Глава 20: Наши решения

      Улицы Ада гудели. Буквально — статика, музыка, рекламные лозунги изрыгались из каждого восстановленного динамика, с каждого починенного билборда. Всё это наверняка стоило кучу денег, если здесь вообще что-то имело цену.       За всё то время, что Вэгги общалась с Вельветт и Валентино, они показали себя... ну, скажем так, скупыми. Что, в принципе, объяснимо. Они поддерживали проект «Искупление» только из-за Уиттмана.       Вокса больше не было рядом, а ведь именно он был двигателем технологического прогресса в Аду. Удивительно, но Вэгги ловила себя на мысли, что хоть Вокс и не был самым могущественным Оверлордом, он определённо входил в их число.       Когда электричество впервые вырубили, началась паника, причём нешуточная. Вэгги могла их понять, но с другой стороны — многие грешники тысячелетиями жили без газа, воды и отопления... Наверное, комфортная жизнь напрочь стирает память и навыки.       Но сейчас это было неважно.       Грешники, которые ещё неделю назад тыкали пальцами в мёртвые экраны, теперь жадно тонули в цифровой бездне. Кто-то пилил сторис на фоне пылающих руин, кто-то залипал в бесконечной ленте, а кто-то просто пялился на оживший неон, как на чудо.       Мотыльки всегда летят на пламя.       И всё же это можно было назвать чудом — оживить мёртвые электросети Ада одним махом дано не каждому.       Вэгги шла сквозь этот карнавал, стараясь не врезаться в прохожих, которые по собственной дурости попадали под машины, потому что не отрывали глаз от телефонов.       Чёрная водолазка, сливающаяся с асфальтом, кепка, нахлобученная на глаза, серая куртка, тяжёлые берцы. Обычно Вэгги такое не носит, полностью доверяя выбор одежды Чарли, но раз Чарли нет рядом...       Вэгги не смотрела по сторонам, но видела всё. И каждое мерцание экрана, каждая рекламная вспышка отзывались в груди тупой, ноющей болью. Она только что ушла от мисс Кармин.       Кармилла показала себя с лучшей стороны — собранная, властная, настоящий лидер. Мало кому пришло бы в голову монополизировать ангельское оружие, брошенное в Аду.       Вэгги неосознанно сжала телефон в кармане. Достала, машинально разблокировала. Чаты. Фото спящей Чарли на заставке. Раньше она считала этот снимок милым, но теперь он вызывал лишь глухое замешательство.       Чарли: последнее сообщение три дня назад. Короткое, нервное, полное извинений, которые Вэгги даже не знала, как принимать. Прости, задержусь. Много работы. Люблю тебя ❤️       Она тогда ответила: Всё в порядке. Увидимся.       С тех пор — тишина. Никаких «добрых утр», никаких смайликов, никаких голосовых, где Чарли спорит с Хаском о цвете штор. Глухо. Будто Вэгги снова стала невидимкой. Будто она перестала быть нужной в тот самый миг, когда на горизонте появился юный Серафим.       Она убрала телефон, даже не пытаясь написать первой. Гордость? Страх? Или осознание того, что Чарли там, в отеле, с этими ангелами, с этим Аластором... с ним. А она, Вэгги, снова за кадром.       Так было всегда. Она просто старалась не обращать внимания, убеждая себя, что это пустяки. Партнёры ведь всегда отдают себя целиком, не требуя ничего взамен, верно? Да. Но это должно работать в обе стороны.       Ты сама ушла, — напомнил внутренний голос. Сама попросила Кармиллу дать тебе время.       Да. Попросила. Потому что нужно было подумать. Потому что в отеле ей больше нет места. Потому что слова Винсента — эти сухие факты о том, что на Небесах её считают героически павшей — засели в голове, как копьё в чужом глазу.       Она свернула в переулок, подальше от толпы и навязчивого неона. Здесь было тише, грязнее и как-то... привычнее. Эти стены помнили перестрелки. Пальцы автоматически коснулись кобуры — пустой, она разрядила пистолет ещё у Кармин. Привычный жест, осколок старой дисциплины.       Она остановилась у ржавой сточной трубы и закрыла глаза. Это место. Да, она его помнила. Их встреча с Чарли началась именно здесь.       Чарли нашла её в одном из таких переулков, когда Вэгги была на самом дне. И, как оказалось, дно может быть ещё глубже.       Память, которую она так усердно топила в работе, редкой выпивке и преданности Чарли, вырвалась на свободу.       Первым вернулся запах. Чистый, стерильный воздух казарм, смешанный с ароматом озона от точильных станков и тонким парфюмом с нотками персика. Подарок Джейн.       