Глава первая. Новые персонажи и локации

Его начало размазывать далеко не сразу. Когда он рассказал всей партии про то, что Эл в жива, он сделал вид, что это его фантазия. О том, что все это не его версия развития событий, а реальность, он им так и не рассказал. Не хватило духу. Мудрейший тогда собирался уезжать в колледж, а он как раз смог только-только переварить первый шок от того, как все обернулось, и что ему приходится врать им всем. Пожалуй, он был даже благодарен Эл за настойчивую просьбу никому ничего не говорить. Знать, о том, что она жива и не знать ничего о ней — это был его личный ад. Он не хотел бы его никому другому. Как ни странно, он никому не хотел говорить и о том, что она с ним рассталась. Не просто пришла проститься, а сказать ему, что она уходит от него. «Майк, ты очень мне важен. Ты мой друг. А друзья не врут. Я поняла, что я не чувствую к тебе того, что хотела бы. Ты всегда останешься близким мне человеком. Но сейчас я хочу быть одной. И хочу, чтобы ты не ждал меня. Я должна найти себя и свою жизнь». Он помнил ее речь во сне слово в слово. И это было еще одной причиной, по которой он не стал никому ничего говорить. «Она пришла ко мне во сне». Звучало не очень реалистично. Он бы не выдержал ни капли их сомнения в реальности и начал бы сомневаться сам. А он не хотел этого. Ему была слишком важна эта встреча. Как бы она ни была болезненна. Потому что сам он был уверен, что это не его подсознание. Это было слишком реально. Как Изнанка. Эл сказала, что так и есть, это как Изнанка. Что она не знала, что так получится, но Кали предложила попробовать. Это была еще одна шокирующая вещь — Эл уехала с Кали. Кто-то оказался ей ближе, чем все они. Он пытался переварить это, и у него никак не получалось. То лето вообще было очень странным. После всего, что они пережили, он чувствовал, как они перестают быть единым целым, у каждого появляется своя жизнь — о чем он и говорил тогда, когда они собрались на игру после выпускного. Дастин поступил в Массачусетский технологический. Лукаса взяли в баскетбольную команду Калифорнийского колледжа. Уилл, благодаря вкладу Хоппера, получил возможность учиться в Нью-Йорке. Он держался при друзьях, но чувствовал себя совершенно разбитым. Нет, он очень старался следовать совету Хоппера идти дальше. Но это было так больно.

***

И все же он справлялся. Провел отличную игру перед отъездом с Уиллом в Нью-Йрок. Тогда он был еще оптимистичен и надеялся, что Нью-Йорк ему поможет начать новую жизнь. Он ведь знал, что правильно начать. Об этом говорил Хоппер. Об этом говорила Эл. Это делал каждый из них — Уилл, Дастин, Лукас, Макс, ставшая неотъемлемой частью команды. Так что он надеялся, что и он справится. Новые люди, новая учеба, самостоятельная жизнь с Уиллом в роли соседа по квартире. Офигеть же круто должно быть. Но все пошло как-то не так. Даже среди творческой сценарной богемы первого курса Нью-Йоркской Киноакадемии он чувствовал себя не очень уютно. Он буквально чувствовал, как их разделяет тот опыт, который у него есть. Поэтому когда однокурсники говорили что-то про «Вау, как круто покурить травку» или «И прикиииинь, они угоняют тачку», или что-то про «крутые бренды», когда они отрывались, радуясь новоприобретенной свободе от родителей — ему все это казалось таким нелепым и дурацким. Все это было таким глупым по сравнению с девушкой, за которую он боролся, и которая бросила свою семью, всех их, чтобы уйти в никуда и не подвергать их опасности. По сравнению с ужасом перед демогоргонами, затхлым запахом Изнанки, со всеми смертями и чудовищными вещами, которые происходили с ними. Он не справился. Нет, он старательно вставал по утрам, чистил зубы, болтал с Уиллом, ходил на курсы, и даже делал домашку. Но как будто часть него осталась там, на Изнанке, вместе с Эл. Еще во взрыве. Весь мир, вся его жизнь превратилась в этот застывший взрыв, где он видел её глаза и понимал, что она уже не с ним, что она приняла свое решение и прощается с ним навсегда. Преподы его хвалят. Ракурсы и идеи, которые он предлагает для сюжетов, его тексты. В них видят глубину и что-то экстраординарное. Только вот это депрессивные зарисовки — темный нуар, драма и арт-хаус. Это не то, кем он планировал быть. Потому что он планировал быть с Эл. Кто он без нее? Рыцарь, потерявший Ту, которой принадлежало его сердце? Рыцарь, который не смог защитить Ее. Рыцарь, которого она оставила. Смысл Рыцаря теряется без того, кому он служит. Это он мог сказать и без курса по Архетипам и Пути Героя. А писать книгу про нее и их приключения он тоже не мог — книга должна была закончиться иначе. Они должны были быть вместе, жить долго и счастливо. А теперь, когда он Знал, как они заканчиваются, такие истории, у него рука не поднималась их писать. Он не справился.

