не хочу, чтобы она думала, что мы скрываем что-то. Мы же просто работаем над проектом. Ничего больше. Сонхён обернулся. Конхо стоял с виноватым видом, переминаясь с ноги на ногу, и в его глазах была такая искренняя тревога, что Сонхёну стало не по себе. — Всё нормально, — сказал он. — Я сам разберусь. И пошёл догонять сестру. Он нашёл её через два квартала. Чэвон сидела на скамейке в сквере, сжавшись в комок, и смотрела в землю. — Чэвон. — Не подходи ко мне, — сказала она, не поднимая головы. — Выслушай. — Что слушать? Что ты теперь с ним дружишь? Что ты забыл, как он со мной поступил? — Я не забыл, — сказал Сонхён, садясь рядом, несмотря на её протест. — И я не дружу с ним. Мы работаем над проектом по литературе. Ему нужны иллюстрации, мне — аналитическая часть. Всё. Чэвон подняла голову. Глаза её были красными, но сухими — она уже выплакала своё раньше. — Ты врёшь, — сказала она. — Я видела, как ты на него смотрел. — Как? — Не знаю. Но не как на партнёра по проекту. Сонхён замолчал. Она была права — и это пугало. — Послушай, — сказал он. — Я не собираюсь с ним дружить. Когда проект закончится, мы больше не увидимся. Я просто… я хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Всегда. Чэвон посмотрела на него долгим взглядом. — Ты обещаешь? — спросила она. — Обещаю. Она кивнула, встала и ушла. Сонхён остался сидеть на скамейке, чувствуя, как внутри разрастается липкое, противное чувство. Он только что солгал сестре. Не про проект — про то, что когда он закончится, они больше не увидятся. Потому что Сонхён уже знал: он не сможет просто взять и исчезнуть. Что-то держало его рядом с Конхо. Что-то, чему он не давал имени. Конхо ждал его у библиотеки. — Всё плохо? — спросил он, когда Сонхён подошёл. — Нормально, — соврал Сонхён. — Ты врёшь. У тебя уголок рта дёргается. Сонхён машинально коснулся лица. — Пойдём, — сказал он. — Ты хотел показать что-то важное. Конхо кивнул, но не двинулся с места. — Слушай, — сказал он. — Я понимаю, что ты, наверное, злишься на меня из-за Чэвон. И имеешь право. Но я правда не хотел делать ей больно. И сейчас не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Если тебе проще не видеться со мной — скажи. Я пойму. Сонхён посмотрел на него. На его мокрые волосы, на покрасневший от холода нос, на этот дурацкий рюкзак со скейт-бордом. И вдруг понял, что не хочет, чтобы Конхо уходил. Не сейчас. Не после всего. — Не говори ерунды, — сказал он. — Пойдём. Конхо выдохнул — с облегчением, как будто только что решился какой-то важный вопрос — и улыбнулся. — Ладно. Тогда пошли. Я хочу показать тебе кое-что на крыше. — На крыше школы? — Ага. Там классный вид. Идём, я тебя проведу. Крыша школы Конхо была грязной, с облупившейся краской и старыми скамейками. Но отсюда открывался вид на весь город — на крыши домов, на реку, на мост, который в сумерках зажигался огнями. — Зачем ты привёл меня сюда? — спросил Сонхён, оглядываясь. — Хотел показать, — ответил Конхо, садясь на парапет и свешивая ноги. — Моё место. Когда мне плохо, я прихожу сюда. Смотрю на город и понимаю, что я не один. Сонхён поморщился. — Слезай оттуда, упадёшь. — Не упаду, — усмехнулся Конхо. — Я редко падаю. — Ага, только сломал плечо. — Это была травма, а не падение. Они помолчали. Ветер трепал волосы Конхо, и Сонхён почему-то не мог отвести взгляд. — Сонхён-а, — сказал Конхо. — А ты когда-нибудь влюблялся? Сонхён не ожидал такого вопроса. — Нет, — сказал он. — Совсем? — Совсем. Конхо кивнул, будто это объясняло что-то. — А я, кажется, влюбляюсь постоянно, — сказал он. — Но каждый раз оказывается, что