Она вспомнила, как впервые вошла туда — ещё не Вэгги, а просто Вагата. Рекрут, сжимающий тренировочное копьё так сильно, что костяшки белели.       — Выше нос, новичок. И улыбайся — ты на службе у Господа! — Адам. Его громовой голос, хлопок по плечу, от которого она чуть не улетела, его дурацкие шутки и эта странная, почти отцовская гордость в глазах каждый раз, когда кто-то из его «деток» побеждал в спарринге.       Он помнил имена. Всех. Даже тех, кого послал в бой и кто не вернулся. Он помнил даже мельчайшие детали.       Она вспомнила казармы после успешной зачистки. Смех, грязные шутки, совместный просмотр какого-то тупого сериала на одном большом экране. Клара, которая вязала крючком в перерывах между миссиями. Саймон, который хранил фото своей смертной жены в нагрудном кармане, прямо у сердца. Даже спустя сотни лет.       Иногда к ним заглядывал Адам. Редко, в отличие от Лют, которая была там каждый вечер.       — Мы — щит человечества, — говорил Адам, прохаживаясь перед строем. — Мы — последняя черта. И, мелкие вы ублюдки, это лучшая работа во вселенной!       Они верили. Она верила. И, возможно, где-то глубоко внутри верит до сих пор.       Слеза обожгла щеку прежде, чем Вэгги поняла, что плачет. Она резко вытерла лицо тыльной стороной ладони, с силой, до красноты.       Лют считает её предательницей. Адам считал её предательницей.       Она предала их. Посмотрела в глаза демонессе, которая убивала её братьев и сестёр, и выбрала её. Променяла долг, честь и семью на улыбку Принцессы Ада.       И что теперь?       Теперь у принцессы новые ангелы. Более чистые, не запятнанные кровью Истребителей. Эмили с её наивной верой в добро. Винсент с его холодной, безупречной компетентностью.       Зачем Чарли сломленная бывшая убийца, которая до сих пор видит во сне лица тех, кого вырезала? Те лица, по которым она скучала, с которыми была бы не прочь провести еще один — последний — спарринг.       Вэгги открыла глаза. Нет. Открыла глаз. Второго у неё больше не было. Она посмотрела на своё отражение в мутной луже у ног. Бледная, с красным глазом, с вечно нахмуренными бровями. Воин без армии.       Ангел без крыльев. Без нимба.       — На Небесах считают, что ты погибла геройски. Тебе устроили похороны. — Голос Винсента был ровным, почти сочувственным. Будто он сообщал ей, что её старый банковский счёт заморожен.       Он не знал, конечно. Не знал, что эти слова режут глубже, чем любая колкость Лют в их последней битве, когда она в последний раз видела Адама живым.       У неё были похороны. На Небесах. Кто-то плакал по ней. Кто-то — возможно, сам Адам — произнёс надгробную речь. Кто-то положил её доспехи и меч в пустой гроб. По ней скорбели. Её помнили. Её — ту Вагату, которой она была — любили.       Но её любили и здесь; у неё была Чарли. Чарли любила и продолжает любить её.       Вэгги выпрямилась, прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и достала сигарету. Зажигалка щёлкнула в тишине переулка. Она глубоко затянулась, позволяя дыму наполнить лёгкие, притупляя чувства.       Вэгги никогда не курила — ни при жизни, ни на Небесах. Но это всего лишь одна сигарета; ничего страшного не случится, если она выкурит всего одну.       Телефон в кармане завибрировал. Сердце ёкнуло, подпрыгнув к самому горлу. Она выхватила его, уже представляя милое, восторженное лицо Чарли и её сообщение: «Вэгги, я скучаю, когда ты вернёшься?»       На экране высветилось: Кармин: данные по оружию готовы. Забирай завтра.       Вэгги уставилась на текст. Затем медленно, осторожно заблокировала экран. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Она этого не почувствовала.       Ангелы в принципе не чувствуют боли от таких вещей; первый раз она познала настоящую боль, когда ей вырвали крылья и глаз.       Вокруг гудел Ад, воскресший благодаря ангелу, вокруг которого вечно кто-то крутился: то Чарли, то Вельветт, то Валентино, а то и сам Аластор — неважно кто, но он никогда не оставался один.       Грешники смеялись, покупали, продавали, грешили. Небо над головой было багровым, чужим, беспощадным. Ничего нового. Всё как всегда. Так почему же ей сейчас так паршиво, будто она снова отведала стряпни Лют?       Вэгги стояла одна в тёмном переулке и не знала, имеет ли она ещё право называть себя хоть кем-то. Истребительница, которая убивала. Демонесса, которая предала. Солдат без армии. Ангел без крыльев. Женщина, о которой забыли, но которая отчаянно хотела быть любимой.