***

— Понимаешь, он думает, что мне не видно. Он вроде бы и болтает со мной как обычно почти. Только вот видно, что он вообще не здесь. Я надеялся, что мы будем жить вдвоем, но это как будто я живу с тенью Майка. И если бы я не готовил вечером, мне кажется, он бы ничего и не ел. — Да уж, — покачал головой Джонатан, — знаешь. Может быть иногда людям нужно время, чтобы прийти в себя, — они сидели в кафешке на берегу, которая стала их привычным местом для встреч в Нью-Йорке — жили на разных концах города, так что встречались здесь, примерно посередине. Здесь кричали чайки, шумели машины идущего рядом шоссе, смешиваясь с волнами. Вроде бы ничего особенного, бургеры, кофе, забегаловка для мимо проезжающих машин, серые тона пейзажа, слегка разбавленные голубым и зеленым, но почему-то это место стало их любимым. Может быть силуэт НЙ и вид на статую Свободы. Может быть то, что здесь было обычно достаточно пусто в отличие от центра. Большая часть столиков были обычно свободны. — Я надеюсь. Но иногда мне кажется, что мне самому никакого времени не хватит, чтобы прийти в себя. — Ты не в порядке? — по лицу старшего пробежала тень беспокойства. Он её, как обычно, попытался скрыть. Но Уилл знал Джонатана столько лет, сколько жил на свете. А беспокойство за него так и вовсе чувствовал кожей. — Да нет, в целом нормально. Я так рад, что могу рисовать, и у нас такие классные преподы и такие прикольные ребята. И Нью-Йорк офигенный, в Хоукинсе я даже не мог представить, что город может быть ТАКИМ, — он изобразил всю степень ошеломительности большого города. — Просто иногда кажется, что Изнанка проросла внутрь меня. Это наверное, сложно понять. — Нет, я думаю, что я понимаю. Она внутри нас всех, — Джонатан энергично покачал головой. — Да. Уилл шел домой после встречи с Джонатаном и думал, что ему ужасно повезло, что они трое — он сам, Джонатан и Майк оказались в одном городе. Он бы не справился, если бы был один. Даже не смотря на новых друзей. Даже не смотря на то, что Майк — только тень от Майка. Темнело, зажиглись фонари, и это немного пригасило его радость от встречи и разговора с братом. Он никому не говорил, что до сих пор старается избегать темноты, и фонари до сих пор для него чреваты флешбэками. Он справлялся. Почти. Векны больше не существовало, если бы он оставался в пространстве Земли — он бы почувствовал это на своей шкуре в прямом смысле. Его присутствие было для него очень ощутимым. Он не мог поверить, насколько мир без Истязателя Разума и Векны отличался, когда он первый раз почувствовал эту внутреннюю свободу. Это было как будто он вышел из тени на свет. Какое-то время ему пришлось привыкать к этому после закрытия врат и освобождения от их гнета. Но существовало то, о чем он никому не рассказывал. Просто…просто он устал от маминой тревоги за него, и беспокойных взглядов брата. Майка ему тоже не хотелось трогать этим сейчас. В какой-то момент он должен был стать взрослым, и возможно, его время пришло, когда они переехали в Нью-Йорк и он обнаружил, что Изнанка все еще существует. Судя по всему, она как-то отличалась от той, что была частью Червоточины. Он просто чувствовал ее холод в некоторых людях, связанных с ней больше, чем обычно. Вначале это пугало. Сейчас, спустя полгода жизни в Большом Яблоке, он почти привык. Просто их надо было обходить стороной. Переломным моментом стала ситуация, когда на него почти напал пьяный бомж однажды вечером, когда он шел от метро до дома. Уилл даже не успел испугаться. Его тело вытянуло руку вперед, как тогда, когда он остановил демогоргонов. Мутный агрессивный мужик будто бы уперся в невидимую стену. Он отшвырнул его. В смысле вообще без рук. Как будто бы просто почувствовал желание отшвырнуть его от себя, и вдруг увидел, как тот сползает по стеночке с громким стоном. Сердце билось как сумасшедшее. Он убежал и долго еще не мог заснуть дома, пытаясь осмыслить то, что случилось. Он был уверен, что это не Векна. Но что? На вопрос Майка «Что случилось?» он тогда, пряча глаза ответил, что все нормально. Когда они научились врать друг другу? Может быть дело в том, что они выросли. Детство закончилось. Еще тогда, когда он остался один с этим: «Я не виноват в том, что тебе не нравятся девушки» Майк не был виноват. Но это было больно.

***

В Нью-Йорке он чувствовал Изнанку лучше, чем в Хоукинсе. Может быть дело было в том, что это большой город, а может быть он стоял на пересечении энергетических линий. Что это за «энергетические линии» он был вообще без понятия, но эта мысль появилась и прижилась в его голове. А потом случилась встреча с Юко. Уилл тогда сидел в кафешке — нужно было закинуть в себя какой-то еды после пар — когда почувствовал очень стремные энергии Изнанки от какого-то внешне вроде самого обычного мужчины. — Оу, ты же увидел это, да? — азиатка в ярком салатном бомбере и розовой повязке на волосах заинтересовано уставилась на него. — Что я увидел? — он сделал свой самый невинный вид. — Пфф, не смеши меня, — она без смущения подхватила свой джинсовый рюкзак и пересела за его столик, — ты видел его темную энергию. — Темную энергию? Что это такое? — Это то, что не все люди умеют чувствовать. Но такие как мы с тобой, можем ее видеть. — Почему? — этот вопрос вырвался у него еще до того, как он успел продумать линию поведения. Она пожала плечами: — Потому что в этом мире некоторые видят больше, чем другие. Это талант. Как талант, — она мазнула взглядом по папке с акварелью, — рисовать, или танцевать. А некоторые могут видеть. Ты ведь только недавно понял это, да? Они проболтали тогда часа три, если не больше. Юко рассказывала ему про людей, которые могли читать чьи-то намерения, или перемещать предметы, или наводить порчу. Говорила, что чаще такие встречаются среди тех, в ком течет кровь коренных народов. А среди белых чаще всего сочетается с ментальными расстройствами. Уилл не стал рассказывать ей про Векну и про Изнанку Хоукинса. Она посмотрела на него пристально, когда он замешкался на вопрос «Когда это началось» и сказала еще до того, как он нашел, что ответить: — Ладно, проехали. Мне не обязательно знать. С ней вообще было легко. То, что ее легкость не так проста, как кажется, он понял, когда они встали, чтобы идти, и он увидел, то, что не заметил раньше. Она шла довольно медленно, с видимым усилием переваливаясь с боку на бок искривленными ногами в модных нейлоновых лосинах и джинсовых шортах поверх них. Церебральный паралич. Он проводил ее до метро, они обменялись адресами, договорились о встрече и обнялись на прощанье. Так у него появилась первая подруга в Нью-Йорке. Понять, что он не единственный, кто чувствует Изнанку, было облегчением. Он как будто стал адептом тайного Ордена — эту идею ему предложила Юко. Через несколько недель обсуждений с ней он пришел к мысли, что Векна своими манипуляциями действительно сделал его чем-то вроде «радиоприемника», который мог воспринимать энергию Изнанки. И эта способность осталась с ним даже тогда, когда Векны уже не было. Они гуляли по улицам Нью-Йорка, отслеживая те самые энергетические линии, которые она научила его видеть, и соревнуясь в чтении ауры людей. Линии бывали заряжены положительно и отрицательно. А люди …благодаря своей новой знакомой он все чаще мог прочитать горе, ядовитую темную энегию зла, отчаяние и счастье. Сама Юко читала гораздо больше. Она показывала ему, как взять силу из энергетической линии, как распознать энергетическую яму в пространстве, как прочитать ауру, и как вытащить из нее темную энергию. Но она, в отличие от него, никогда не могла ничего сдвинуть своей силой, и тем более человека. Рядом с Юко, которая легко относилась к этому миру и своим способностям, ему тоже стало проще относиться к себе и наследию того, что с ним произошло.

