Вернутся к фанфику

Часть 9

17 апреля 2026, 20:07
После того утра, когда Конхо впервые сказал «я останусь ещё на один день», их жизнь вошла в новую колею. Не гладкую, не ровную — всё ещё с выбоинами и трещинами, но без тех острых камней, которые ранили при каждом шаге. Конхо остался. На следующий день. И на следующий. Джунхён, который сначала просто молча уступал им комнату, однажды вечером зашёл и сказал: — Слушай, Сонхён, ты только не обижайся. Я поживу у Чана до конца месяца. У него ноутбук мощнее, мне для курсовой нужно, да и вообще — вы тут вдвоём, а я третий лишний. — Ты не лишний, — сказал Сонхён. — Я знаю. Но так всем удобнее. Конхо, ты только маме своей позвони, скажи, что у друга живёшь, а то она волноваться будет. Конхо кивнул. Джунхён хлопнул его по плечу — легко, по-свойски — и вышел, прихватив свой рюкзак с ноутбуком. Сонхён посмотрел на Конхо. Тот сидел на кровати Джунхёна, обхватив колени руками, и смотрел в стену. — Ты в порядке? — спросил Сонхён. — Не знаю, — ответил Конхо. — Странно всё это. Я живу в чужой комнате, сплю на чужой кровати, а чувствую себя как дома. Никогда не чувствовал себя дома. Даже в своём доме. — Может, дом — это не место. Конхо повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее узнавание. — А что тогда? — Не знаю. Может, люди. Конхо долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, прижался лбом к стеклу. — Ты прав, — сказал он. — Наверное. Я никогда не думал об этом. Дом — это где тебя не бьют. Где ты можешь молчать и тебя не заставляют говорить. Где тебе не нужно притворяться, что ты весёлый, когда на душе кошки скребут. Я думал, такого места не существует. А потом я попал сюда. Он повернулся, посмотрел на Сонхёна. — И понял, что ошибался. Сонхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто кивнул. Этого было достаточно. Дни тянулись медленно, но не тягостно. Они придумали свой ритуал: утром Конхо готовил завтрак (он становился всё лучше, хотя всё равно солил рис слишком сильно), днём Сонхён делал домашние задания, а Конхо рисовал. Иногда они вместе ходили в столовую, иногда гуляли по парку. Конхо больше не прятал синяк — тот постепенно бледнел, превращаясь в жёлтое пятно, а потом и вовсе исчез. — Ты стал чаще улыбаться, — заметил Сонхён однажды вечером, когда они сидели на подоконнике и пили чай. — Я стал чаще улыбаться, потому что мне есть чему, — ответил Конхо. — Раньше я улыбался, потому что надо было. Чтобы никто не спрашивал, что со мной. А теперь… теперь я улыбаюсь, когда хочется. — И часто тебе хочется? — Чаще, чем раньше. Он отставил кружку, потянулся, хрустнул шеей. — Сонхён-а, — сказал он. — М? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет, когда я уйду? Сонхён замер. Он старался не думать об этом. Каждый раз, когда в голову закрадывалась эта мысль, он отгонял её, как назойливую муху. Но Конхо спросил, и врать не хотелось. — Думал, — сказал он. — И боюсь этого. — Я тоже боюсь, — сказал Конхо. — Не уходить — оставаться. Потому что я не знаю, смогу ли вернуться. — Вернёшься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты обещал. Конхо посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Обещал — значит, вернусь. Они снова замолчали. За окном темнело, зажигались фонари. Сонхён смотрел на отражение Конхо в стекле — расплывчатое, но узнаваемое. И думал о том, как сильно он хочет, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Звонок от матери Конхо раздался в субботу утром. Они только что позавтракали, и Конхо мыл посуду на общей кухне. Сонхён слышал, как зазвонил телефон, как Конхо ответил, как его голос изменился — стал тише, напряжённее. Он вышел в коридор, сел на подоконник. Разговор длился недолго — минуты три, не больше. Потом Конхо вернулся