Глава 3: Радио и кукла

      Винсент шёл по бесконечным сияющим коридорам Небесной Канцелярии. Его разум, очищенный от недавних тревог, работал на двойной, почти маниакальной скорости. Пока ноги несли его к выходу, сознание уже давно погрузилось в цифровые потоки, струящиеся сквозь него.       Перед внутренним взором, словно на гигантском голографическом интерфейсе, всплывали окна почты, электронные документы и служебные записки. Он сканировал их взглядом, сортируя с молниеносной быстротой. Уведомление из отдела благодати... Перенаправить в архив.       Запрос на интервью от маленького хора... Отклонить. Стандартный шаблон.       Жалоба на работу сияющих фонтанов в секторе 7... Перенаправить в Департамент ландшафтного дизайна. Его пальцы едва заметно двигались в воздухе, словно нажимая невидимые клавиши, а нимб пульсировал, синхронизируясь с сетью. Но по мере погружения в работу он начал осознавать масштаб проблем, накопившихся за время его... простоя.       Сбой. Значительный. Когда он «отключился», погас не просто свет. Пошатнулась вся инфраструктура, завязанная на нём. Потеря пакетов данных, обрывы связи, сбои в работе небесного Wi-Fi. На несколько минут в цифровом пространстве Рая воцарился настоящий хаос.       И теперь ему предстояло разбираться с последствиями. Он открыл папку с автоматически сгенерированными отчётами об ошибках и мысленно кликнул на список массовой рассылки.

Дорогие обитатели Небесных Чертогов! Приносим глубочайшие извинения за временные неудобства, вызванные плановыми техническими работами по обновлению небесной сети. Стабильность связи полностью восстановлена. Благодарим за понимание и терпение. С сиянием и благодатью, Управление вещания и коммуникаций.

      Ложь. Идеально упакованная, вежливая и успокаивающая. «Плановые работы». Никто не должен был знать, что вся система рухнула из-за того, что её «живой процессор» вышел из строя на несколько минут.       Одновременно с этим он запустил глубинные протоколы, чувствуя, как новые, усиленные потоки энергии пробегают по его крыльям и нимбу. Он снова стал стабилизирующим якорем, центральным узлом, через который текли терабайты информации. Он чувствовал, как интернет восстанавливается по всему Раю, от самых высоких шпилей до низко парящих садов; как включаются экраны и возобновляется трансляция его собственного утреннего эфира.       Он ступил на посадочную площадку, и свежий ветер ударил ему в лицо. Но он взлетел не сразу. На мгновение он замер, вглядываясь в безупречный сияющий горизонт. Пустота внутри никуда не делась — она была тихой и безучастной. Но теперь её заполнял гул данных, поток официальных писем и мерный рокот работающей сети.       Он был нужен. Без него всё это великолепие грозило рассыпаться в прах. В этом была его сила и его проклятие. Сделав последнюю мысленную заметку — «увеличить пропускную способность в четвертом секторе, наблюдаются лаги», — Винсент Уиттман шагнул в бездну, мощно взмахнув своими кибернетическими крыльями. Впереди был долгий день, наполненный работой, ложью и тихим, необъяснимым чувством потери, которое можно было заглушить лишь бесконечным потоком информации.       Мощным взмахом сине-белых крыльев Винсент стремительно взмыл вверх, оставив посадочную площадку Небесной Канцелярии далеко внизу. Воздух свистел в ушах, но это был единственный внешний звук, достигавший его сознания. Внутренний мир его разума был оглушителен.       Он летел, не оглядываясь по сторонам, его разноцветные глаза были сфокусированы на пустоте перед собой. Но это не было отсутствием внимания — это была полная концентрация на множестве задач. Потоки данных лились сквозь него рекой, разделяясь на ручьи.       В верхнем левом углу ментального интерфейса:       Входящие письма. Ещё одно уведомление от Ангельского Синода с просьбой прокомментировать искупление. Шаблонный ответ: «Благодарим за ваш запрос. Подробности будут освещены в следующем эфире». Отправлено.       В верхнем правом углу:       Статистика восстановления сети. Графики показывали, что подача интернета стабилизировалась на 99,8%. Хорошо. Принять.       В центре, на самом видном месте: Черновик сценария интервью с сэром Пентиусом. Текст плавал перед внутренним взором, строки менялись и переставлялись с нечеловеческой скоростью.       Вопрос: «Сэр Пентиус, расскажите, каково это — познать благодать после столетий в грешном мире?» Предполагаемый ответ (заранее согласованный с отделом пропаганды): «Это словно родиться заново! Я наконец обрёл покой и цель, о которых даже не подозревал!»       Винсент мысленно вычеркнул клишированную фразу и вставил более нейтральную: «Это неописуемое чувство. Словно тяжёлый камень сняли с моей души». Это звучало чуть менее фальшиво.       Его полёт был виртуозен. Он на полной скорости мчался к своей студии, расположенной в знаменитой «Вавилонской башне» — ироничное название для центра небесного вещания, если вспомнить библейскую историю о гордыне и смешении языков. Но Винсент не думал об иронии. Он даже не смотрел на дорогу.       