***

С чем ему не становилось проще — так это с Майком, когда они сидели вечерами в гостиной. Майк, как обычно, забравшись с ногами на старенький диван, писал что-то в ноутбуке для домашнего задания по основам сценарного мастерства. Уилл, как обычно, сидя на полу, делал наброски портрета с Майка для домашнего задания по Графике. Академия не щадила его — наброски портретов нужно было приносить десятками, в разных материалах, стилях и позах. У каждого из студентов было пару человек, которых они рисовали больше всего. Уилл рисовал Джонатана, Юко и Майка. Он проводил знакомую линию его носа, штриховал скулы, сотый раз любовно выводил линию губ и снова сходил с ума. Рядом с Майком он терялся, чувствуя себя бесконечно уязвимым и нежным, глядя на как обычно коротковатые Майку рукава рубашки, острые колени и подбородок, который Майк как всегда потирал в моменты задумчивости. Он проваливался в бесконечную нежность каждый раз, когда начинал рисовать его, это происходило снова и снова и он уже отчаялся, что это изменится когда-то. Нет, так будет всегда — раз за разом он будет сходить с ума, глядя на задумчивого Майка, на его карие глаза, опушенные ресницами, тонкие черты лица и кудри, обрамляющие лицо, словно на картинах Ренессанса, где изображены ангелы. Как художник, он с ума сходил от его красоты. Удивительно, что его в пять лет угораздило найти лучшего друга, умнейшего, невероятного создателя историй, которые он обожал, как обожал говорить с Майком обо всем на свете часами — и при этом настолько прекрасного, что его черты был бы счастлив рисовать сам Леонардо. Осознание этого приходило к нему очень постепенно. Фактически только уже поняв, что он влюблен, невыносимо тоскливо влюблен в лучшего друга, уже после всех разговоров с Робин, которые дали ему внутренний карт-бланш на то, чтобы честно признаться себе в том, кто он, только уже после часов неосознанного созерцания профиля Майка он позволил себе внутренне признать это: Майк был для него невероятно красив. Он никогда не посмел бы смутить его рассказом об этом вслух, поэтому ему приходилось наслаждаться этим молча. Это было его наваждение, его личный сорт зависимости, когда так больно, но так сладко и нежно внутри, что он, как бы не был истерзан интенсивностью своих эмоций, не мог себя заставить найти для себя другой образец для зарисовок. К его счастью, его натурщик был слишком погружен в себя, чтобы замечать то, что с ним происходит. — Черт, — Майк закатил глаза, и раздраженно отложил ноутбук. — Ммм? — Уилл увлеченно вырисовывал тень завитка надо лбом, попеременно глядя на свою модель и лист бумаги, лежащий у него на коленях. — Я снова пишу её. Это бесполезно. Я бесполезный кусок дерьма, способный писать только о ней, понимаешь? Я пишу хорорр — я пишу Эл. Пишу ромком — я пишу Эл. Второстепенная героиня за стойкой бара — Эл. Это невозможно. Вместе с ней ушла возможность что-то писать, кроме нее. Про кого бы я не писал, я вижу в них её черты. Я так скучаю, — последние слова он произнес изменившимся голосом, уже без всякого запала. — Конечно, ты пишешь про нее. Ты потерял самого близкого человека, — вся радуга эмоций, в которых он купался последние полчаса, схлынула, и он привычно заставил себя усилием воли переключиться в режим поддержки Майка. — А что про это говорят преподы? — он перешел с завитка на блики на лице, нужно было подчеркнуть их ластиком. Рисование — это то, что всегда помогало ему справляться с болью. Надо просто сконцентироваться на том, что рисуешь. На конкретной линии, штрихе, блике, тени, цвете. — Они говорят, что так бывает со всеми. Что почти все новички пишут про кого-то, кто им дорог и в кого они влюблены. Что это пройдет, — Майк вздохнул, — но пока я чувствую себя совершенно бесталанным, плоским и ни на что не способным. Следующие пару минут они молчали, и в комнате раздавался только шорох штрихующего карандаша. Что тут скажешь? А потом Уилл встал, чтобы налить себе кофе. Ему нужно было хоть немного подвигаться и иметь возможность отвернуться — его самого эта тема ввергала в тоску, но что он мог поделать с тем, что Майк горевал по Эл? Только быть рядом. А его влюбленность — ну что ж, то, что это не взаимно, он знал всегда. Эл всегда была третьей между ними. Точнее первой для Майка. Последние много лет. Так что это была привычная боль. Но он хотел быть тем, кто поддерживает Майка. А значит со своей влюбленностью он разберется как-нибудь сам. Потом. — Посмотрим сегодня что-нибудь? — Давай. — Мне надо еще десять минут, чтобы закончить набросок. Расскажи пока, над чем ты сегодня работал. Уилл сделал пару порций поп-корна на сковородке и они завалились на диван пересматривать Звездные войны. Он знал, что к концу фильма Майку станет легче. И ему стало, конечно же. Они пародировали диалоги Йоды и Люка и хохотали. — Спасибо, — сказал Майк перед тем, как уйти в свою комнату, — что бы я без тебя делал, — его лицо стало серьезным, когда он положил свою руку ему на плечо, глядя на него с признанием и теплом. У Уилла перехватило дыхание от его взгляда и ощущения руки на плече, это было слишком внезапно, это так близко, когда он не ждал, и все, что он смог выдавить из себя, пока смотрел в его глаза — это жалкая улыбка и «Всегда пожалуйста, Майк». «Прости, что я обманываю тебя, Майк. Потому что люблю тебя последние много лет. Я даже не знаю, когда это началось. И не возненавидишь ли ты меня, если узнаешь», — эти мысли он додумал уже у себя в комнате, падая на кровать, и накрывая голову подушкой. *** Привет, Эл. День 567? 