***

      Клуб «Пурпурный дым» гудел, как потревоженный улей. Неон переливался всеми оттенками розового и фиолетового, басы пульсировали в такт сердцам сотен грешников, беснующихся на танцполе. Тонны стриптизёрш, автоматы с презервативами и всевозможной дурью.       Всё вернулось на круги своя, стоило свету загореться; практически ничего не изменилось, кроме доходов, которые били все существующие рекорды Ада. С исчезновением Вокса Вельветт и Валентино потеряли огромную долю прибыли, но теперь всё вернулось.       Порочный круг, впрочем, чем-то похожий на браслет Уробороса и прочую подобную муть.       Воздух был тяжёлым от смеси парфюма, пота, секса и алкоголя. Разумеется, а как иначе? Это Ад, а Ад без выпивки — не Ад. В центре этого хаоса, словно паук в паутине, восседал Валентино на своём возвышении, лениво потягивая длинный мундштук.       Вдыхая желанный никотин, восполняющий недостаток серотонина в крови. И выдыхая розовый, дурманящий дым. Обычно в такие моменты с ним было пара-тройка шлюх, но сейчас их не было; к тому же, они бы только отвлекали его от мыслей.       Которые уже давно крутились у него в голове.       Энджел Даст, развалившись на одном из диванов в VIP-зоне, допивал четвёртый коктейль и лениво огрызался на какого-то демона, пытавшегося привлечь его внимание.       Его движения были плавными, тягучими, но в глазах застыла привычная усталость. Работа есть работа. Улыбайся, танцуй, будь звездой. Публика обожает Энджела Даста. Публика хочет Энджела Даста. Или когда-то хотела.       Валентино наблюдал за этой сценой с высоты своего раритета, возлежа на роскошном шезлонге (или кушетке) с высокой спинкой. Мебель была выполнена в бордовых и золотых тонах: спинка и сиденье обиты бордовой тканью с мелкими розовыми точками-сердечками. Окантовка и ножки — золото с декоративными завитушками; рядом лежал валик-подушка в фиолетово-розовых тонах. Он любил фиолетовый.       В красных глазах Валентино, лишённых привычных очков, не было ни искры желания, ни былой хищной гордости. Только пустота и какая-то давно созревшая, изнурённая решимость. Он наблюдал за Энджелом несколько месяцев. Видел, как тот мелькает на экранах, как его лицо тиражируется на билбордах, как его образ используют, переиспользуют, выжимают досуха. И он понял одну простую вещь.       Приелся, — фыркнул Валентино про себя. Он давно вынашивал эту мысль, но всё откладывал «на потом».       Энджел был везде. А значит, он перестал быть чем-то особенным. Чем-то новым. Публика, эта ненасытная гидра, уже позевывала на его откровенных фотосессиях. Комментарии под постами Вокс.тек были полны просьб о «новом лице», «свежей крови».       Рынок требовал этого, и Валентино, как хороший бизнесмен, слышал этот спрос. Сколько бы раз Вельветт или Вокс ни называли Вала транжирой, ровно столько же раз они понимали, что в своём деле Валентино нет равных.       Чем, ни для кого не секрет, сам мотылёк несказанно гордился.       А потом... случился Вокс.       Или то, что от него осталось. Винсент. Ангел с синим визором, который смотрел на Валентино с вежливым безразличием, продолжал чинить электросети Ада и вызывал в нём какое-то дурацкое волнение. Валентино скучал по нему — ну, не по Винсенту, а по своему Вокси.       Конечно, Винсент всё ещё был Воксом, просто в другой обёртке, но всё же...       Мысли о Воксе, о пропавшем партнёре, о том, кого они с Вельветт искали семь лет, теперь занимали всё свободное место в его голове. Энджел... Энджел был просто работой. И эта работа больше не приносила даже развлечения.       Был и ещё один фактор. Маленький ангел. Эмили. Эта маленькая сияющая дурочка, которая смотрела на него своими бездонными глазами без страха, без похоти, без привычного для грешников расчёта.       Ангел, чёрт возьми. — Это вызывало мимолётную улыбку на лице Валентино.       Она слушала его болтовню о дизайне, о тканях, о цветах, и в её взгляде не было ни капли той ядовитой смеси восхищения и зависти, к которой он привык. Было... любопытство. Чистое, детское, чёрт подери, человеческое любопытство. И это, как ни странно, заставило Валентино задуматься. Не о морали, конечно.       