Вернутся к фанфику
Часть 8
16 апреля 2026, 20:11Сонхён проснулся от того, что затекло плечо. Он не помнил, когда закрыл глаза — кажется, под утро, когда серая полоса за окном начала понемногу светлеть, а дыхание Конхо стало ровным и глубоким. В комнате было прохладно — батареи грели едва-едва, и холод поднимался от пола, забираясь под одеяло.
Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Конхо спал рядом — на том же одеяле, которое они вдвоём натянули на себя ночью. Свернувшись калачиком, поджав колени к груди, он выглядел маленьким и беззащитным. Синяк под глазом при дневном свете казался фиолетово-чернильным, с желтоватыми краями — больным, чужим на этом лице, которое Сонхён привык видеть улыбающимся.
Он смотрел на Конхо и чувствовал, как внутри разливается что-то тяжёлое и тёплое одновременно. Не боль — боль притупилась за эти недели. Не надежда — надежда была слишком хрупкой, чтобы называть её по имени. Просто присутствие. Ощущение, что он не один. Что кто-то дышит рядом, и этот кто-то — тот, без кого он почти перестал существовать.
Конхо пошевелился. Нахмурился во сне, будто увидел что-то неприятное. Потом медленно открыл глаза.
Несколько секунд он смотрел в потолок, хлопая ресницами, — вспоминал, где находится. Потом повернул голову и встретился взглядом с Сонхёном.
В комнате было тихо. За окном уже не шумел дождь, только где-то далеко лаяла собака и иногда проезжали машины. Свет утра был молочным, мягким — он не резал глаза, а ложился на всё вокруг ровным, спокойным слоем.
— Ты не спал? — спросил Конхо. Голос был низким, с хрипотцой, будто он долго молчал или плакал — но он не плакал.
— Спал, — ответил Сонхён. — Немного.
— А я вырубился сразу. И не просыпался. Давно так не спал.
Он сел, потянулся — хрустнули позвонки. Провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но они торчали в разные стороны, спутанные после вчерашнего дождя. Потрогал синяк — поморщился.
— Болит? — спросил Сонхён.
— Не очень, — сказал Конхо. — Больше ноет. Как старая травма перед дождём.
— Дождь кончился.
— Значит, заживает.
Он огляделся. Комната была всё такой же — пустой, неуютной, с немытой кружкой на подоконнике и скомканной постелью на кровати. Но сейчас, при свете дня, она казалась не такой мрачной. Может, потому что дождь кончился. А может, потому что они оба были здесь.
— Ты так и не убрался, — заметил Конхо.
— Не до того было, — ответил Сонхён.
— А сейчас?
— А сейчас тем более.
Конхо усмехнулся — беззлобно, устало. Встал, прошёлся по комнате, разминая ноги. Остановился у окна, прижался лбом к стеклу.
— Стекло холодное, — сказал он. — Но приятно.
— Не простудись.
— Я не простужаюсь. У меня иммунитет.
— У тебя синяк на пол-лица.
— Это не простуда.
Сонхён тоже встал. Прошёл на кухню — общую, в конце коридора — налил в кружку воды, принёс. Конхо взял, сделал глоток, поморщился.
— Вода из-под крана?
— Другой нет.
— Ладно, сойдёт.
Он выпил до половины, поставил кружку на подоконник. Провёл пальцем по стеклу, рисуя узор — волну, потом ещё одну.
— Хочешь есть? — спросил Сонхён.
— Не знаю, — ответил Конхо. — Наверное. Давно не ел нормально. А ты?
— Тоже.
— Тогда давай что-нибудь придумаем.
Сонхён кивнул. Накинул куртку — ту же, в которой сидел дома все эти недели, мятый свитер, джинсы, которые давно потеряли форму.
— Я схожу в столовую, — сказал он. — Принесу завтрак.
— Я с тобой, — сказал Конхо.
— Не надо. Ты… — Сонхён запнулся, подбирая слова. — Ты выглядишь так, что люди будут смотреть.
Конхо посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Мокрая вчера куртка, помятая футболка, синяк на пол-лица, волосы дыбом.
— И то верно, — сказал он. — Ладно. Иди. Я здесь подожду.
Сонхён вышел. В коридоре было тихо — суббота, большинство студентов ещё спали. Его шаги гулко отдавались от стен.