Ему это не требовалось. Его сознание было подключено к бесчисленным камерам наблюдения, датчикам движения и навигационным маякам, рассыпанным по всем Небесным Чертогам. Прямо сейчас в его голове на фоне работы над сценарием и почтой транслировалась живая трёхмерная карта местности в реальном времени. Он «видел» всё: парящие острова впереди, медленно проплывающих ангелов, меняющиеся воздушные потоки.       Его тело действовало на автопилоте, ведомое этим прямым потоком информации. Он мастерски обогнул группу неторопливых серафимов на полной скорости, даже не повернув головы. Резко нырнул вниз, чтобы пройти под аркой парящего моста, а затем так же плавно вернулся на прежнюю высоту. Его крылья, кибернетические и точные, мгновенно реагировали на малейшие корректировки, которые мозг посылал на основе данных с камер.       Он был подобен сверхзвуковому самолёту под управлением идеального автопилота. Его физическая форма мчалась сквозь сияющие просторы Рая, в то время как его истинное «я» было поглощено работой: созданием безупречного, блаженного нарратива для первого искупленного грешника в истории, латанием дыр в собственной репутации после сбоя и поддержанием безукоризненного фасада небесного порядка.       И пока он летел, в самой глубине его существа, там, где раньше зияла пустота, теперь тихо гудели серверы, мигали лампочки входящих сообщений и ровной строкой выводился бездушный, выверенный до блеска текст будущего интервью. Это было его нормальное состояние. Единственное, что он теперь знал.       Винсент приземлился с идеальной точностью на залитую солнцем площадку у подножия Вавилонской башни. Его кибернетические крылья сложились за спиной с мягким шипением, и он направился к входу ровным, энергичным шагом, не теряя ни секунды. Внутренний интерфейс в голове продолжал мигать уведомлениями, но теперь к ним добавилась и внешняя нагрузка.       Стоило ему переступить порог сияющего вестибюля из белого мрамора и хрусталя, как его окружили. Ангелы. Десятки ангелов. Коллеги из производственного отдела в ярких, модных одеждах, техники с планшетами, курьеры со связками документов, массовка из его собственного шоу.       — Винсент, привет! Блестящий эфир сегодня утром! — просиял ангел с идеальной улыбкой, похлопав его по плечу.       Винсент ответил кивком и своей фирменной открытой улыбкой.       — Здравствуй, Джонатан. Спасибо, это командная работа.       Оставьте меня в покое. У меня в голове помехи на пол-эфира, а вы тут про передачу талдычите, — пронеслось в его голове со скоростью мысли.       — Здравствуйте, мистер Уиттман! Не могли бы вы взглянуть на график репетиций? — подскочила ассистентка, протягивая голографический планшет.       — Конечно, Серафина, — он мельком глянул на график, мозг мгновенно обработал информацию. — Перенеси комнату звукозаписи на час позже, подстрой под моего гостя.       И почему я должен вникать в каждую мелочь? Вы же здесь для чего-то нужны, в конце концов.       — Винс! Рад тебя видеть! Ты слышал, что были небольшие проблемы с сетью? Всё в порядке? — Это был глава службы безопасности, Маркус; на его лице читалось искреннее беспокойство.       — Всё идеально, Маркус, — Винсент мягко похлопал его по плечу, не замедляя шага. — Просто плановое обновление. Не о чем беспокоиться.       Да, я хлопнулся в обморок и чуть не обрушил всю чертову инфраструктуру, но спасибо, что напомнил. А теперь отвали.       Он продолжал идти, и его улыбка была неприступной крепостью, за стенами которой бушевало раздражение. Каждое приветствие, каждый кивок, каждый обмен любезностями стоили ему неимоверных внутренних усилий. Эти бесконечные, сияющие лица, эта приторная забота, эта вечная потребность в его внимании... Они были как назойливые всплывающие окна в его операционной системе, которые он был вынужден закрывать вручную, с вежливой улыбкой.       Он чувствовал, как в висках нарастает знакомое напряжение. Не боль, а досада — острое, жгучее желание наорать на них всех, чтобы они заткнулись и оставили его в покое, дали просто дойти до студии и утонуть в тишине чистых данных, без этих невыносимо эмоциональных, требовательных существ.       Но он не мог. Он был Винсентом Уиттманом. Лицом, голосом и нервной системой всего Рая. И его работа заключалась не только в трансляции информации, но и в том, чтобы быть её дружелюбным, доступным интерфейсом.       Пройдя через очередной коридор и отдав ещё пару распоряжений, он, наконец, добрался до своего личного кабинета. Дверь с его именем бесшумно закрылась за ним, отсекая внешний мир. Только тогда его улыбка наконец осыпалась, сменившись выражением ледяной, безжизненной усталости. Он подошёл к раковине, плеснул в лицо ледяной водой и, глядя на своё отражение в зеркале, мысленно отправил последнюю команду: «Активировать режим „Не беспокоить“ по всем внутренним и внешним каналам, за исключением приоритетных экстренных оповещений от Сэры и других особо важных лиц».       Здесь царил другой мир — стерильный, технологичный, лишённый декораций. Светящиеся панели на стенах отображали бегущие строки данных, а в центре комнаты стоял массивный полупрозрачный стол, служивший ему рабочим терминалом. Винсент тяжело опустился в кресло, откинувшись на спинку. Он провёл рукой по лицу, стирая остатки вынужденной вежливости, и закрыл глаза всего на секунду. Но даже с закрытыми веками он видел то самое голографическое окно с незаконченным сценарием интервью, парящее перед ним.       