Вернутся к фанфику

Часть 8

16 апреля 2026, 20:11
Сонхён проснулся от того, что затекло плечо. Он не помнил, когда закрыл глаза — кажется, под утро, когда серая полоса за окном начала понемногу светлеть, а дыхание Конхо стало ровным и глубоким. В комнате было прохладно — батареи грели едва-едва, и холод поднимался от пола, забираясь под одеяло. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Конхо спал рядом — на том же одеяле, которое они вдвоём натянули на себя ночью. Свернувшись калачиком, поджав колени к груди, он выглядел маленьким и беззащитным. Синяк под глазом при дневном свете казался фиолетово-чернильным, с желтоватыми краями — больным, чужим на этом лице, которое Сонхён привык видеть улыбающимся. Он смотрел на Конхо и чувствовал, как внутри разливается что-то тяжёлое и тёплое одновременно. Не боль — боль притупилась за эти недели. Не надежда — надежда была слишком хрупкой, чтобы называть её по имени. Просто присутствие. Ощущение, что он не один. Что кто-то дышит рядом, и этот кто-то — тот, без кого он почти перестал существовать. Конхо пошевелился. Нахмурился во сне, будто увидел что-то неприятное. Потом медленно открыл глаза. Несколько секунд он смотрел в потолок, хлопая ресницами, — вспоминал, где находится. Потом повернул голову и встретился взглядом с Сонхёном. В комнате было тихо. За окном уже не шумел дождь, только где-то далеко лаяла собака и иногда проезжали машины. Свет утра был молочным, мягким — он не резал глаза, а ложился на всё вокруг ровным, спокойным слоем. — Ты не спал? — спросил Конхо. Голос был низким, с хрипотцой, будто он долго молчал или плакал — но он не плакал. — Спал, — ответил Сонхён. — Немного. — А я вырубился сразу. И не просыпался. Давно так не спал. Он сел, потянулся — хрустнули позвонки. Провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но они торчали в разные стороны, спутанные после вчерашнего дождя. Потрогал синяк — поморщился. — Болит? — спросил Сонхён. — Не очень, — сказал Конхо. — Больше ноет. Как старая травма перед дождём. — Дождь кончился. — Значит, заживает. Он огляделся. Комната была всё такой же — пустой, неуютной, с немытой кружкой на подоконнике и скомканной постелью на кровати. Но сейчас, при свете дня, она казалась не такой мрачной. Может, потому что дождь кончился. А может, потому что они оба были здесь. — Ты так и не убрался, — заметил Конхо. — Не до того было, — ответил Сонхён. — А сейчас? — А сейчас тем более. Конхо усмехнулся — беззлобно, устало. Встал, прошёлся по комнате, разминая ноги. Остановился у окна, прижался лбом к стеклу. — Стекло холодное, — сказал он. — Но приятно. — Не простудись. — Я не простужаюсь. У меня иммунитет. — У тебя синяк на пол-лица. — Это не простуда. Сонхён тоже встал. Прошёл на кухню — общую, в конце коридора — налил в кружку воды, принёс. Конхо взял, сделал глоток, поморщился. — Вода из-под крана? — Другой нет. — Ладно, сойдёт. Он выпил до половины, поставил кружку на подоконник. Провёл пальцем по стеклу, рисуя узор — волну, потом ещё одну. — Хочешь есть? — спросил Сонхён. — Не знаю, — ответил Конхо. — Наверное. Давно не ел нормально. А ты? — Тоже. — Тогда давай что-нибудь придумаем. Сонхён кивнул. Накинул куртку — ту же, в которой сидел дома все эти недели, мятый свитер, джинсы, которые давно потеряли форму. — Я схожу в столовую, — сказал он. — Принесу завтрак. — Я с тобой, — сказал Конхо. — Не надо. Ты… — Сонхён запнулся, подбирая слова. — Ты выглядишь так, что люди будут смотреть. Конхо посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Мокрая вчера куртка, помятая футболка, синяк