Нет, нет, у Валентино не было никакого морального кодекса с тех самых пор, как он пришил своего первого работодателя ещё на Земле, до смерти. Хотя что-то отдалённо напоминающее кодекс у Валентино всё же было, если это вообще можно так назвать.       Небольшой набор правил.       Он поднялся со своего ложа. Выпрямил спину, слегка выгнувшись, чтобы размять затекший позвоночник. Его длинные ноги бесшумно несли его сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как море перед носом корабля. Через минуту он уже стоял перед диваном Энджела, возвышаясь над ним, как тёмная элегантная тень.       Энджел поднял взгляд, и его улыбка на секунду дрогнула, сменившись привычной маской настороженности.       — О, босс! Какими судьбами? Решил лично проверить качество товара? — в его голосе звенела фальшивая бравада. Раньше это казалось забавным.       Раньше всё казалось забавным, пока внезапно не перестало им быть.       Теперь это вызывало лишь скуку.       Валентино не улыбнулся в ответ. Он просто схватил паука за одну из рук и отступил в более уединённое место, а именно — в VIP-ложу.       Там он просто щёлкнул пальцами, и воздух перед Энджелом сгустился, материализуясь в плотный лист пергамента, испещрённый светящимися буквами — его контракт. Тот самый контракт, что приковывал Энджела к студии, к этому клубу, к власти мотылька на долгие семь лет.       Внизу красовалась размашистая подпись с маленьким сердечком в конце. Энтони.       Энджел уставился на него, ничего не понимая.       — Хэй, Валентино, что происходит? Если ты хочешь обсудить новые съёмки, то я…       — Заткнись, детка, — голос Валентино звучал устало, без привычной медовой угрозы. Он протянул руку, и его длинные пальцы с идеальным маникюром вцепились в край пергамента. — Я хочу расторгнуть наш контракт.       Энджел замер. Его белый мех будто утратил часть своего блеска. Все его глаза уставились на него в неверии — оба основных, а может и все восемь, если считать те точки под глазами за глаза? Скорее всего, нет.       — Что?       — Ты меня слышал. Ты больше не приносишь прибыли. Как порноактёр ты себя исчерпал. Публика хочет свежего мяса. На тебя больше ни у кого не встаёт, детка. Тебя смотрят только по привычке. А привычка — это скука. А скука — это смерть для бизнеса. — Валентино говорил ровно, спокойно, будто обсуждал погоду. Его красные глаза, внимательные и холодные, смотрели прямо в расширенные зрачки Энджела.       — Ты шутишь? — голос Энджела сорвался на фальцет, все четыре руки взметнулись в воздух. — Я твоя главная звезда, Валентино! Я приношу тебе миллионы! Кто, блядь, будет сниматься в твоём дерьме без меня?!       — Другие будут. Всегда находятся, — Валентино пожал плечами. — И кроме того… как любовник ты меня больше не интересуешь. После того как Вокс исчез, ты стал для меня неважен. Совершенно неважен. А теперь, когда он… — Валентино на секунду запнулся, но тут же продолжил: — Это не имеет значения. Важно то, что ты — как старая, заезженная пластинка, Энджел. Я хочу новой музыки.       Валентино всегда был драматичной сучкой.       Энджел открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо, обычно такое беззаботное и игривое, исказилось в гримасе, где смешались ярость, унижение и… что-то похожее на панику.       Контракт. Его клетка. Его проклятие. И внезапно — пустота. Свобода, о которой он мечтал семь лет, теперь пахла не победой, а предательством. Его просто выбросили. Как мусор.       Кем он и был.       Валентино, не глядя на него, провёл пальцем по краю пергамента. Светящиеся буквы на нём вспыхнули ярче, затем потускнели и исчезли, оставив после себя чистый, девственно-белый лист. Контракт аннулирован. Разорван. Не существует.       Он выпустил пергамент, и тот растворился в воздухе, не оставив следа. Как и неоново-розовые цепи, что когда-то опутывали чужую шею и руки.       — Вот и всё, детка, — сказал Валентино, отворачиваясь. — Ты свободен. Иди куда хочешь. Трахни кого хочешь. Снюхай что хочешь. Мне плевать.       И он ушёл прочь сквозь толпу, которая даже не заметила, что только что произошло нечто важное.       