643? Я потерял счет дням, представляешь? Уилл отличный друг, и он очень поддерживает меня. Сегодня приедет Дастин, и Лукас с Макс. А я даже не могу радоваться. Если бы я знал, что ты меня любишь и выбираешь уехать, чтобы мы были в безопасности и чтобы ты была в безопасности — я бы тосковал по тебе, но радовался, что ты в порядке. Если бы ты просто рассталась со мной и жила здесь, в Нью-Йорке — я бы горевал по тебе, но признавал твое право быть свободной от меня. Мне бы хватило просто знать, что ты где-то рядом и у тебя все в порядке. Но это комбо сводит меня с ума. Тебя нет рядом и я не знаю, как ты там, но знаю, что ты не захотела меня рядом с тобой. Может быть это и сводит меня с ума — я был бы готов уехать с тобой, бросить все — но ты даже не спросила меня. Наверное, я должен радоваться, потому что ты все-таки поверила в мои водопады и я очень надеюсь, что ты их нашла, и они тебе нравятся. Но мне до сих пор больно, что я оказался тебе не нужен рядом с этими водопадами. Чувствую себя ничтожным, бесполезным куском дерьма. Ладно, я буду разбираться с этим…хотя, кого я обманываю. Я совершенно не хочу с этим разбираться. Просто унываю снова и снова без своей Девы, как сказал бы мистер Хагиюри. Он очень смешной, он бы тебе понравился. Я бы изобразил тебе его интонацию, а ты бы смеялась. Если бы мы были вместе. А пока мне пора идти, за дверью уже шумят ребята, так что сейчас пришло время позаботиться о них и сделать вид, что у меня все в порядке. Если бы я мог хотя бы поныть им о том, как мне больно от того, что я оказался не нужен тебе. Но я согласен с тобой — им не нужно знать. Пусть они чувствуют эту историю с Векной и Изнанкой закрытой и спокойно живут дальше. С любовью, всегда твой — Майк. Когда он вышел из комнаты, хохочущие Уилл и Лукас отбирали друг у друга бандану и колу в шутливой борьбе, а на диване сидела улыбающаяся и закатывающая глаза Макс. — Как дела? — Неплохо — улыбнулся он Лукасу, обнимая его и хлопая по спине. Когда они научились врать друг другу? Может быть с того момента, как ушла Эл. Они встретились задолго до ее появления в их жизни, но для него она была центром. Центром его жизни и сердцем их компании. Не он. Эл. Ему казалось, что все они в какой-то момент объединились вокруг нее на то небольшое время, когда она была с ними. Редкий вечер, когда они собрались все вместе на выходные. И Майк даже подготовил новую кампанию по ДнД, так что они отлично провели время. Удивительно, но он быстро создал эту игру, и он отлично пишет сценарии, для него нет труда понять, как будет реагировать тот или иной персонаж, какие нужно добавить детали, чтобы сцена была более эмоциональной. Как привести к хэппи энду так, чтобы он был Слезовыжималкой Высшей Категории, как говорят на факультете. Только вот в его истории хэппи энда не предвидится. Нет, он даже мог пофантазировать, как мог бы выглядеть этот хэппи энд. Собственно, это он и делал. Только вот Эл в него не поверила. Так что его не будет. Потому что для того, чтоб хэппи энд случился, герой истории должен в него верить и биться за него, не отступая — это закон жанра. Эл выбрала другой путь. Это другой жанр. Где для него предусмотрено…ничего. Ничего для него не предусмотрено. Он всегда был рядом с ней. И имел смысл с точки зрения любого сценария только рядом с ней. Без нее вокруг него наступала темнота и пустота. И когда все разошлись по своим постелям и домам, кто куда, он лежал в темноте и смотрел в потолок. Он не знал, что делать со своей жизнью. Кажется, Изнанка проникла в него изнутри, и он все еще в ней. Как будто он оказался на Изнанке своей жизни. Темно. Холодно. Пусто. Отравляющий воздух. *** Когда Юки предложила ему пойти в клуб, Уилл посмотрел на нее у удивлением — да, она одевалась очень модно, в яркие лосины, короткие шорты и топы, но все-таки он не предполагал, что ей интересны клубы. Они много говорили про экстрасенсорику, книги Урсулы Ле Гуин, журналистику и комиксы. Она не была похожа на «клубную девчонку», она больше была похожа на нёрда. Ему интересно было бы сходить в клуб — все-таки они в Нью-Йорке! Но он сам не решился бы. — А в какой? — В Рокси! Его глаза расширились. Рокси — известный гей-клуб. Он ничего не говорил о себе Юки. Нью-Йорк в этом плане очень отличался от Хоукинса. Здесь были целые гей-кварталы — и они жили фактически на окраине одного из них, потому что это было посередине между его Колледжем и Академией Майка. Здесь было много драг-квин, лесбух и манерных гееев. Но он смотрел на них практически со священным ужасом, настолько они казались выделяющимися. Все-таки он был воспитан Хоукинсом. Ему бы в голову не пришло настолько привлекать к себе внимание. А еще везде висели объявления про встречи поддержки для людей со СПИДом и приглашения в гей-церковь городского сообщества. И это тоже казалось таким непривычным. Как будто геи были частью Нью-Йорка. Большое Яблоко дышало свободой и сексуальной революцией. Никто не отменял уличных гопников и того, что «педик» было по-прежнему оскорблением. Но при этом в его Колледже тоже были геи, богема, творческая среда. При этом кажется, даже те, кто решался «попробовать» просто так, ради эпатажа, были смелее, чем он. Он делал каминг-аут в Хоукинсе, но все же, когда он понял, что Юки знает, он почувствовал прилив страха. Он помнил мальчика, которого травили в школе. Помнил высокомерный голос Теда Уиллера, комментирующего статью в газете про СПИД. Помнил презрительное «Ты педик, что ли?» от Анжелы в старшей школе. Он на