на пол-лица, волосы дыбом. — И то верно, — сказал он. — Ладно. Иди. Я здесь подожду. Сонхён вышел. В коридоре было тихо — суббота, большинство студентов ещё спали. Его шаги гулко отдавались от стен. В столовой оказалось почти пусто. Несколько человек за дальними столиками, сонные, с чашками кофе. Сонхён взял поднос, прошёл вдоль раздачи. Рис, суп, яичница, тосты, йогурт — он набрал на двоих, не особенно выбирая. Положил два стакана апельсинового сока, взял ложки, палочки. На обратном пути в коридоре столкнулся с Джунхёном. Тот выходил из душа — в тренировочных штанах, с мокрыми волосами, полотенце на плече. Увидел два подноса, поднял бровь. — Ты не один? — спросил он. — Нет, — ответил Сонхён. Джунхён помолчал. Посмотрел на подносы, потом на Сонхёна. — Тот самый гость? Сонхён не ответил. Но Джунхён и так знал — он видел Конхо несколько раз, когда тот приходил раньше. Догадаться было нетрудно. — Ладно, — сказал Джунхён. — Не буду лезть. Если нужна будет помощь — я рядом. Могу уйти к Чану на весь день. — Не надо, — сказал Сонхён. — Мы не будем мешать. — Дело не в том, что вы мешаете. Дело в том, что вам, наверное, нужно побыть вдвоём. Сонхён промолчал. Джунхён хлопнул его по плечу и ушёл в комнату — за вещами. Сонхён вернулся к себе. Конхо сидел на том же месте — на полу, прислонившись к кровати, и смотрел в одну точку. Увидев Сонхёна, поднялся, помог расставить тарелки. — Ты взял много, — сказал он. — Не знал, что ты любишь, — ответил Сонхён. — Я всё люблю. Особенно когда голодный. Они сели друг напротив друга. Конхо взял ложку, помешал суп. Сонхён смотрел, как он ест — не спеша, без обычной своей торопливости. Каждый глоток, каждый кусок — будто он пробовал еду на вкус впервые. — Ты тоже ешь, — сказал Конхо, не поднимая головы. — Я ем. — Не вижу. Сонхён взял ложку. Суп был тёплым, почти горячим — он не чувствовал вкуса, но знал, что нужно глотать. Конхо смотрел на него краем глаза — проверял. — Ты похудел, — сказал Конхо. — Сильно. — Ты тоже. — Я всегда был худым. — Не настолько. Конхо пожал плечами, отодвинул пустую тарелку. Взял тост, откусил. — Спасибо, — сказал он. — За завтрак. — Не за что. Они доели молча. Конхо собрал тарелки, сложил стопкой, отставил в сторону. Откинулся на спинку стула. — Что будем делать сегодня? — спросил он. — Не знаю, — ответил Сонхён. — А что хочешь? — Ничего. Просто… хочу отдохнуть. Не думать. Не решать. Не вспоминать. — Это можно. Конхо кивнул. Посмотрел в окно — там, за серым небом, медленно проходило утро. Вороны больше не кричали, голубь сидел на карнизе и чистил перья. — Сонхён, — сказал Конхо. — М? — Можно я порисую? У тебя есть бумага? Сонхён полез в стол — нашёл старый блокнот, который давно не использовал. Чистые листы, плотная бумага. Протянул Конхо. — Карандаши есть? — спросил Конхо. — Только простые. — Сойдёт. Он взял карандаш, нашёл на подоконнике клочок бумаги — старый чек из магазина. Перевернул чистой стороной вверх. Начал водить карандашом. Сонхён смотрел. Пальцы Конхо двигались неуверенно — с остановками, с возвращениями. Будто он забыл, как держать инструмент. Будто руки отвыкли. — Не получается, — сказал Конхо. — Руки не слушаются. — Получается, — ответил Сонхён. — Просто ты отвык. — Я никогда не отвыкал. Даже когда не рисовал неделями — я знал, что смогу, если захочу. А сейчас… не знаю. Будто что-то сломалось внутри. Что-то, что отвечало за рисунок. Сонхён подвинулся ближе. Посмотрел на лист — Конхо рисовал вид из окна. Крыша, фонарь, голубь. Линии были дрожащими, но узнаваемыми. — Это хорошо, — сказал Сонхён. — Я бы узнал. — Ты