Энджел стоял посреди всего этого, и его колотило. Свобода, о которой он мечтал, оказалась горькой, как полынь. Его не освободили — его выкинули. Его право на существование, которое он ненавидел, но которое определяло его жизнь, исчезло. Кто он теперь без контракта Валентино? Кто такой Энджел Даст без клейма «собственность Вокс.тек»?       Он рухнул обратно на диван, обхватив голову всеми четырьмя руками. Из горла вырвался звук — полусмех, полувсхлип.       — Свободен… — прошептал он в пустоту. — Охренеть… я свободен…       А Валентино, уже поднимаясь по лестнице к своему трону, достал телефон и быстро набрал сообщение кому-то в Кольцо Лени. Коротко, по-деловому:       — Нужен психолог. Для паука. Оплата стандартная. Убедись, что он лучший.       Прощальный подарок, так сказать.       Он убрал телефон и откинулся на троне, глядя на беснующуюся внизу толпу. Им повезло, что вторым кольцом, выбранным Винсентом для «ремонта», стало кольцо Лени — эпицентр всей наркоторговли и фармацевтического производства.       У Валентино было много связей во всех кольцах, так или иначе; сфера его деятельности окутывала весь Ад, пусть и не в таких огромных количествах, как у Вельветт или Вокса.       Не стоит недооценивать и производство любовного зелья, которое продолжало продаваться довольно неплохо, несмотря на то, что «зельем» оно было только по названию, а само «зелье» ничем не отличалось от мощного наркотика в смеси с самой сильной виагрой из ныне существующих.       Забавно, как грешники и прочие Адские отродья велись на эту чушь с приворотным зельем. Конечно, Вельветт была ведьмой, но создать такое? Ни за что, ей до этого было ещё пилить и пилить.       Деградация, одним словом.

***

      Небесное солнце садилось, окрашивая идеальные небесные купола в золотые тона. Искусственное солнце — Серафимы хотели создать иллюзию нормальности в своём понимании мира.       Где-то вдалеке слышались звуки арф и тихий, благоговейный шёпот молитв, возносимых новоприбывшими душами. Но здесь, в закрытом персиковом саду, было тихо. Совершенно тихо. Только шелест листьев от лёгкого ветерка и далёкое, едва слышное журчание ручья.       Лют приземлилась тяжело, вовсе не грациозно, как того требовал её статус. Её сапоги оставили глубокие вмятины в идеально подстриженной траве, которую Небесные садовники завтра же восстановят.       Ей было плевать. Эти выскочки всё равно ничего не делают; пусть хоть в этом будет от них толк.       В одной руке она сжимала горлышко бутылки элитного вина — тёмно-рубинового, выдержанного, от одного вида которого у любого серафима перехватило бы дыхание при мысли о таком земном излишестве.       Её вторая рука — высокотехнологичный протез, подаренный Винсентом перед его отбытием в Ад — слегка подрагивала, сжимая бутылку сильнее необходимого. Металл и пластик, слитые с её плотью, тускло поблескивали в лучах заката.       Розовое золото с белыми вставками. Выглядело футуристично, но приятно глазу. Подарок был красивым и очень функциональным. Винсент отдал его ей, когда она в припадке истерики из-за смерти Адама и остальных заперлась в своей личной комнате.       Он долго сидел под её дверью, рассказывая о том, как прошёл эфир, о новых сценариях, о новых душах. Лют сидела по ту сторону запертой двери, привалившись к ней спиной; она так ему и не ответила.       Но для них это работало.       Она шла по саду, не разбирая дороги. Персиковые деревья расступались перед ней — не буквально, конечно. Белые и розовые лепестки падали ей на плечи, на волосы, на металлическую руку, но Лют их не замечала. Она смотрела только вперёд.       Они с ребятами часто проводили здесь время. Но они больше не могли здесь собраться. Возможно, когда-нибудь в другой вселенной.       Перед ней показалось надгробие — то самое, к которому она направлялась. За всё это время она выучила каждый сантиметр этого пути наизусть. Белый мрамор, чистый, без единой трещинки, утопающий в море персиковых лепестков. На нём — изящная резьба, изображающая сложенные крылья и сломанное копьё. И надпись, выбитая золотом, которое никогда не потускнеет, лично выгравированная Джерри тогда:

«Вагата Арана Бандерас»

«Вэгги»

«Свет, что сиял слишком ярко, чтобы угаснуть».