телесном уровне помнил свой страх в раздевалке перед физкультурой, что кто-то заметит и поймет его взгляд. Юки с интересом наблюдала за ним и довольно улыбалась: — Ты знаешь, что я отлично умею читать людей до малейших эмоций. Ты правда думаешь, что я не знала? Уиллу было тяжело, когда она читала его вот так насквозь. И ему по-прежнему было тяжело, когда кто-то узнавал о нем. Каждый каминг-аут был не самым простым. Это всегда было очень неловко. Как будто они знают о его желании нежности, желании почувствовать руки мужчины, о его стыдном возбуждении и неловких экспериментах с анусом. Он практически залился краской. — Я…Юко, я…- он был вообще без понятия, что сказать. Да, его приняли все свои тогда, перед самой битвой с Векной. Но это было как другая жизнь. Они все были тогда в аду Изнанки, они были друг другу ближе, чем кто-либо. И тогда ему далось это очень не просто. Здесь все совсем другое. И хотя Юко была отличной подругой, он все равно чувствовал себя так, как будто его застали врасплох в полуодетом виде, или того хуже — как когда он пробовал накрасить губы маминой помадой, когда ему было четырнадцать. — Слушай, ты чего, все в порядке, — Юко как всегда увидела его состояние, и дотронулась до его руки — Уилл, все в порядке, прости, я не знала, что это настолько…больная тема. Быть геем — это нормально. Мне нравятся и девочки и мальчики, в этом нет ничего страшного. Он выдохнул воздух: — Прости. Прости. Я просто вырос, — он запнулся, не зная, как сформулировать, — в другом городе. У нас были другие нравы. Я еще не привык. — Тогда нам тем более надо сходить в Рокси! — Юко улыбнулся, и он понял, что эту маленькую занозу теперь не остановить. Чем-то она напоминала ему Робин, по которой он скучал. *** Клуб оказался ошеломляющим: гремящая музыка, невероятное чувство свободы, парни, которые не стесняются быть эротичными, обнаженные торсы, поцелуи прямо на танцполе, макияж и каблуки драг-куин, окутывающие облаками парфюма, когда проходят рядом, практически задевая его бедрами — нейлоновый фиолетовый купальник обтягивал все детали того, что под ним, а взгляд со снисходительной улыбкой показывал, что его растерянность и смешанные чувства написаны у него на лице. Он выпил пару коктейлей и выяснил, что это помогает справиться со скованностью и чувствовать больше любопытства и предвкушения. Оказалось, что в клубах очень легко знакомиться, потому что люди сами подходят к тебе. Они подходили, потом растворялись в толпе танцующих, кто-то из них не возвращался, а кто-то — да. Они знакомились и болтали с теми, кто подсаживался к ним, и в какой-то момент он решил достать бумагу и поскетчить. Неожиданно это произвело практически фурор — парни просили нарисовать их, и даже начинали соревноваться за его внимание, чтобы он нарисовал их первыми. Отдельной фишкой было то, что они просили нарисовать их топлесс, и ему не нужно было бояться, что его заинтересованные взгляды поймут — здесь это воспринималось как норма. А еще — ура — у него появилось больше обнаженной натуры — просить Майка о таком ему всегда было сложно до пересохшего горла и полного ступора. Он ушел из клуба с тремя новыми телефонами и приглашениями на следующую вечеринку, и с ощущением, что жизнь удалась. За следующие полтора месяца его жизнь стремительно поменялась. Оказывается, он может быть не инсайдером, и не тем, кто сидит в уголке, а тем, кто нравится, тем, кого рады видеть. Здесь можно было не бояться и не скрывать то, что тебе нравятся парни. Потому что всем остальным здесь тоже нравятся парни. Это опьяняющее чувство, к которому он все еще не мог привыкнуть. Клуб стал отличным местом для того, чтобы спрятаться от всего, что происходит у него дома. Вместе с этой отдушиной он только тогда начал понимать, как на него давит и сводит с ума депрессивный Майк и его бесконечная и безнадежная влюбленность, насколько он заперт в своих многолетних чувствах как в замкнутой комнате. А свежий воздух — вот он, совсем рядом. — Влюбленность в натурала? Пффф, все мы проходим через это. Считай, что это гейская инициация. Но чем раньше ты выберешься из этого, тем лучше. Посмотри лучше на меня, разве я не красавчик? Обещаю, что со мной ты забудешь этого парнишку через три…два…один…- Рикардо качал бедрами, облизывал губы языком, жарко подмигивал, и парни вокруг смеялись и комментировали в духе «Я уже точно ни в кого больше не влюблен», «Детка, а на меня посмотри так», потому что Рикардо был действительно обаятелен и уверен в себе и это смотрелось очень раскрепощенно и мило. Уилл немного смущенно улыбнулся и достал свою папку: — Кого нарисовать? — Меняяя, Уилл, меняя, — раздалось сразу несколько голосов, которые проливались бальзамом на его душу. Он не Рикардо, но не умел так шутить и быстро находить какие-то слова, но он умел рисовать и это делало его своим здесь. Его принимали, как своего, и ему это нравилось. Теперь у него всегда были новые модели для эскизов и это реально влияло на его скилл. Так что он не просто так ходил в клуб три раза в неделю — он делал домашку. А то, что он всегда опрокидывает в себя пару коктейлей — так это просто для того, чтобы расслабиться. Он же не напивается. И это чувство расслабленности тоже было ему дорого — он не думает о Майке. Он не думает про Эл. Он не думает про патовую ситуацию, где он оказался. Он просто в среде своих и занимался тем, чем всегда хотел заниматься — рисовал. И пока он рисовал, краем уха слушал и участвовал в болтовне — ему даже казалось, что в его жизни наконец-то все в порядке.