всегда говоришь «хорошо». — Потому что это правда. Конхо отложил карандаш. Посмотрел на свои пальцы — на них остался графит. — Ты не изменился, — сказал он. — Всё такой же. Говоришь мало, но в точку. — А ты изменился? Конхо долго молчал. Смотрел в окно, на голубя, который всё сидел на карнизе. — Я стал старше, — сказал он. — Или просто устал. Я больше не хочу быть тем, кем был. Тем, кто всех развлекает. Тем, кто убегает, когда становится страшно. Тем, кто делает больно, не замечая. — Ты и не был таким, — сказал Сонхён. — Был. Просто ты не знал. — А теперь знаю? — Теперь знаешь. Конхо взял карандаш снова. Начал рисовать — теперь увереннее. Линии стали ровнее, пальцы перестали дрожать. — Сонхён-а, — сказал он, не поднимая головы. — М? — Ты боишься? — Чего? — Что я уйду. Когда отчим успокоится. Или когда я найду другое место. Сонхён молчал. Он боялся. Каждую секунду. Но говорить об этом вслух было страшно. — Да, — сказал он. — Боюсь. — Я не уйду, — сказал Конхо. — Не сейчас. Не знаю, что будет потом. Но сейчас — не уйду. — Почему? — Потому что мне здесь спокойно. Я не знаю, как это объяснить. Даже после всего, что было, я чувствую себя здесь… в безопасности. Как в детстве, когда мама обнимала перед сном. Только сейчас мамы нет. Есть ты. Сонхён смотрел на его профиль — на линию скулы, на спутанные волосы, на то, как карандаш послушно скользит по бумаге. — Я рад, — сказал он. — Что тебе здесь спокойно. Конхо усмехнулся. — Ты всегда говоришь мало, но в точку. — Ты уже говорил. — Повторяю, потому что это правда. --- Вернулся Джунхён. Он зашёл без стука, как обычно, но, увидев Конхо, остановился на пороге. Оглядел его — синяк, помятую одежду, усталые глаза. Ничего не спросил. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Конхо. — Я возьму ноутбук и уйду к Чану. Он сегодня один, места много. Не стесняйтесь. Он собрал вещи быстро, не глядя на них. На пороге обернулся. — Сонхён-а, — сказал он. — Что? — Ты в порядке? — Да. — Конхо? Ты в порядке? — В порядке, — ответил Конхо. Джунхён кивнул. Вышел, прикрыв дверь — не хлопнул, а аккуратно, чтобы не шуметь. Конхо посмотрел на Сонхёна. — У тебя хороший сосед, — сказал он. — Да. — Он всегда такой? — Какой? — Понимающий. — Всегда. — Ты везучий. — Наверное. Конхо вернулся к рисунку. Сонхён сидел рядом, смотрел, как под карандашом рождается мокрый город. Крыша, фонарь, голубь — и ещё что-то, чего не было в окне. Тонкая линия, похожая на горизонт. Или на границу между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. День тянулся медленно, как патока. Они перекусили тем, что осталось от завтрака. Конхо дорисовал вид из окна, потом начал новый рисунок — на этот раз комнату. Кровать, стол, ноутбук, кружка на подоконнике. Сонхёна не было на рисунке, но он чувствовал себя так, будто его нарисовали — по тому, как Конхо выводил тени, как подбирал углы, как делал воздух плотным и ощутимым. — Я раньше не рисовал интерьеры, — сказал Конхо. — Только людей. А теперь людей не могу. Страшно. — Чего боишься? — спросил Сонхён. — Что нарисую тебя. Или себя. И увижу то, что не хочу видеть. Сонхён не понял, но не стал спрашивать. Он знал: Конхо объяснит, если захочет. — Ты когда-нибудь рисовал себя? — спросил он. — Нет. Никогда. — Почему? — Потому что я не знаю, как я выгляжу. Не снаружи — внутри. А рисовать только внешность — это не про меня. Он отложил карандаш, посмотрел на Сонхёна. — А ты знаешь, как ты выглядишь внутри? — Нет, — сказал Сонхён. — Думал, что знаю. Оказалось — нет. — И кто ты теперь? — Никто. Пустота. Конхо покачал головой. — Ты не пустота. Ты