это не любовь. Просто… увлечение. Яркое, быстрое, а потом — пустота. И мне кажется, что я никогда не узнаю, каково это — по-настоящему. Сонхён смотрел на него и не знал, что ответить. Внутри что-то ёкало — то ли от ветра, то ли от этих слов. — Может, узнаешь, — сказал он. — Когда перестанешь искать. Конхо повернулся к нему. В темноте его глаза блестели. — Ты говоришь странные вещи, Ом Сонхён. — Я знаю. — Но мне они нравятся. Они сидели на крыше до темноты. Не говорили ни о чём важном — Конхо рассказывал про своего кота, про то, как однажды чуть не утонул в бассейне, про то, что боится высоты, но на крышу всё равно лезет. Сонхён слушал и ловил себя на том, что улыбается. Не уголком рта — по-настоящему. И это было страшно. Потому что он не должен был улыбаться. Не должен был чувствовать это тепло. Не должен был забывать, зачем всё начал. Но когда Конхо засмеялся — громко, заливисто, откинув голову назад, — Сонхён понял, что уже слишком поздно. Его план трещал по швам. Он тонул. И тонул добровольно. --- В субботу они поехали за город. Конхо выбрал место — старую смотровую площадку на холме, где не было фонарей и машин. Они добрались на автобусе, а потом шли пешком минут двадцать. Конхо всю дорогу болтал — о школе, о рисунках, о том, что его маму выписали и она уже дома, «ворчит, как обычно, значит, всё в порядке». Сонхён слушал и удивлялся тому, как спокойно ему рядом с этим вечно шумным человеком. Когда они поднялись на холм, небо уже потемнело. Звёзды были такими яркими, какими Сонхён никогда их не видел — без городской подсветки они казались огромными, близкими, почти осязаемыми. — Ну как? — спросил Конхо, глядя на него. — Правда красиво? — Да, — сказал Сонхён. И это было честно. Они сели на траву. Конхо достал из рюкзака плед — «мама заставила взять, сказала, что простудишься» — и накинул его на плечи им обоим. Сонхён хотел отодвинуться, но не стал. Было холодно, а от Конхо шло тепло. — Вон там, — сказал Конхо, показывая рукой в небо, — созвездие Ориона. Видишь три звезды в ряд? Это пояс. — Откуда ты знаешь про созвездия? — удивился Сонхён. — Рисовал как-то. Загуглил, чтобы правильно нарисовать. И запомнил. Я вообще хорошо запоминаю то, что вижу. А то, что слышу — плохо. Сонхён кивнул. Это объясняло многое — почему Конхо забывает обещания, но помнит лица, цвета, детали. — А вон там, — продолжал Конхо, — Полярная звезда. Если заблудишься, она укажет дорогу домой. — Ты часто заблуждаешься? — Постоянно, — усмехнулся Конхо. — Но не на дороге. В жизни. Сонхён посмотрел на него. В темноте лицо Конхо казалось другим — моложе, уязвимее. Без своей обычной маски клоуна. — Сонхён-а, — сказал Конхо. — А ты боишься чего-нибудь? Сонхён задумался. Он никогда не задавал себе этот вопрос. — Наверное, одиночества, — сказал он наконец. — Не того, когда ты один, а того, когда тебя не понимают. Конхо повернулся к нему. — Тебя не понимают? — переспросил он. — Ты же всегда молчишь. Откуда люди узнают, что у тебя внутри, если ты не говоришь? — Я не умею говорить, — признался Сонхён. — Я могу написать, могу объяснить, но словами… они всегда кажутся неправильными. Слишком громкими или слишком тихими. Конхо кивнул, будто понимал. — А со мной можешь? Говорить? — спросил он. Сонхён посмотрел на звёзды. Потом на Конхо. — Пытаюсь, — сказал он. Конхо улыбнулся — той своей тихой улыбкой — и откинулся на спину, глядя в небо. — Тогда попробуй сказать что-нибудь сейчас, — предложил он. — Что угодно. Что первое придёт в голову. Сонхён лёг рядом. Трава была холодной, плед сползал, но он не обращал внимания. — Мне нравится, как ты рисуешь, — сказал он. — Не потому, что это нужно для проекта. Потому что это… красиво. По-настоящему. Конхо замер. Повернул голову, и их лица оказались совсем близко. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я не вру, — ответил Сонхён. Они лежали рядом, глядя на звёзды, и молчали. Но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим. Оно было тёплым, как плед, который они делили на двоих. И Сонхён вдруг понял, что больше не хочет делать Конхо больно. Вообще никогда. Даже если это разрушит все его планы. Он закрыл глаза и почувствовал, как рука Конхо накрывает его ладонь — осторожно, будто спрашивая разрешения. — Можно? — тихо спросил Конхо. Сонхён не ответил. Он просто переплёл их пальцы. Звёзды горели над ними, и впервые в жизни Сонхён чувствовал, что не один. --- В понедельник Конхо пришёл в библиотеку с синяком под глазом. Сонхён заметил это сразу, как только тот переступил порог. Конхо пытался прикрыться чёлкой, но синяк был слишком ярким, чтобы его спрятать. — Что это? — спросил Сонхён, не здороваясь. — Ничего, — ответил Конхо, отводя взгляд. — Ударился. — Обо что? — Об дверь. — Ты врёшь. Конхо сел на стул, положил рюкзак на колени и уставился в стену. — Не твоё дело, — сказал он. И в его голосе впервые не было обычной беззаботности. Там была глухая, тяжёлая усталость. Сонхён молчал, ожидая. Он умел ждать. Через минуту Конхо сломался. — Отчим, — сказал он, не глядя на Сонхёна. — Мы поругались. Я пришёл поздно в субботу, после того как мы с тобой… ну, после звёзд. А он был пьяный. Сказал, что я шляюсь неизвестно где, что я обуза, что мать из-за меня в больницу попала. Я огрызнулся. Он ударил. Сонхён смотрел на него, и внутри закипало что-то горячее, чуждое. Он не умел злиться за других. Но сейчас он злился. — Ты рассказал маме? — спросил он. — Нет. Ей нельзя волноваться. Врачи сказали. — А в полицию? Конхо усмехнулся — горько, невесело. — В полицию? И что я им скажу? «Здравствуйте, меня ударил отчим, который кормит мою семью?» Спасибо, не надо. Сонхён хотел сказать что-то ещё, но Конхо поднял на него глаза — и в них было столько боли, что все слова застряли в горле. — Не надо меня жалеть, — сказал Конхо. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. — Я не жалею, — ответил Сонхён. — Я злюсь. Конхо удивлённо посмотрел на него. — На кого? — На того, кто тебя ударил. Конхо моргнул. Потом его лицо дрогнуло, и он вдруг закрыл лицо руками. — Не надо, — сказал он глухо. — Не надо, я не хочу, чтобы ты злился за меня. Я не выдержу, если ты… если ты тоже… Он не договорил. Сонхён сидел напротив и смотрел, как трясутся плечи Конхо. И чувствовал, как внутри рушится что-то ещё — последняя стена, которую он выстроил между собой и этим человеком. Он не должен был ничего делать. Не должен был вставать, обходить стол и садиться рядом. Не должен был класть руку на затылок Конхо, притягивая его к своему плечу. Но он сделал это. Конхо замер на секунду, а потом выдохнул — так, будто только что отпустил что-то, что держал годами — и уткнулся лицом в плечо Сонхёна. — Никому не говори, — прошептал он. — Не скажу, — ответил Сонхён. Библиотекарь кашлянула, но Сонхён не обратил внимания. Он сидел, чувствуя, как слёзы Конхо прожигают ткань его кофты, и понимал, что его план мести только что умер окончательно и бесповоротно. Потому что мстить тому, кто плачет у тебя на плече, невозможно. Потому что он больше не хотел делать Конхо больно. Он хотел сделать так, чтобы тот никогда больше не плакал. И это было страшнее любой мести.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!