***

Майк услышал хохот из комнаты Уилла и почувствовал какое-то смутное беспокойство. Вроде бы все было в порядке. Ладно — он тут же сдался — не все в порядке. Это была уже третья суббота, когда Уилл проводил вечер не с ним за просмотром какого-нибудь фильма, а в каком-то клубе. Нет, это нормально. У него должна быть какая-то своя жизнь. И он, Майк, должен быть за него рад. Уилл не должен оставаться с ним, на его Изнанке. Но на самом деле он скучал без их совместных вечеров. И вроде бы у него оставалось их воскресенье, но этого не хватало. Их совместные привычные вечерние посиделки — это было время, когда он почему-то чувствовал, как будто в его жизни все нормально. Совсем ненадолго. Несколько часов в неделю. Фильмы без Уилла так не работали. Надо было сидеть рядом, забравшись на диван, под одним стареньким, но уютным пледом, грызть вместе поп-корн, обсуждать героев и сюжет и понимать друг друга с полуслова. Майк все время вспоминал слова, за которые он корил себя уже пару лет: «Я не виноват, что тебе не нравятся девчонки». Ну что же, теперь кажется, что они поменялись местами. Теперь у Уилла была насыщенная личная жизнь, а он был бы рад, если бы они всю жизнь по выходным провели вместе вот так, за просмотром и обсуждением фильмов. Это что-то единственное стабильное в его жизни, что делало ему спокойно и хорошо. При мысли о насыщенной личной жизни Уилла что-то ёкнуло у него внутри. Ему сложно было думать об этом. Это был его Уилл, с которым они дружат с пяти лет, с которым они кажется, были ближе, чем братья. Представить его в объятиях какого-то парня…это было что-то очень смущающе, как будто неправильное и неприличное. Но он не должен был так чувствовать. Это не то, что он понимал, но если Уиллу так лучше — значит ему так лучше. Он уже однажды побыл в роли плохого друга, он больше не хочет вести себя так. И он все еще помнит его слезы тогда, в когда он рассказывал им обо всем об этом. И даже тогда он повел себя как-то по-дурацки, не нашел нужных слов — это он-то! Но он был действительно шокирован. Ему понадобилось довольно много времени, чтобы переварить эту информацию. — Вы в клуб? — переспросил он непонятно для чего, когда Уилл и его подруга спустились со второго этажа. Он ведь знал, что в клуб. — Да, а что? — спросил Уилл, и в его голосе Майку послышалась какая-то настороженность и отчуждение. — Я могу пойти с вами? — Майк сказал это неожиданно сам для себя и прямо почувствовал, как на мгновение в воздухе повисла неловкая тишина. — Да, почему бы и нет, — Уилл сказал это так, как будто бы все в порядке. Но Майк точно чувствовал, что не все в порядке. Кажется, Уилл не очень хотел видеть его в клубе. Он сам не понимал, зачем он напросился, клуб ему был совершенно не интересен, но оставаться дома в субботу в третий раз подряд в одиночку казалось невыносимым. Клуб его шокировал. Слишком громкая музыка, слишком много секса в телах, позах, одежде, мимике, слишком мигающий свет. Что здесь делать вообще? Но раз уж он пришел, он хотел понять, что здесь находит Уилл. Это вообще было на него не похоже. За столиком, к которому они присоединились, сидела смешанная компания — мулат с огромной шапкой афро-волос, пару девчонок с высокими начесами и короткими юбками, одна из которых сидела на коленях у другой, похожая на парня коротко стриженная полная девушка, качок с сережкой в ухе и подведенными глазами. Их представили друг другу, но имен он почти не запомнил. Все они смотрели на него очень заинтересовано, но переключились на какие-то свои темы. Что-то про Джима, который не пришел, потому что у него свидание, про то, что сегодня будет бомбезно, потому что ди-джей просто огонь, про то, что Эмми уволили, так что она сегодня отрывается. Разговор велся на громких тонах, чтобы было слышно сквозь музыку. Майк обратил внимание, что Уилл и Юко оживленно встраивались в беседу, они явно хорошо знали всю компанию, а потом потерял нить разговора, переключившись на людей вокруг. Парочки парней, которые обжимаются и целуются, полуобнаженные люди, девушки с ирокезами, парни с макияжем — он с любопытством, но немного потерянно и рассеяно думал о том, что это отличное место для фриков. — Тебе заказать что-нибудь? Тут классные коктейли, — к ним подошел официант, и Уилл, кажется, хотел его поддержать. — А? Нет, я пройдусь до бара, — Майку явно требовалось время для адаптации в этом месте. Он вообще не понимал, как тут оказался, у него были другие планы на вечер. Ему пришлось обходить танцпол по краю. Бармен в татуированными руками в футболке, обтягивающей крепкие бицепсы, протирал бокалы. — Ты тут впервые? Что-нибудь покрепче? — Нет, наоборот. — Окей, — бармену было явно пофиг, — тогда пиво? — Да, давайте. Он чувствовал себя очень странно. Ладно, кажется, самое простое будет посмотреть на это с точки зрения сценариста, решил он в конце концов. Здесь очень яркие типажи. Возможно, он использует какой-то из них для своих зарисовок. А может быть получится подсмотреть какой-то сюжет. — Кажется ты не очень воодушевлен увиденным, — Майк повернулся и увидел мужчину, старше его лет на десять. Хороший костюм, сидящий по фигуре, качественная стрижка и обувь, властный взгляд, — возможно, он был из деловых кругов. — Пожалуй, — пожал он плечами. — Ты оказался тут случайно, — это был как будто даже не вопрос, повисшее в воздухе предположение. — Вы проницательны, — Майк отпил пиво. Оно было неплохим. Как минимум холодное, и слегка горчит. — Ладно, тогда продолжим игру в угадайку. Ты натурал, который почувствовал притяжение к мужчинам и решил проверить себя, сходив в гей-клуб. — Неа, — Майк покачал головой, и даже слегка улыбнулся — было забавно, что кто-то мог предположить про него такое. — Хмм, — мужчина наклонил голову раздумывая, — ты не похож на просто любопытствующего. Тогда ты пришел сюда со своим другом. Другом, который тебе очень важен. Тебе даже кажется, что твои чувства к нему исключительно дружеские, — в его голосе звучала едва уловимая ирония. — Мои чувства к нему исключительно дружеские, — откликнулся Майк, чувствуя странный укол смущения. — Конечно, — слегка улыбнулся мужчина, — мне достаточно. Твоя очередь угадывать. — Ладно. Вы явно пришли сюда, не заходя домой. Иначе бы выбрали что-то более подходящее этому месту, которое вы хорошо знаете. Возможно, вы перед этим поужинали где-то в ресторане. При этом вы сидите у бара, и никого не ждете, иначе бы не заговорили со мной. Это означает, что вы Не хотите идти домой. Так что у меня два варианта — либо вы женаты, и ваши отношения в семье не складываются. Либо вы