В столовой оказалось почти пусто. Несколько человек за дальними столиками, сонные, с чашками кофе. Сонхён взял поднос, прошёл вдоль раздачи. Рис, суп, яичница, тосты, йогурт — он набрал на двоих, не особенно выбирая. Положил два стакана апельсинового сока, взял ложки, палочки.
На обратном пути в коридоре столкнулся с Джунхёном. Тот выходил из душа — в тренировочных штанах, с мокрыми волосами, полотенце на плече. Увидел два подноса, поднял бровь.
— Ты не один? — спросил он.
— Нет, — ответил Сонхён.
Джунхён помолчал. Посмотрел на подносы, потом на Сонхёна.
— Тот самый гость?
Сонхён не ответил. Но Джунхён и так знал — он видел Конхо несколько раз, когда тот приходил раньше. Догадаться было нетрудно.
— Ладно, — сказал Джунхён. — Не буду лезть. Если нужна будет помощь — я рядом. Могу уйти к Чану на весь день.
— Не надо, — сказал Сонхён. — Мы не будем мешать.
— Дело не в том, что вы мешаете. Дело в том, что вам, наверное, нужно побыть вдвоём.
Сонхён промолчал. Джунхён хлопнул его по плечу и ушёл в комнату — за вещами.
Сонхён вернулся к себе. Конхо сидел на том же месте — на полу, прислонившись к кровати, и смотрел в одну точку. Увидев Сонхёна, поднялся, помог расставить тарелки.
— Ты взял много, — сказал он.
— Не знал, что ты любишь, — ответил Сонхён.
— Я всё люблю. Особенно когда голодный.
Они сели друг напротив друга. Конхо взял ложку, помешал суп. Сонхён смотрел, как он ест — не спеша, без обычной своей торопливости. Каждый глоток, каждый кусок — будто он пробовал еду на вкус впервые.
— Ты тоже ешь, — сказал Конхо, не поднимая головы.
— Я ем.
— Не вижу.
Сонхён взял ложку. Суп был тёплым, почти горячим — он не чувствовал вкуса, но знал, что нужно глотать. Конхо смотрел на него краем глаза — проверял.
— Ты похудел, — сказал Конхо. — Сильно.
— Ты тоже.
— Я всегда был худым.
— Не настолько.
Конхо пожал плечами, отодвинул пустую тарелку. Взял тост, откусил.
— Спасибо, — сказал он. — За завтрак.
— Не за что.
Они доели молча. Конхо собрал тарелки, сложил стопкой, отставил в сторону. Откинулся на спинку стула.
— Что будем делать сегодня? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Сонхён. — А что хочешь?
— Ничего. Просто… хочу отдохнуть. Не думать. Не решать. Не вспоминать.
— Это можно.
Конхо кивнул. Посмотрел в окно — там, за серым небом, медленно проходило утро. Вороны больше не кричали, голубь сидел на карнизе и чистил перья.
— Сонхён, — сказал Конхо.
— М?
— Можно я порисую? У тебя есть бумага?
Сонхён полез в стол — нашёл старый блокнот, который давно не использовал. Чистые листы, плотная бумага. Протянул Конхо.
— Карандаши есть? — спросил Конхо.
— Только простые.
— Сойдёт.
Он взял карандаш, нашёл на подоконнике клочок бумаги — старый чек из магазина. Перевернул чистой стороной вверх. Начал водить карандашом.
Сонхён смотрел. Пальцы Конхо двигались неуверенно — с остановками, с возвращениями. Будто он забыл, как держать инструмент. Будто руки отвыкли.
— Не получается, — сказал Конхо. — Руки не слушаются.
— Получается, — ответил Сонхён. — Просто ты отвык.
— Я никогда не отвыкал. Даже когда не рисовал неделями — я знал, что смогу, если захочу. А сейчас… не знаю. Будто что-то сломалось внутри. Что-то, что отвечало за рисунок.
Сонхён подвинулся ближе. Посмотрел на лист — Конхо рисовал вид из окна. Крыша, фонарь, голубь. Линии были дрожащими, но узнаваемыми.
— Это хорошо, — сказал Сонхён. — Я бы узнал.
— Ты всегда говоришь «хорошо».
— Потому что это правда.
Конхо отложил карандаш. Посмотрел на свои пальцы — на них остался графит.