Его пальцы, не глядя, коснулись поверхности стола, и под ними материализовались световые клавиши. Он внёс последние правки, оттачивая каждую реплику, каждый вопрос, выжимая максимум предсказуемости и нужного эмоционального отклика из будущего разговора с серой змеёй. Последний штрих — и готовый сценарий отправлен в отдел производства и цензуры. Одной горой меньше.       Без паузы его разум переключился на новые задачи. Окно интервью сменилось чертежами и диаграммами. Он погрузился в разработку новых технологий — совершенствование системы небесного вещания, модернизацию сетевых протоколов и проработку идеи интерактивных голографических трансляций. Это была его отдушина — чистая, лишённая эмоций логика, математическая элегантность кода и схем. Здесь не нужно было улыбаться и мириться с чужим присутствием.       Затем на первый план вышла следующая рутинная задача — написание сценария для нового выпуска новостей. Его взгляд упал на заголовок, автоматически сгенерированный системой: «Мемориальный выпуск. Вечная слава павшим воинам света в битве за праведность».       Речь шла о павших ангелах-истребителях. О тех, кто отправился в Ад и не вернулся после столкновения с грешниками.       Пальцы Винсента, до этого порхавшие по клавиатуре с молниеносной скоростью, внезапно замерли. Они зависли над призрачными клавишами, не в силах вывести ни слова. Неприятный, горький осадок осел на языке, словно пепел. В горле образовался ком.       Он смотрел на пустой лист, который нужно было заполнить правильными словами. Словами о долге, о жертве, о вечной славе в сияющих чертогах. Но вместо текста перед его внутренним взором на мгновение вспыхнули фрагменты — не воспоминания, а скорее ощущения. Громкий, истеричный женский голос, полный ярости и боли. Голос Лют. Чувство тяжёлой, липкой вины. И всепоглощающая пустота, жившая в нём с того самого обморока в кабинете Сэры.       Он отдёрнул руки от стола, словно обжёгся. Голографическая клавиатура мигнула и погасла.       — Позже, — прорычал он себе под нос, вставая и отходя от стола. — Сначала нужно закончить с приоритетными проектами. Это... это может подождать.       Он яростно убеждал себя, что это просто вопрос распределения времени и сил. Что он обязательно вернётся к этому сценарию. Скоро. Очень скоро.       Но в глубине души он знал правду. Он не мог писать эти лживые, пафосные слова о павших, потому что смутно, на уровне инстинкта чувствовал: их смерть не была такой уж светлой и праведной. И его роль во всей этой истории была далеко не такой чистой и невинной, как ему хотелось бы верить. И пока он не вспомнит в точности то, что забыл, любое слово о тех событиях будет отравленной ложью.       Тишина. Благословенная, искусственная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом его собственных систем. Он сделал глубокий вдох. Теперь можно было работать.       Тишина в кабинете была обманчивой. Он не был пуст — он был наполнен едва слышным гулом серверов, мерцанием голографических панелей и лихорадочной работой разума самого Винсента. Последние несколько часов он провёл, погружённый в схемы и код, отлаживая новый алгоритм сжатия данных для трансляций. Это была трудная, но чистая работа, не требующая притворства.       Когда задача была выполнена, он мысленно вызвал перед собой список дел. Пункты, отмеченные как выполненные, плавно погасли. Его взгляд упал на следующее задание, выделенное красным: «Вечерний эфир. Объявление всеобщего выходного дня». Время пульсировало рядом. Прямо сейчас.       Винсент внутренне застонал. Не громко, не экспрессивно — это был беззвучный, отчаянный выдох где-то в глубине его существа. Снова этот акт клоунады. Снова придётся часами сидеть перед камерой с «коллегами» — вечно улыбающимися, пустоголовыми новичками, которые не могут отличить мегабайты от мегагерц и чей главный талант заключается в идеально уложенных волосах. Снова придётся терпеть их глупые шутки, их подобострастные взгляды и делать вид, что он наслаждается этой беседой.       Он на секунду закрыл глаза, чувствуя, как нарастает знакомая тяжесть — смесь раздражения, презрения и усталости. Он подавил её. Загнал глубоко внутрь, под слой холодной профессиональной необходимости.       Когда он открыл глаза, на его лице уже была эта безупречная, обезоруживающая улыбка. Маска вернулась на место, винты были затянуты до предела.       Он встал, поправил безукоризненные складки своего смокинга, проверил в отражении тёмного экрана терминала, не выбился ли хоть один волосок из причёски. Всё было идеально. Всё, кроме едва заметной пустоты в его собственном взгляде, которую мог разглядеть лишь самый проницательный наблюдатель.       Дверь кабинета бесшумно отъехала в сторону, выпуская его в ярко освещённый коридор. Шаг. Ещё шаг. С каждым движением его походка становилась всё более уверенной и энергичной, плечи расправлялись, а улыбка становилась шире и живее.       