проживаете какую-то личную драму. Может быть расстались с кем-то. — Что же, — мужчина усмехнулся и отпил какой-то алкоголь из бокала, — можно сказать и так. Ты проницателен, мой юный друг. И как тебе это место? — Честно? Не очень. Я предпочитаю более тихие и спокойные места. — Это я понял. Что можешь сказать о людях? — Кажется, здесь очень много людей, которым важно быть яркими и эпатажными, — пожал плечами Майк, — возможно, они молоды и хотят взять от жизни все, что можно. Как можно больше впечатлений. Возможно, они протестуют против того мира, в котором живут. — Да, ты прав. Они протестуют против мира, который не хочет давать им место и право жить так, как они хотят. Но ты не увидел главного. Практически за каждым из них стоит драма. Видишь вон того красавчика с накрашенными губами в шортах? Его избили месяц назад на улице за маникюр. А вот эту девушку в леопардовых лосинах? Это на самом деле парень, его выгнали родители из дома год назад. Он работает парикмахером. У него ВИЧ. А вот эта девушка, которая выглядит почти как парень… — Не надо, — быстро перебил его Майк, — я понял. — Когда в твоей жизни столько рисков, когда почти каждый твой друг или подруга сталкиваются с таким дерьмом…им просто страшно. А когда настолько страшно, остается только врубить музыку погромче… — И танцевать, — кивнул Майк понимающе. Он знал, что такое драма. Он знал, что такое страшно. И знал, что иногда остается только делать вид, что ничего этого нет. Или есть, но это как будто нормально. — Да, именно так. — Какая драма стоит за вами? — О, я, как ты видишь, практически стар по сравнению с местными посетителями, так что за мной стоит много драм. — Джооон, — огромный мужчина с рыжей бородой в черных кожаных штанах и портупее от души хлопнул его нового знакомого по плечу, — как я рад, что ты пришел! Что это за юный падаван рядом с тобой? Мальчик хочет приключений? — он откровенно оценивающе осмотрел Майка, приподнимая бровь. — Привет, Эндрю. Нет, мальчик еще недостаточно хорошо знает себя, — они пожали друг другу руки. — А ты как всегда слишком добр, — Эндрю погрозил ему пальцем, — я бы давно уже увел этого котёнка на темную сторону. Что скажешь, малыш? — он подмигнул Джону, обращаясь к Майку, — у нас есть печеньки. Будет больно, но тебе понравится. — Спасибо, я пожалуй, воздержусь, — Майк отпил еще пиво, — спасибо за разговор, мне пора. — На здоровье, котеноооок, если что, обращайся, Джон у нас прекрасный Мастер для новичков, — в голосе Эндрю слышалось добродушное подтрунивание. Сам Джон приподнял бокал и кивнул ему в знак прощания. Майк пробирался к столу, полный задумчивости. Уилл уже рисовал чернокожего парня, разговаривая с ним (кажется, его звали Джозефом), девчонки, улыбаясь, тихо переговариваривались друг с другом, (он мимоходом отметил, как уверенно одна из них придерживает вторую за талию, прижимая к себе), а Юко болтала с мужеподобной девушкой. Он обратил внимание, что рядом с Уиллом стоят уже три пустых бокала. Может быть один из них не его? Но по блеску в глазах и его оживленности он мог бы подумать, что все-таки все они были выпиты Уиллом. — Майк? Все в порядке? — Да, отлично. Уилл улыбнулся и продолжил болтать с Джозефом. Со стороны можно было бы подумать, что он классно проводит время и совершенно на расслабоне. Но Майк знал Уилла слишком давно. Это немного слишком оживленность, не совсем характерная для него. Немного слишком раскованные жесты. Немного слишком с готовностью смех на шутку. Уилла что-то напрягало. Судя по тем небольшим взглядам украдкой, его напрягал он сам. Да, можно было бы об этом подумать. У Уилла появились новые друзьям и компания. Он мешает ему расслабиться, теперь он это видел. Он здесь не очень уместен. Нужно допить пиво и уйти, чтобы не мешать там, где он не нужен. Он не должен мешать Уиллу жить свою жизнь. Какую-то совсем другую, не очень понятную ему. В которой Байерс смеется, откинув голову. В которой его глаза блестят, когда он отвечает на флирт Джозефа. Возможно, когда-нибудь он будет танцевать на этом танцполе, вот также двигая бедрами и прижимаясь голым торсом к партнеру, как вот этот парень в нескольких метрах от него. Возможно, в обнимку с темнокожим парнем. Его бросило в жар при мысли, что это то, что Уиллу нужно. Он никогда не думал, что Уиллу чего-то не хватает в их компании. Но здесь он видел, что у Уилла всегда были какие-то желания, о которых он ничего не знал. И какой-то другой Уилл, которого он — он должен в этом признаться — никогда не знал. Он впитывал в себя с уже натренированным сценаристским вниманием все детали: Вот Уилл опускает глаза на ватман, вот ресницы снова взлетают и он с блестящими глазами очень живо смотрит на Джозефа. Вот он слегка наклоняет голову, вытягивает руку и прищуривается — он делал это дома много раз, Майк знал, что так он высчитывает пропорции, но почему именно здесь это выглядит так, словно он что-то прекрасное в центре внимания, словно он знает, что им любуются и ему это нравится, но немного смущает? Почему именно в клубе он заметил, насколько изящна его рука? Майк перевел глаза на Джозефа — мускулистый и худощавый темнокожий парень в белой майке-безрукавке, он сидит на диване, слегка развалившись и так и есть — улыбался Уиллу. Майку он показался самодовольным. Почему-то он больше не хотел уходить. Даже если Уиллу он был здесь не очень нужен. В этот момент Уилл бросил на него взгляд, и Майк прочитал в нем неловкость. Его словно опалило догадкой: ему неловко, что Майк видит его здесь, видит его Таким. Он не хотел показывать Майку такого себя. Напросившись с ними в клуб, Майк подглядел как будто запретное. Это очень странное ощущение, что у Уилла было что-то скрытое от него. — Хааай, и как тебе тут? — крепкий парень в цветной рубашке оказался рядом с ним слишком внезапно и слишком близко. Рука, лежащая на спинке дивана — тоже была слишком близко для него. — Я Рик, помнишь? — он широко улыбнулся. Майк почувствовал яркий запах его одеколона и сложил руки на груди, чтобы хоть немного закрыться от этого ощущения напора и вторжения. — Привет, Рик. Отлично провожу время, — Майк слегка натянуто улыбнулся. Мимолетный взгляд на Уилла показывал, что тот тоже напрягся, и кажется, заказывает четвертый коктейль. — Ммм…угу-угу. Если честно, то так не выглядит. А чем ты занимаешься вообще, Майк? — Учусь на сценариста, — уже по мере произнесения вслух до Майка начало доходить, что сейчас будет. — Сценариста? — глаза у Рика загорелись, — хотя казалось бы, куда больше, — то есть ты пишешь истории про всяких людей? А можешь написать, допустим, про… Майк