в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Что случилось? — спросил Сонхён. Конхо молчал. Смотрел в пол, сжимал телефон в руке так сильно, что побелели костяшки. — Отчим вернулся, — сказал он наконец. Голос был ровным, но Сонхён услышал в нём то, что Конхо пытался скрыть — дрожь, почти незаметную, но от этого ещё более страшную. — Он опять… — начал Сонхён. — Нет, — перебил Конхо. — Он не бил. Пока. Но мама сказала, что больше не может. Она боится. Каждый раз, когда он заходит в дом, она боится, что это будет последний раз. Она решила уехать. — Куда? — К тёте. В другой город. Далеко. Там тихо, там спокойно. Тётя давно звала, но мама не хотела оставлять дом. А теперь… теперь она готова. Конхо замолчал. Провёл рукой по лицу. — Она сказала, что мы уезжаем через два дня. Билеты уже купила. Сначала поезд, потом самолёт. — Мы? — переспросил Сонхён. — Ты тоже уезжаешь? Конхо поднял голову. В его глазах была боль — не та, острая, которая режет, а глухая, ноющая, как старая рана перед дождём. — Я не могу её бросить, — сказал он. — Ты понимаешь? Она одна. Если я останусь, она не поедет. А ей нужно ехать. Ей нужна новая жизнь. Без него. — А ты? — спросил Сонхён. — Тебе нужна новая жизнь? — Мне нужна мама, — ответил Конхо. — Живая. Не та, которую каждый день бьют. Я не могу её оставить. Сонхён кивнул. Он понимал. И от этого понимания становилось только больнее. — Когда ты вернёшься? — спросил он. Конхо покачал головой. — Не знаю. Может, через месяц. Может, через год. А может, никогда. Тётя живёт далеко, там школа, там работа… Я не знаю, Сонхён. Я ничего не знаю. Он замолчал. Сонхён встал, подошёл к нему. Остановился в шаге. — Ты вернёшься, — сказал он. — Я буду ждать. — Не обещай того, что не можешь выполнить, — сказал Конхо. — Я могу. Я умею ждать. Конхо поднял глаза. В них блестели слёзы — он не плакал, но слёзы были. — Ты дурак, Ом Сонхён, — сказал он. — Настоящий дурак. — Я знаю, — ответил Сонхён. — Но это не меняет того, что я буду ждать. --- Утро отъезда началось с того, что Конхо встал затемно. Сонхён услышал, как скрипнула кровать, как Конхо прошлёпал босыми ногами по полу, как зашуршала куртка — он надевал её в темноте, не включая свет. В комнате было серо, за окном ещё горели фонари, и их жёлтый свет падал на стену, рисуя длинные тени. Сонхён не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. Каждый звук казался ему последним. Шорох молнии на рюкзаке. Стук кружки, поставленной на стол. Тихий вздох — такой тихий, что Сонхён почти не расслышал. — Ты не спишь? — спросил Конхо. Голос был хриплым, сонным. — Нет, — ответил Сонхён. — Я думал, ты уснул. — Я думал, ты не встанешь так рано. — Поезд в восемь. Я хотел успеть позавтракать. Не в столовой — здесь. В последний раз. Он включил настольную лампу. Комната наполнилась тусклым, жёлтым светом. Конхо стоял у стола, уже одетый — в те самые джинсы с потёртостями на коленях и серое худи, в котором он пришёл в первый раз. Волосы ещё не высохли после душа. — Я приготовлю, — сказал Сонхён, садясь. — Не надо. Я сам. Ты только чай завари. Они молча делали завтрак — Конхо жарил яичницу на общей кухне, Сонхён грел воду в чайнике. В коридоре было тихо — все ещё спали. Только где-то далеко капала вода из крана. — Садись, — сказал Конхо, когда они вернулись в комнату. — Я всё поставил. Они ели молча. Яичница была немного пересолена, хлеб подгорел, чай остыл. Сонхён не жаловался. Он смотрел на Конхо и запоминал каждое движение — как он дует на ложку, как убирает волосы со лба, как иногда останавливается и смотрит в окно. — Ты не ешь, — заметил Конхо. — Не хочется. — Надо. День будет долгий. — У тебя день будет долгий. У меня — обычный. Конхо отложил ложку. Посмотрел на Сонхёна долгим, тяжёлым взглядом. — Я не хочу уезжать, — сказал