Он вошёл на съёмочную площадку, где его встретили восторженными возгласами и сияющими лицами. Он обменялся парой лёгких, ни к чему не обязывающих реплик со стажёрами-ведущими, его смех звучал естественно и непринуждённо.       — Внимание на камеру! Эфир через пять секунд! Пять... четыре... Винсент занял своё место в центре, его поза была расслабленной и собранной одновременно. Он смотрел в объектив, и его разноцветные глаза — синий и зелёный — излучали тепло и дружелюбие.       — ...три... два...       Где-то глубоко внутри, за этой идеальной картинкой, всё ещё тлело раздражение. Но это уже не имело значения.       — ...один!       Над камерой вспыхнул ярко-красный свет.       — Добрый вечер, сияющие обитатели наших чертогов! — Его голос, бархатистый и полный искренности, полился в эфир. — У меня для вас потрясающие новости! Завтра мы объявляем всеобщий день отдыха!       Он улыбался, глядя в миллионы невидимых глаз, и никто не мог догадаться, что человек, произносящий эти слова о важности отдыха и досуга, сам был трудоголиком, который не признавал своего трудоголизма и чей единственный выходной станет таким же рабочим днём, наполненным делами.       Трансляция наконец закончилась. Последняя, неестественно широкая улыбка покинула лицо Винсента, словно с него сняли маску, оставив лишь изнурённое, бледное подобие его настоящего лица. Вне кадра он почувствовал, как в висках застучал знакомый, давящий ритм начинающейся мигрени. Каждая реплика беспечных стажёров, каждый неловкий взгляд в камеру и каждый его собственный вынужденный намёк стоили ему частички душевного покоя. Ему хотелось биться головой о стену — не фигурально, а в самом прямом смысле, просто чтобы заглушить этот внутренний гул раздражения.       Он всё же нашёл в себе силы попрощаться со съёмочной группой, бросить пару стандартных бодрящих фраз вроде «Отличная работа!» и «Завтра будет ещё лучше!», чувствуя, как каждая из них обжигает горло ложью. Ничего не было «отлично». Всё было ужасно. Но имидж нужно было поддерживать до самого конца.       Он вылетел из студии, едва дождавшись закрытия двери, и помчался домой. Холодный ветер немного освежил его разгорячённое лицо, но он не мог смыть тяжелую усталость. Он не остался доделывать документы, и дело было не в том, что Сэра каким-то необъяснимым образом всегда знала, когда он перерабатывает, и выражала своё неодобрение ледяным молчанием.       Уже в здании, подходя к своей двери, он потянулся к сканеру, но дверь соседней квартиры открылась раньше.       — Винсент, дорогой мой!       На него нахлынула волна тёплого, сладкого аромата — что-то вроде засахаренных фиалок, старого дерева и свежей выпечки. Перед ним стояла его соседка, Лоретта. Темнокожая, тёмно-каштановые волосы с медными искорками, уложенные в замысловатую винтажную причёску с пучком на затылке. Её тёмные, почти чёрные глаза смотрели на него с бездной теплоты и легким упреком. Она была одета в элегантное платье тёмно-пурпурного оттенка, явно старинного покроя, но сидело оно на ней безупречно. Оно подчеркивало её фигуру, а скромный округлый вырез и три маленькие чёрные пуговицы на груди придавали образу изысканное достоинство. Её белые крылья были аккуратно сложены за спиной, а над головой парил простой золотой нимб.       Лоретта. Она умерла где-то в 1910-х годах, согласно его отчётам, тихо и мирно, от старости. И теперь она была одним из немногих лучей спокойного, требовательного света в его вечной гонке. Но её материнская, иногда удушающе заботливая опека часто ставила его в тупик, вызывая странное, забытое чувство — смущение.       Увидев его, она мягко улыбнулась, но в её глазах тут же вспыхнула тревога.       — Боже правый, дитя моё, ты выглядишь ужасно! — Её голос был низким, мелодичным, с легким, едва уловимым акцентом, выдававшим в ней бывшую жительницу Нового Орлеана. — Ты ничего не ел с самого утра, я в этом не сомневаюсь.       Не давая ему вставить ни слова, она взяла его за руку лёгким, но неоспоримо властным движением и потащила в свою квартиру.       — Никаких возражений! Я только что достала пирог из духовки и приготовила джамбалайю. Ты не откажешься.       Винсент не пытался возражать. Он знал, что это бесполезно. Лоретта была единственной силой в этом сияющем месте, перед которой его воля таяла без следа. К тому же, как всегда, она была права. Он не ел. Только кофе. Литрами. От мысли о еде его подташнивало, но мысль о том, чтобы обидеть Лоретту отказом, была ещё невыносимее.       Он позволил ей увлечь себя в квартиру, которая пахла совсем не так, как его стерильное жилище — здесь пахло историей, духами, домашним уютом и тем самым пирогом. И пока она возилась на кухне, он стоял посреди гостиной, заваленной книгами и украшенной старинными безделушками, чувствуя, как хоть на каплю, но леденящая пустота внутри него начинает отступать, сменяясь тёплым, неловким и таким редким чувством — чувством того, что кому-то он небезразличен.       Винсент попытался изобразить слабый протест, бормоча что-то о куче срочных дел и необходимости вернуться к работе, но Лоретта лишь цокнула языком — этот звук не оставлял места для возражений.       — Дела подождут, — сказала она, без труда усаживая его за резной дубовый стол, уже накрытый белоснежной скатертью. — А горячая еда — нет. К тому же, — добавила она, исчезая на кухне и возвращаясь с дымящейся тарелкой, от которой исходил божественный аромат джамбалайи, — я давно должна была поблагодарить тебя за то радио.       Она поставила тарелку перед ним. Винсент машинально взял вилку, всё ещё чувствуя себя неловко.       — Не за что благодарить, Лоретта, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, хотя и усталая улыбка. — Это был сущий пустяк.       И это было правдой. Несколько недель назад её любимый раритетный радиоприёмник, ровесник её земной юности, внезапно замолчал. Лоретта в отчаянии постучала в его дверь. И, к своему собственному удивлению, он сумел его починить. Ей повезло, что принципы работы этих старых ламповых приемников новоорлеанской сборки были странно знакомы его рукам. Его пальцы, привыкшие к голографическим интерфейсам и кибернетике, с какой-то ностальгической нежностью копались в паутине проводов и пыльных ламп, пока не нашли обрыв. И когда из динамика снова полились хриплые, тёплые звуки старого джаза, сияние на её лице стоило всех потраченных часов.       Они пообедали в непринуждённой, почти семейной обстановке. Разговор тёк легко, ни о чём конкретном — Лоретта рассказывала забавные истории из своего прошлого, он слушал, изредка вставляя замечания, и чувствовал, как тяжелый ком раздражения и усталости в его груди постепенно тает под теплом её заботы и ароматной еды.       Когда тарелки опустели, а чашки с травяным чаем были допиты, Винсент, с облегчением заметив, что головная боль отступила, собрался уходить. Он поблагодарил её, чувствуя себя гораздо более живым, чем час назад.       — Подожди, дитя, — остановила его Лоретта, исчезнув в гостиной и вернувшись с аккуратно завернутым предметом в руках. — Это тебе.       Она развернула ткань, и он увидел радио. Маленькое, но изысканное. Корпус из чёрного дуба и красного дерева акации, с полированными латунными регуляторами и тканевым динамиком в стиле ар-деко. Оно дышало историей и мастерством.       — Я не могу это принять, — машинально ответил Винсент. — Это антиквариат.       — Это пустяки, — сказала она. — Ты говорил, когда отдавал мне мой отремонтированный, что тебе нравятся подобные вещи. Что тебе нравится радио. Пусть у тебя будет своё. Чтобы ты помнил: в жизни есть не только работа.       Винсент взял подарок в руки, чувствуя тепло и гладкость старого дерева под пальцами. Он улыбнулся ей, искренне тронутый.       — Спасибо, Лоретта. Это... неожиданно.       Но за внешним проявлением благодарности в его голове вспыхнул холодный, тревожный сигнал. Он не помнил, чтобы говорил что-то подобное. Более того, он был уверен, что никогда не испытывал особой симпатии к радио. Оно было аналоговым, шумным и неэффективным. Оно не шло ни в какое сравнение с чистыми, беззвучными потоками цифровых данных, что текли прямиком в его разум. «Я люблю радио»? Это звучало так, будто он заявил, что предпочитает гусиное перо голографическому стилусу.       Он ещё раз поблагодарил её и ушёл, сжимая в руках антикварный приёмник. Дверь его стерильной квартиры закрылась, и он остался один в тишине, нарушаемой лишь тихим гулом собственных систем. Он поставил радио на стол рядом со своим ультрасовременным терминалом. Два мира. Две эпохи.       Винсент смотрел на него, и странное, непостижимое чувство шевельнулось в самой пустоте, жившей внутри него. Это была не просто благодарность. Это было смутное, беспокойное ощущение, будто кто-то другой, а не он, произнёс те слова Лоретте. И этот «кто-то» действительно любил радио.       Дверь его квартиры бесшумно закрылась, отсекая последние следы тепла и аромат джамбалайи, оставляя лишь стерильное безмолвие, наполненное низкочастотным гулом работающей техники. Винсент поставил винтажное радио на прикроватную тумбочку в прихожей и, наклонившись, привычным движением снял туфли, поставив их в идеальную линию с другой парой. Каждое действие было выверенным, почти механическим.       Он взял радио и прошёл вглубь квартиры. Контраст был поразительным. Полированный глянец белых поверхностей, голубоватая подсветка панелей, строгие линии мебели — и этот призрак прошлого в его руках: тёплый, деревянный, с округлыми формами и мягкими бликами на латунной фурнитуре. Оно казалось инородным телом, привезённым с другой планеты, где ценилась не эффективность, а душа, вложенная мастером в каждую деталь.       Винсент пошёл не в гостиную или кабинет, а в спальню. В дальнем углу, рядом со шкафом для его безупречных костюмов, стоял ещё один шкаф. Такой же высокий, с глянцевыми чёрно-белыми панелями и раздвижными дверями. Одна из дверей представляла собой огромное зеркало во весь рост, в котором сейчас отражалась его собственная фигура с нелепым предметом в руках на фоне этого места.       Он отодвинул другую дверь лёгким движением руки. Внутри не висела одежда. Шкаф был разделён на три вертикальные секции, по три полки в каждой. И все они были забиты... хламом. Бесполезным, иррациональным, не вписывающимся ни в одну логическую схему его существования. Но он хранил это. Словно это было чем-то важным. Чем-то, что он боялся выбросить, хотя разум твердил о бессмысленности такого архива.       