знал, что будет дальше. Дальше ему будет рассказана история про самого Рика. Людям почему-то казалось это очень оригинальным. Они много смеялись над этим в своем кругу — ну да, они же пошли учится на сценаристов просто так, у них нет тысяч своих историй, что роятся в голове, их хлебом не корми, дай послушать пятого за день человека, который решил, что именно его повседневную жизнь они должны описать в сценарии. Преподы их, конечно, гоняли за эти шутки, говоря, что они молодые, а вот вырастут и поймут, что это и есть их хлеб, и рассказывали легенды про то, что был вот один сценарист, которому все никак не везло. А однажды он записал историю случайного бомжа, которого встретил в метро. И вот тут-то все и завертелось. Ну что ж. Тот мужчина у бара сказал, что за каждым из тех, кто тусуется здесь, стоит своя драма. Он послушает. Заодно наладит отношения с друзьями Уилла. Не будет же он портить вечер своей грубостью. Делать ему тут все равно было нечего. Хотя ему было вообще не до Рикардо с его историей. Он задумчиво смотрел, как Уилл пил четвертый коктейль, уверенно так пил, крупными глотками, и кадык двигался по шее верх и вниз. И вроде бы его вело беспокойство за друга, но кажется его пристальное внимание было связано с какими-то еще смутными чувствами, природу которых ему было бы сложно объяснить даже самому себе. И все же через некоторое время он обнаружил себя захваченным историей Рикардо. Может быть потому, что легко представлял себе Уилла на его месте. Буллинг в маленьком городе вроде бы миновал его, но исключительно потому, что Уилл уехал из Хоукинса. Майк отлично представлял себе все те сцены, которые описывал Рикардо, только с Уиллом в главной роли в их школе. Возможно, прыгнуть в пропасть не помогло бы. И если бы честным с собой до конца — он НЕ знал, было ли что-то такое в той его школе. Он был слишком занят Эл. Майк вздохнул, когда в его голове снова пронеслась сцена, где он говорил те жестокие по отношению к Уиллу слова. Он отлично представлял, что могло бы быть, если бы Джойс НЕ развелась с отцом Уилла. Гомофобный отец, склонный к насилию — это ад, почти как Изнанка. И им всем повезло, что благодаря Хопперу и Сэму Оуэнсу у Уилла есть возможность учиться там, где он учиться, а не работать, как Рикардо, ночные смены в супермаркете, пытаясь наладить отношения в среде грузчиков и разнорабочих, будучи геем, встречаясь с оскорблениями и отказами в аренде квартиры и геями, которые не хотят использовать презервативы. Не то, чтобы он был счастлив слушать эту часть (Уилл, кажется, глушил пятый коктейль, рисуя уже девчонок), но СПИД — это то, о чем говорили со слишком большим ужасом, и представить себе риск заразиться, потому что кому-то лень надеть презерватив — он мог понять, почему Рикардо чуть не надел кастрюлю на голову этому придурку и выставил из квартиры, дав полторы минуты на надевание штанов. Через два часа Рикардо его обожал. Это тоже был известный эффект принадлежности к киноиндустрии, который поначалу они все любили. Со временем он приедался, а кого-то и раздражал. Майк чувствовал себя слишком отчужденным от этого мира, поэтому обычно ему хотелось отстраниться и сбежать, когда он чувствовал такое внимани. Но история этого парня действительно ему откликается, так что они прощаются практически друзьями, не смотря на всю разницу характеров. — Ты правда напишешь сценарий по его истории? — спросил его Уилл. — Ну может пока не сценарий, но домашку на следующей неделе по сценарной композиции точно по его истории сделаю. — А …ее примут? Ну, с такой темой. — Пусть только попробуют не принять, — проворчал Майк, и вдруг на секунду почувствовал, как будто он снова рыцарь, как когда-то, еще до Эл и рядом с Эл. Рыцарь, которому есть, что и кого защищать. Они шли по полуночной улице с горящими фонарями, мимо большой компания. Это Большое Яблоко, жизнь здесь, кажется, не утихала ни на минуту.«Я не виноват, что тебе не нравятся девчонки» Уилл икнул, и Майк увидел, что он пошатывается. Он подхватил его под руку и забрал папку с рисунками. — Я так рад, что вы подружились. Я боялся, что они тебе не понравятся. Уилл смотрел на него с глазами на мокром месте и покрасневшим носом. Он всегда был чувствительным, но Майк давно не видел его таким. — Ты из-за этого так напился? — Ну может быть разве что чуть-чуть, — Уилл отвел взгляд в сторону. Ближе к их району, когда они идут уже через сквер, его развезло. Язык начал заплетаться, когда он громко рассказывал про Джозефа и Микки — крепко сбитую лесбиянку с мексиканскими корнями. Майку стало труднее удерживать его в ровном положении, когда его заносило. К счастью дом уже был рядом. Майк помог ему снять плащ, и довел до кровати. Уилл опустился на нее с грацией картофельного мешка. — Подожди, не падай, сними штаны. — Зааачем? — таким пьяным он видел друга разве что пару раз, и скорее всего это были единственные пару раз в жизни, когда он так напивался. Первый раз — когда они приехали в Нью-Йорк и решили, что это лучший способ отпраздновать самостоятельность, дуралеи. А второй — когда Уилл перепутал и просто не рассчитал градусы на студенческой вечеринке, посвященной первокурам. Этот бессмысленный голос это, конечно, нечто. — Чтобы завтра чувствовать себя лучше. Не надо спать в одежде, — Уиллер сам себе напоминал свою маму, но ничего не мог с собой поделать. Они здесь одни, кто-то же должен был побыть немного старшим братом. Уилл послушно снял штаны, кинув их кучкой у кровати, и завалился на постель. Майк укрыл его одеялом, потому что Уилл, очевидно, был готов отрубиться вот так, даже не укрывшись. — Доброй ночи, Уилл. — Майк, — Уилл схватил его за руку, притягивая к себе с пьяной непосредственностью человека, который уже не отслеживает свои действия. — Да? — У тебя красивые глаза. Люблю рисовать их, — он смотрел на него так, словно сказал какое-то снизошедшее откровение, что-то очень важное. Пока Майк растерянно думал, что ответить, глаза Уилла медленно закрылись, а рука упала на одеяло. Художники…они странные, подумал Майк. То, что сказал Уилл — было несколько смущающим. Но он помнил, как Уилл восхищался подбородком и носогубными складками своего однокурсника из коренных народов, с восторгом показывая ему эскиз портрета. И «посмотри, какая у него коленка» — речь шла про статую Давида, кажется. Так что, наверное, нет ничего удивительного в том, что ему нравятся чьи-то глаза. Например, его, Майка. Чисто с эстетической точки зрения. Их же учат видеть красоту во всем. И он рисует много кого. И все же. Почему-то это звучало очень волнующе для него.