— Ты не изменился, — сказал он. — Всё такой же. Говоришь мало, но в точку.
— А ты изменился?
Конхо долго молчал. Смотрел в окно, на голубя, который всё сидел на карнизе.
— Я стал старше, — сказал он. — Или просто устал. Я больше не хочу быть тем, кем был. Тем, кто всех развлекает. Тем, кто убегает, когда становится страшно. Тем, кто делает больно, не замечая.
— Ты и не был таким, — сказал Сонхён.
— Был. Просто ты не знал.
— А теперь знаю?
— Теперь знаешь.
Конхо взял карандаш снова. Начал рисовать — теперь увереннее. Линии стали ровнее, пальцы перестали дрожать.
— Сонхён-а, — сказал он, не поднимая головы.
— М?
— Ты боишься?
— Чего?
— Что я уйду. Когда отчим успокоится. Или когда я найду другое место.
Сонхён молчал. Он боялся. Каждую секунду. Но говорить об этом вслух было страшно.
— Да, — сказал он. — Боюсь.
— Я не уйду, — сказал Конхо. — Не сейчас. Не знаю, что будет потом. Но сейчас — не уйду.
— Почему?
— Потому что мне здесь спокойно. Я не знаю, как это объяснить. Даже после всего, что было, я чувствую себя здесь… в безопасности. Как в детстве, когда мама обнимала перед сном. Только сейчас мамы нет. Есть ты.
Сонхён смотрел на его профиль — на линию скулы, на спутанные волосы, на то, как карандаш послушно скользит по бумаге.
— Я рад, — сказал он. — Что тебе здесь спокойно.
Конхо усмехнулся.
— Ты всегда говоришь мало, но в точку.
— Ты уже говорил.
— Повторяю, потому что это правда.
---
Вернулся Джунхён. Он зашёл без стука, как обычно, но, увидев Конхо, остановился на пороге. Оглядел его — синяк, помятую одежду, усталые глаза. Ничего не спросил.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответил Конхо.
— Я возьму ноутбук и уйду к Чану. Он сегодня один, места много. Не стесняйтесь.
Он собрал вещи быстро, не глядя на них. На пороге обернулся.
— Сонхён-а, — сказал он.
— Что?
— Ты в порядке?
— Да.
— Конхо? Ты в порядке?
— В порядке, — ответил Конхо.
Джунхён кивнул. Вышел, прикрыв дверь — не хлопнул, а аккуратно, чтобы не шуметь.
Конхо посмотрел на Сонхёна.
— У тебя хороший сосед, — сказал он.
— Да.
— Он всегда такой?
— Какой?
— Понимающий.
— Всегда.
— Ты везучий.
— Наверное.
Конхо вернулся к рисунку. Сонхён сидел рядом, смотрел, как под карандашом рождается мокрый город. Крыша, фонарь, голубь — и ещё что-то, чего не было в окне. Тонкая линия, похожая на горизонт. Или на границу между тем, что есть, и тем, что могло бы быть.
День тянулся медленно, как патока. Они перекусили тем, что осталось от завтрака. Конхо дорисовал вид из окна, потом начал новый рисунок — на этот раз комнату. Кровать, стол, ноутбук, кружка на подоконнике. Сонхёна не было на рисунке, но он чувствовал себя так, будто его нарисовали — по тому, как Конхо выводил тени, как подбирал углы, как делал воздух плотным и ощутимым.
— Я раньше не рисовал интерьеры, — сказал Конхо. — Только людей. А теперь людей не могу. Страшно.
— Чего боишься? — спросил Сонхён.
— Что нарисую тебя. Или себя. И увижу то, что не хочу видеть.
Сонхён не понял, но не стал спрашивать. Он знал: Конхо объяснит, если захочет.
— Ты когда-нибудь рисовал себя? — спросил он.
— Нет. Никогда.
— Почему?
— Потому что я не знаю, как я выгляжу. Не снаружи — внутри. А рисовать только внешность — это не про меня.
Он отложил карандаш, посмотрел на Сонхёна.
— А ты знаешь, как ты выглядишь внутри?
— Нет, — сказал Сонхён. — Думал, что знаю. Оказалось — нет.
— И кто ты теперь?
— Никто. Пустота.
Конхо покачал головой.