Первая секция встретила его знакомым сладковатым ароматом, который он ни с чем не мог соотнести — смесь старых духов, пыли и ткани. Там царил хаос творчества, в котором он никогда не участвовал. Новая швейная машинка, которой ни разу не пользовались. Рядом лежала шарнирная кукла без лица, её гладкий череп был слепым и немым упрёком. Миниатюрный манекен, обёрнутый куском шёлковой ткани. Бесчисленные коробки с булавками, катушки ниток всех цветов радуги, иголки, воткнутые в маленькую бархатную подушечку. Стопка модных журналов с пожелтевшими страницами. И ткани — много тканей: шёлк, бархат, шифон. И среди них — кусок вельвета, грубый и тактильно знакомый. В углу стояло небольшое настольное зеркало в винтажной раме, окружённое крошечными лампочками, словно звезда в театральной гримёрке.       Во второй секции пахло иначе — в воздухе витали нотки более дерзких, пудровых и слегка металлических духов, смешанных с запахом старой кожи и киноплёнки. Здесь лежали атрибуты какого-то показного, гламурного существования. Неоновая лампа в виде изогнутой женской фигуры, ни к чему не подключённая. Россыпь золотых цепочек и колец с крупными безвкусными камнями. Вычурные очки с розовыми линзами и оправой в форме сердечек. Длинный элегантный мундштук из тёмного дерева. Кусок белого меха, мягкий и прохладный на ощупь. И несколько катушек киноплёнки от старого проектора, на которых, как он смутно подозревал, могли быть записаны какие-то фильмы или клипы.       Винсент стоял и смотрел на эту коллекцию странностей. Его лицо было бесстрастным, но внутри что-то сжималось. Он не понимал, зачем всё это хранит. Это не имело практической ценности. Это не вписывалось в его жизнь. Но мысль о том, чтобы избавиться от чего-то, вызывала у него смутную, но отчетливую панику.       Он перевёл взгляд на третью, ещё почти пустую секцию. Несколько полок были совершенно чистыми. Другие были заняты одиночными, не связанными между собой предметами, не нашедшими места в других категориях.       Именно туда он решил поставить радио. Он осторожно водрузил его на среднюю полку. Чёрное дерево и красная акация идеально вписались в эту коллекцию забытых вещей. Казалось, оно всегда было там. Ещё один артефакт, ещё одна тайна, которую он был обречён хранить, не зная разгадки.       Он сделал шаг назад и задвинул дверь, скрывая от взора и зеркала эти немые свидетельства какой-то другой, не его жизни. Тишина снова сомкнулась над ним, но теперь она стала тяжелее. Теперь её нарушал не только гул систем, но и безмолвный вопрос, исходящий из-за глянцевой чёрной двери.       Винсент не стал переодеваться. Он просто бросил пиджак на ближайшее кресло, расстегнул воротник рубашки и повалился на спину на идеально застеленную кровать. Белый потолок над ним был пустым и бесконечным, как его собственная память. Он закинул одну руку за голову, прикрывая лоб тыльной стороной ладони, словно пытаясь физически удержать разлетающиеся мысли. Другую руку он положил на живот, чувствуя под тканью рубашки непривычную сытость и тепло от ужина — единственное связующее ощущение в этом море внутренней пустоты.       Он пытался вспомнить. Не Рай, а то, что было «до». Свою жизнь. Ту, что была до сияющих залов, до нимба и крыльев, до тонн информации, текущей сквозь него.       Это было похоже на попытку разглядеть картину сквозь толстое, мутное, рифлёное стекло. Смутные, бесцветные образы. Он знал, что родился в 1920 году. Знал, что умер в 1950-м. Почему? Неясно. Болезнь? Несчастный случай? Он не чувствовал ни боли, ни страха, связанных с этим.       Он знал, что был телеведущим. Но не таким. Не центральной фигурой, чьё слово формирует реальность. Кем-то меньшим. Кем-то... местным. Прогноз погоды? Да, кажется, так. Он видел перед собой размытое изображение карты с движущимися иконками облаков и солнца. Его голос, но более лёгкий, без той металлической уверенности, что была у него сейчас.       Был ли он верующим? Наверное. Как и большинство. Но не фанатиком. Не из тех, кто молит о спасении день и ночь. Просто... верил. Как в нечто само собой разумеющееся.       Это всё. Больше ничего. Ни лиц. Ни имён. Ни голосов родных. Ни запахов дома. Ни вкуса любимой еды. Ни чувств. Ни радости, ни скорби. Лишь сухие, каталогизированные факты, как в его официальной базе данных: Родился. Работал. Умер. Вознёсся.       Однажды он осмелился спросить об этом Сэру. Спросил, почему его память так безнадёжно повреждена, в то время как другие ангелы, казалось, прекрасно помнили свою земную жизнь.       Сэра тогда посмотрела на него своими всевидящими белыми глазами, и в них на мгновение промелькнуло что-то... усталое.       — Дорогой Винсент, — сказала она, и её голос прозвучал как далёкий колокол, — процесс переноса души на Небеса — материя деликатная. Иногда, к сожалению, случаются... сбои. Повреждения. Особенно у тех, чья смерть была внезапной или травматичной. Но не волнуйся, — она положила свою прохладную ладонь ему на плечо, и это должно было утешить, но лишь заставило его вздрогнуть. — Это нормально. Со временем всё встанет на свои места. Все воспоминания вернутся.       Вокс верил Сэре, и верит до сих пор.