просто… не заполнил себя. Но это не значит, что внутри ничего нет. — А что там? — Не знаю. Я не рисую интерьеры. Они улыбнулись — оба. Негромко, устало, но искренне. В этой улыбке не было счастья — было облегчение. Как после долгой болезни, когда температура спадает и ты понимаешь, что, кажется, выжил. К вечеру Конхо сказал, что хочет позвонить маме. Сонхён дал ему свой телефон — свой Конхо где-то потерял или забыл, когда выбегал из дома. Конхо вышел в коридор. Говорил недолго — Сонхён слышал обрывки фраз через дверь: «Да, нормально», «Не волнуйся», «У друга», «Потом приду». Вернулся спокойный, но какой-то отстранённый. — Он ушёл, — сказал Конхо. — Отчим. Мама сказала, что он собрал вещи и уехал к брату. На несколько дней. Может, навсегда. Она не знает. — Ты рад? — спросил Сонхён. — Не знаю. Я привык, что он есть. Даже если он бьёт. Когда его нет, я жду. Жду, когда вернётся. Это хуже. Сонхён молчал. Он не знал, что сказать. Никто не учил его говорить такие вещи. — Ты можешь остаться, — сказал он. — На сколько захочешь. — Я не хочу злоупотреблять. — Ты не злоупотребляешь. Конхо сел на кровать, обхватил колени руками. — Я останусь сегодня. А завтра посмотрим. — Хорошо. Они снова замолчали. Сонхён включил настольную лампу — ту, с перегоревшей лампочкой, но она работала, просто давала тусклый, желтоватый свет. В комнате стало уютнее — или просто темнее. — Сонхён, — сказал Конхо. — М? — Можно я порисую ещё? Не интерьер. Просто… что-нибудь. — Рисуй. Конхо взял блокнот, открыл новый лист. Долго сидел, глядя на белую бумагу. Потом начал рисовать — медленно, почти касаясь. Линии были лёгкими, едва заметными. Сонхён смотрел. Сначала он не понимал, что получается. Потом узнал — это была его рука. Та, которой он держал воротник его куртки в первые дни. Та, которой он держал кружку с ванильным кофе. Та, которой он обнимал Конхо в своей комнате. — Это я? — спросил он. — Твоя рука, — ответил Конхо. — Я запомнил. Как ты двигаешь пальцами, когда думаешь. Как сжимаешь кружку, когда злишься. Как гладишь меня по спине, когда я плачу. Сонхён смотрел на рисунок. Простая линия, несколько штрихов — и он узнавал себя. Не лицо, не фигуру — жест. То, что делает человека человеком. — Ты поэтому не рисуешь лица? — спросил он. — Я не могу, — ответил Конхо. — Лица — это слишком много. Слишком больно. А руки — можно. Они не врут. Он закончил рисунок, отложил блокнот. Посмотрел на Сонхёна. — Ты знаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? — спросил он. — Что? — Ничего. И это страшно. Потому что раньше я чувствовал всё — злость, обиду, боль, надежду. А теперь ничего. Как будто выгорел. — Я тоже, — сказал Сонхён. — Ничего не чувствую. Кроме усталости. — Это пройдёт? — Наверно, со временем. Конхо кивнул. Лёг на одеяло, укрылся краем. — Ложись, — сказал он. — Не сиди. Сонхён лёг рядом. Не касаясь, но близко. Чувствовал тепло — через ткань одежды, через разделяющий их сантиметр воздуха. — Сонхён-а, — сказал Конхо в темноту. — М? — Я не простил тебя. Ты знаешь. — Знаю. — Но я здесь. — Я знаю. — И я не знаю, что это значит. — Ничего, — сказал Сонхён. — Просто будь здесь. Конхо замолчал. Сонхён слышал его дыхание — ровное, спокойное. Не сон, но близко. — Спасибо, — сказал Конхо. — Не за что. Они лежали в темноте, слушая тишину. За окном было темно — без фонарей, без звёзд. Только мокрые крыши и холодный ветер. Сонхён закрыл глаза. И впервые за много ночей не боялся уснуть — потому что знал: когда откроет, Конхо будет рядом. Не прощённый. Не простивший. Но рядом.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!