— Ты не пустота. Ты просто… не заполнил себя. Но это не значит, что внутри ничего нет.
— А что там?
— Не знаю. Я не рисую интерьеры.
Они улыбнулись — оба. Негромко, устало, но искренне. В этой улыбке не было счастья — было облегчение. Как после долгой болезни, когда температура спадает и ты понимаешь, что, кажется, выжил.
К вечеру Конхо сказал, что хочет позвонить маме. Сонхён дал ему свой телефон — свой Конхо где-то потерял или забыл, когда выбегал из дома.
Конхо вышел в коридор. Говорил недолго — Сонхён слышал обрывки фраз через дверь: «Да, нормально», «Не волнуйся», «У друга», «Потом приду». Вернулся спокойный, но какой-то отстранённый.
— Он ушёл, — сказал Конхо. — Отчим. Мама сказала, что он собрал вещи и уехал к брату. На несколько дней. Может, навсегда. Она не знает.
— Ты рад? — спросил Сонхён.
— Не знаю. Я привык, что он есть. Даже если он бьёт. Когда его нет, я жду. Жду, когда вернётся. Это хуже.
Сонхён молчал. Он не знал, что сказать. Никто не учил его говорить такие вещи.
— Ты можешь остаться, — сказал он. — На сколько захочешь.
— Я не хочу злоупотреблять.
— Ты не злоупотребляешь.
Конхо сел на кровать, обхватил колени руками.
— Я останусь сегодня. А завтра посмотрим.
— Хорошо.
Они снова замолчали. Сонхён включил настольную лампу — ту, с перегоревшей лампочкой, но она работала, просто давала тусклый, желтоватый свет. В комнате стало уютнее — или просто темнее.
— Сонхён, — сказал Конхо.
— М?
— Можно я порисую ещё? Не интерьер. Просто… что-нибудь.
— Рисуй.
Конхо взял блокнот, открыл новый лист. Долго сидел, глядя на белую бумагу. Потом начал рисовать — медленно, почти касаясь. Линии были лёгкими, едва заметными.
Сонхён смотрел. Сначала он не понимал, что получается. Потом узнал — это была его рука. Та, которой он держал воротник его куртки в первые дни. Та, которой он держал кружку с ванильным кофе. Та, которой он обнимал Конхо в своей комнате.
— Это я? — спросил он.
— Твоя рука, — ответил Конхо. — Я запомнил. Как ты двигаешь пальцами, когда думаешь. Как сжимаешь кружку, когда злишься. Как гладишь меня по спине, когда я плачу.
Сонхён смотрел на рисунок. Простая линия, несколько штрихов — и он узнавал себя. Не лицо, не фигуру — жест. То, что делает человека человеком.
— Ты поэтому не рисуешь лица? — спросил он.
— Я не могу, — ответил Конхо. — Лица — это слишком много. Слишком больно. А руки — можно. Они не врут.
Он закончил рисунок, отложил блокнот. Посмотрел на Сонхёна.
— Ты знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? — спросил он.
— Что?
— Ничего. И это страшно. Потому что раньше я чувствовал всё — злость, обиду, боль, надежду. А теперь ничего. Как будто выгорел.
— Я тоже, — сказал Сонхён. — Ничего не чувствую. Кроме усталости.
— Это пройдёт?
— Наверно, со временем.
Конхо кивнул. Лёг на одеяло, укрылся краем.
— Ложись, — сказал он. — Не сиди.
Сонхён лёг рядом. Не касаясь, но близко. Чувствовал тепло — через ткань одежды, через разделяющий их сантиметр воздуха.
— Сонхён-а, — сказал Конхо в темноту.
— М?
— Я не простил тебя. Ты знаешь.
— Знаю.
— Но я здесь.
— Я знаю.
— И я не знаю, что это значит.
— Ничего, — сказал Сонхён. — Просто будь здесь.
Конхо замолчал. Сонхён слышал его дыхание — ровное, спокойное. Не сон, но близко.
— Спасибо, — сказал Конхо.
— Не за что.
Они лежали в темноте, слушая тишину. За окном было темно — без фонарей, без звёзд. Только мокрые крыши и холодный ветер.
Сонхён закрыл глаза. И впервые за много ночей не боялся уснуть — потому что знал: когда откроет, Конхо будет рядом.
Не прощённый. Не простивший. Но рядом.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!