***

      В раскалённом горниле Инферно, где жар и страдания текли рекой, Вельветт — демонесса с острыми, как бритва, чертами лица и глазами, горящими яростным гневом, — разорвала очередной неудачный эскиз. Тонкая бумага, которая когда-то обещала стать воплощением её дизайнерского гения, теперь превращалась в рваные клочья, обречённо оседая на уже внушительную кучу себе подобных. Каждый такой обрывок был не просто неудавшейся работой, а маленьким осколком её разбитой надежды, символом неумолимого хаоса, поглотившего Ад.       Вельветт была в ярости. Её бесило всё. Этот бесконечный зной, крики заблудших душ, собственная беспомощность. Но больше всего её терзала пустота, зиявшая там, где раньше был Вокс. Его стремительное и необъяснимое исчезновение почти год назад унесло с собой не только самого харизматичного и влиятельного демона эфира, но и всё, что делало Ад приемлемым местом.       Электричество. Интернет. Связь. Всё, что было фундаментом их современного, пусть и грешного мира, испарилось в один миг. Ад, который ещё вчера кипел жизнью, технологиями и безудержным потреблением, казалось, был отброшен на столетия назад. Всех охватила паника. Повсюду воцарился хаос, и казалось, что мир обречён на вечное погружение в первобытные страхи.       Но Ад есть Ад. И даже в самые тёмные времена его обитатели находили способы адаптироваться. Медленно, мучительно они начали выживать. Радио — забытое наследие прошлого — снова стало популярным. Мягкий треск старых трансляций, голоса дикторов, полные ностальгии, стали единственной нитью, связывающей их хоть с каким-то подобием цивилизации.       А Вельветт… Вельветт скучала. Скучала так чертовски сильно. Вокс был для неё больше, чем просто коллегой или влиятельным боссом. В её израненной душе, скрывающейся под слоями гнева и разочарования, он был… родителем. Да, именно так. Он был фигурой, которая направляла, покровительствовала и, как ни парадоксально, заботилась. Он видел в ней не просто инструмент, а талант, который нужно развивать. Он дал ей всё, что у неё было. А теперь его не стало.       Вместе с Валентино они пытались его найти. Прочесали каждый угол Ада, допросили всех, кто мог хоть что-то знать. Но тщетно. Шли месяцы, а от Вокса не было ни весточки. С каждым днём надежда угасала, сменяясь ледяным отчаянием. И вот теперь, когда прошел почти год, они наконец смирились. Приняли страшную правду: Вокс мёртв.       В день, когда эта мысль окончательно оформилась в сознании Валентино, его мир рухнул. Он ушёл, не сказав ни слова, и вернулся только вечером. Но это был уже не тот Валентино, которого они знали. Его глаза горели безумным огнём, а всё его существо источало первобытную ярость. Он устроил кровавую баню на улицах Ада. Он рвал, крушил и уничтожал всё на своём пути. Это был взрыв боли, ярости и выплеснувшегося наружу отчаяния.       Вельветт не винила его. Она понимала. Она сама чувствовала, как внутри неё бушует подобный ураган. Но она сдерживалась. Её ярость была более холодной, сфокусированной. Она вкладывала её в эти разлетающиеся эскизы, в эту бесполезную работу, которая должна была хоть как-то отвлечь её от всепоглощающего горя.       Её пальцы в тонких чёрных перчатках дрожали, когда она потянулась к следующему листу. На нём был набросок костюма. Костюма, который она хотела создать для Вокса. Костюма, который должен был стать символом его триумфа, его величия. Теперь это было просто издёвкой.       — Идиотизм! — прошипела она, с силой сминая бумагу. — Всё это идиотизм!       Вельветт ненавидела это. Ненавидела эту старомодность, эту примитивность. Она тосковала по жизни, где можно было создать что угодно, где её идеи превращались в реальность одним нажатием кнопки. А теперь… теперь всё приходилось делать вручную. Каждый стежок, каждый узор — всё требовало колоссальных усилий и времени.       Она подошла к окну, из которого открывался вид на выжженный инфернальный пейзаж. Вдали виднелись очертания города, когда-то сверкавшего неоновыми огнями. Теперь он казался мрачным и пустым, лишь кое-где в глубине мерцали костры.       Она помнила тот день. День, когда всё изменилось. Вокс, как обычно, был полон энергии, его глаза сияли, когда он рассказывал о каком-то новом проекте. Он был в своём кабинете, окружённый мониторами, на которых мелькали цифры и графики. Вельветт зашла показать ему последние эскизы. Он улыбнулся ей своей фирменной, слегка хищной улыбкой.       — Отлично, Вельветт, просто отлично! — сказал он, и его голос, как всегда, звучал уверенно и заразительно. — Ты действительно превзошла саму себя!       Она помнила, как он протянул руку и взял эскиз, а затем вышел из кабинета. Через пару часов, когда она давала указания моделям, всё исчезло. Не было ни вспышки, ни звука. Просто пустота. Все огни и экраны погасли. Сначала она подумала, что это какой-то сбой, какая-то шутка. Но когда она вышла из офиса, то увидела, что весь их мир погрузился во тьму.       