он. — Я знаю. — Я хотел бы остаться. Но не могу. — Я знаю. — Ты всегда знаешь. Это раздражает. — Извини. Конхо усмехнулся — невесело, но и не горько. — Не извиняйся. Это хорошо, что ты знаешь. Хотя бы кто-то из нас знает, что делать. Они вышли из общежития в половине седьмого. На улице было холодно, но сухо — дождь наконец кончился. Небо было чистым, прозрачным, и первые лучи солнца золотили крыши домов. Конхо шёл медленно, не спеша. Рюкзак за спиной казался тяжёлым — Сонхён видел, как он оттягивает плечи. Несколько раз Конхо останавливался, смотрел по сторонам, будто прощался с каждым домом, каждым деревом, каждой лавочкой. — Странно, — сказал он. — Я никогда не любил этот город. Он для меня был просто местом, где я живу. А теперь я смотрю на него и понимаю, что буду скучать. — Ты будешь скучать по городу или по людям? — По людям. Город — это просто здания. Они дошли до метро. Конхо остановился у входа, опустил рюкзак на землю. — Дальше я сам, — сказал он. — Ты не поедешь? — Нет, — ответил Сонхён. — Я не хочу мешать. — Ты не мешаешь. Ты никогда не мешал. — Я знаю. Но я не поеду. Конхо кивнул. Они стояли друг напротив друга — метрах в двух, не ближе. Вокруг сновали люди, кто-то торопился, кто-то пил кофе из стаканчиков. Сонхён смотрел на Конхо и не мог отвести взгляд. — Сонхён, — сказал Конхо. — Что? — Спасибо тебе. За эти дни. За то, что не выгнал. За то, что… что ты есть. — Не за что. — Есть за что. Ты не представляешь, как много это для меня значит. Я никогда не чувствовал себя в безопасности. Никогда. А с тобой — чувствовал. Сонхён хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто кивнул. Конхо поднял рюкзак, закинул на плечо. — Я напишу, — сказал он. — Как только прилечу. — Хорошо. — Ты ответишь? — Отвечу. Конхо улыбнулся — той улыбкой, которую Сонхён боялся забыть. Развернулся и пошёл вниз по лестнице. Сонхён стоял, смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом сел на скамейку у входа в метро и долго сидел, глядя на людей, которые входили и выходили. «Он уехал», — подумал он. — «Уехал навсегда. Может, навсегда». Он не знал, почему встал. Не знал, почему пошёл к турникетам. Не знал, почему опустил карточку и спустился на платформу. Он просто двигался — механически, как заведённый. Поезд пришёл через минуту. Сонхён зашёл в вагон, сел у окна. И только когда двери закрылись, понял, что едет за ним. «Зачем? — спросил он себя. — Что ты ему скажешь? Ты уже попрощался. Ты уже всё сказал». Но внутри горело что-то, что не давало успокоиться. Он приехал на вокзал за час до отправления поезда. Вокзал был шумным, многолюдным. Люди с чемоданами спешили к поездам, дети бегали между колоннами, продавцы кофе и пирожков выкрикивали цены. Сонхён пробирался сквозь толпу, высматривая знакомую фигуру — чёрную куртку, растрёпанные волосы, рюкзак за спиной. Он увидел их у дальней платформы. Конхо стоял с матерью, они о чем-то говорили — мать кивала, Конхо слушал, опустив голову. Потом мать обняла его, поцеловала в щёку и пошла к вагону. Конхо остался один. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на перрон. Не на поезд, не на людей — просто в пустоту. Сонхён видел его лицо — усталое, спокойное, беззащитное. Без привычной маски, без вечной готовности улыбнуться. Сонхён не подошёл. Он стоял в нескольких метрах, за колонной, и смотрел. Боялся, что если подойдёт, то не сможет отпустить. Боялся, что если не подойдёт, то пожалеет об этом всю жизнь. Он стоял, и время тянулось медленно. Объявили посадку. Конхо взял рюкзак, поправил лямку. Сделал шаг к вагону. — Конхо, — сказал Сонхён тихо, почти шёпотом. Конхо не услышал. — Конхо! — громче. Конхо обернулся. Увидел его. Замер. — Сонхён? — голос был хриплым, удивлённым. — Ты… ты приехал? Сонхён вышел из-за колонны. Подошёл. Остановился в шаге. — Приехал, — сказал он. — Зачем? Мы же попрощались. — Я не мог. Я не мог отпустить тебя, не сказав… Он замолчал. Слова не шли. Горло сжалось. — Что? — спросил Конхо. — Что ты хотел сказать? Сонхён смотрел на него. На его глаза — тёмные, усталые, с красными прожилками. На губы, которые дрожали. На руки, сжимающие лямку рюкзака. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал Сонхён. — Я не хочу, чтобы ты исчезал. Я хочу, чтобы ты остался. Но я знаю, что ты не можешь. И я не прошу тебя оставаться. Я просто хочу, чтобы ты знал. Конхо шагнул ближе. — Что ты хочешь, чтобы я знал? Сонхён посмотрел ему в глаза. Внутри всё дрожало — от страха, от отчаяния, от чего-то ещё, чему он не давал имени. — Что ты для меня — не просто человек. Ты — тот, кто заставил меня чувствовать. Кто разрушил все мои стены. Кто показал мне, что я могу быть не один. Я не знаю, как это называется. Я не знаю, любовь это или что-то большее. Но я знаю, что без тебя внутри пусто. И что я готов ждать. День, неделю, месяц, год. Сколько понадобится. Потому что ты — единственный, ради кого я готов ждать. Конхо стоял, не двигаясь. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их. — Ты… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Ты говоришь это сейчас? За пять минут до отправления? — Потому что раньше я боялся. Боялся, что ты оттолкнёшь. Боялся, что ты не поверишь. Боялся, что ты скажешь, что я вру. А теперь я боюсь, что если не скажу, то никогда не смогу. Конхо шагнул к нему. Пальцы дрожали. — Ты дурак, — сказал он. — Ты дурак, Ом Сонхён. — Я люблю тебя, — сказал Конхо. Голос сорвался, стал тихим, почти неслышным. — Я люблю тебя с того самого дня, как ты пришёл ко мне в школу. Я люблю тебя, даже когда злюсь. Даже когда ненавижу. Даже когда плачу. Я люблю тебя, и я не хочу уезжать. Но я должен. — Я знаю, — сказал Сонхён. — Я вернусь. Я обещаю. Я не знаю когда, но я вернусь. — Я буду ждать. — Я люблю тебя, — повторил Конхо. — Я люблю тебя, — ответил Сонхён. Они стояли, обнявшись, не обращая внимания на прохожих. Конхо плакал, уткнувшись лицом в плечо Сонхёна. Сонхён гладил его по спине, чувствуя, как дрожит его тело. Объявили последнюю посадку. — Мне пора, — сказал Конхо, не отпуская. — Знаю. — Я напишу. Сегодня же. — Хорошо. — Ты ответишь? — Обязательно. Конхо отстранился. Посмотрел на Сонхёна — заплаканный, с размазанными по щекам слезами. Потом поцеловал его. Не в губы — в щёку. Осторожно, почти невесомо. — Береги себя, — сказал он. — Ты тоже. Конхо подхватил рюкзак, повернулся к вагону. Сделал шаг, другой, третий. У самой двери обернулся. — Сонхён-а! — крикнул он. — Что? — Береги рисунок! Я вернусь за ним! Сонхён кивнул. Конхо скрылся в вагоне. Поезд тронулся. Медленно, почти незаметно. Сонхён стоял на перроне, смотрел, как он отъезжает, как последний вагон скрывается за поворотом. Внутри было пусто. Но не холодно. Пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель, но оставили свет. --- Вечером Сонхён сидел в комнате один. Джунхён заходил, спрашивал, как дела, но Сонхён не ответил, и Джунхён ушёл, оставив его одного. Он достал рисунок, который Конхо оставил ему. Провёл пальцем по краю. «Я здесь был», — было написано на обороте. — Я помню, — сказал он вслух. Телефон завибрировал. Сонхён взглянул на экран — сообщение от Конхо. «Я прилетел. Мы у тёти. Я напишу завтра. Не скучай». Сонхён улыбнулся. Написал: «Я не скучаю. Я жду». Ответ пришёл через минуту: «Я тоже жду». Сонхён убрал телефон, лёг на кровать. Посмотрел в потолок — на старую трещину, которая шла от люстры к углу. И подумал о том, что, возможно, это и есть счастье — не когда всё хорошо, а когда есть кого ждать.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!