Первые дни были самыми страшными. Люди паниковали. Они кричали и бежали, не зная, что делать. Валентино пытался взять ситуацию под контроль, но даже его авторитет ничего не мог поделать с таким масштабом хаоса. Вельветт просто заперлась в своей студии, пытаясь понять, что произошло.       Она перебрала все возможные варианты. Может быть, это какая-то новая атака? Может, кто-то решил уничтожить их всех? Но это было бессмысленно. Вокс был слишком могуществен, чтобы его можно было уничтожить вот так просто. Он был воплощением власти и технологий.       Поэтому, когда Валентино предложил начать поиски, она согласилась. Они искали везде. Допросили каждого демона, каждую заблудшую душу. Но никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Только тишина. И эта тишина сводила с ума.       Постепенно, когда надежда начала угасать, они стали находить улики. Крупицы информации, которые, если сложить их вместе, рисовали мрачную картину. Вокс, казалось, пытался сделать что-то грандиозное. Что-то, что могло изменить сам Ад. Что-то, что, возможно, пошло не так.       И вот, когда прошло почти полгода, Валентино, чьи поиски были более активными и беспощадными, пришёл к ней с пустыми глазами. Он просто сказал:       — Он мёртв, Вельветт. Я уверен.       Она помнила, как у неё перехватило дыхание. Сердце сжалось в груди. Сначала она отрицала это. Не могла поверить. Но в глазах Валентино не было лжи. Только скорбь и опустошение.       В тот вечер Валентино устроил свою «кровавую баню». Вельвет не пыталась его остановить. Она понимала, что ему нужно выплеснуть эту боль. Сама она едва держалась. Единственным утешением была работа. Работа, которая теперь казалась лишь бледной тенью того, что было раньше.       Она подошла к столу, где лежал ещё один эскиз. На этот раз это был костюм. Костюм, который она хотела бы носить сама. Который подчеркнул бы её силу и уверенность. Но сейчас он казался ей нелепым.       Она откинулась на спинку стула, и её поза, несмотря на усталость и отчаяние, всё ещё сохраняла остатки былого величия. Её заострённый подбородок был высоко поднят, а горящие глаза медленно скользили по комнате, в которой она находилась.       Это не была её сияющая студия на верхних этажах башни Вокс.тек, не храм гламура и технологий, откуда она диктовала моду всему Аду. Нет. Это было её старое место. Студия, которую Вокс подарил ей, когда она только начинала, когда была всего лишь начинающим дизайнером с острым языком и беспощадным вкусом.       Он увидел в ней потенциал. Не просто талант, а оружие. И он вкладывал в неё ресурсы, дал ей эту платформу, эту власть. Он сделал её Вельветт — именем, которое теперь знали и боялись.       Её взгляд скользнул по знакомым стенам. Здесь всё было проще и грубее. Груды тканей, сваленные в углу не на идеальных полках, а просто на полу. Большое треснувшее зеркало в позолоченной раме, перед которым она когда-то примеряла свои первые дерзкие творения. Старый манекен, утыканный булавками, — свидетель её ранних, несовершенных, но яростных экспериментов. Запах здесь был другой — не стерильная чистота и новейшие материалы, а пыль, пот и амбиции.       Она всё ещё была Вельветт. Сильной Госпожой. Её авторитет не испарился вместе с электричеством. Он опирался не на технологии Вокса, а на её волю, её острый ум и её беспощадность. Демоны всё ещё боялись её. Они всё так же заискивали перед ней, надеясь получить хоть каплю её внимания, её одобрения. Её имя по-прежнему имело вес и в тёмных подворотнях, и на уцелевших аристократических приёмах. Она по-прежнему железной хваткой держала свой сектор индустрии, пусть даже теперь он работал на керосине и ручном труде.       Эта мысль зажгла в её глазах новый огонь — не ярость, а холодную, сосредоточенную решимость. Да, Вокса больше нет. Мир погрузился в первобытный хаос. Но она не собиралась скатываться вниз вместе с ним.       Она провела рукой по поверхности стола, смахивая обрывки разорванных эскизов. Её пальцы нащупали край чистого листа. Она притянула его к себе и взяла карандаш. Движение было резким, почти яростным.       Если мир вернулся к старому, значит, она станет королевой этого старого мира. Если невозможно создавать будущее, она перекроит настоящее по собственному лекалу, как это делал Вокс. Её стиль, её видение — это то, что никто не мог у неё отнять. Никакие отключения энергии не могли погасить пламя её амбиций.       Уголки её губ дёрнулись, изгибаясь в чём-то смутно напоминающем улыбку.       — Ладно, — прошептала она, и её голос прозвучал как скрежет стали по стеклу. — Посмотрим, на что я способна... без тебя.