      — Аяно Андо, ты всегда была такой любительницей драмы, — прошептала Лют, смахивая лепестки с мраморной плиты.       Рядом с надгробием стояла ваза с тёмно-красными георгинами — любимыми цветами Вэгги. Тарелка с фруктами — персиками, конечно, откуда бы им ещё взяться? — начинала слегка вянуть, значит, пришло время их сменить.       Кто-то из Истребителей всегда менял цветы, воду — неважно кто. Именные ножны для копья, те самые, что Вэгги когда-то расшила сама, несмотря на полное отсутствие таланта к шитью, и коробка конфет, которые она обожала, хоть и всегда стеснялась в этом признаться, а рядом — пустой стакан.       Лют опустилась на траву напротив могилы. Тяжело, изнурённо, как старая птица, уставшая от жизни. Адам бы оценил это сравнение. Она откупорила бутылку зубами — навык, не утраченный за тысячелетия существования — и плеснула вино в пустой стакан, стоящий у надгробия.       Красная жидкость плеснула через край, окропив траву. Ритуал. Она всегда так делала.       Лют приложилась к горлышку. Сделала долгий, жадный глоток. Вино обожгло горло, разливаясь теплом в груди. Хорошо.       — Привет, мазила, — хрипло бросила она, не глядя на надгробие. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, на закат, где золото смешивалось с багрянцем. — Давно не виделись. Прости, что редко захожу. Дела, сама понимаешь. С тех пор как... ну, на меня свалили всю бумажную волокиту, а у меня на неё, как ты знаешь, аллергия.       Она сделала ещё глоток.       — Новости, как всегда, дерьмовые. Во-первых, та шлюха, что посмела нацепить твоё лицо, всё ещё в Аду. Представляешь? Жива-здорова, крутит шашни с принцессой этого сброда. Чарли Морнингстар, дочурка Люцифера. Та ещё психопатка, но строит из себя паиньку. Бред, да? Добрая психопатка. — Лют фыркнула и качнула головой.       Её голос дрогнул, но лишь на секунду.       — Адам мёртв, — сказала она ровно, без лишних эмоций; все эмоции остались там, в разгромленной комнате. — Убит в Аду. В той самой заварухе с отелем. Помнишь, я рассказывала тебе про этот тупой проект искупления? Так вот, он работает. Можешь поверить? Грешники могут искупиться. Сэр Пентиус, тот радист-идиот, вознёсся. Первый в истории. Все в шоке. Сэра в ярости. — Она усмехнулась, и усмешка вышла злой. — А я? Честно говоря, мне плевать. Пусть возносятся. Лишь бы своих жертв не беспокоили.       Она замолчала, допивая вино. Бутылка опустела наполовину.       — Сэра — сука, — выплюнула Лют, и в её голосе зазвенела давно копившаяся горечь. — Я всегда это знала, но теперь убедилась окончательно. Она скрывала правду. О чистках. О том, что мы делали. О том, почему мы это делали. И теперь, когда правда выплыла наружу... Знаешь, что самое забавное? — Она повернулась к надгробию, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь. — Тем, кто родился на Небесах, плевать. Абсолютно. Они не понимают. Они не знают, что такое Земля, что такое смерть, что такое выбор. Они просто плывут по течению. А те, кто пришёл с Земли... — Лют вздохнула. — Они поддерживают истребление. Или занимают нейтралитет. Потому что боятся. Боятся, что грешники придут и отнимут их Рай. Так что, по сути, ничего не изменилось. Кроме того, что чистки отменены.       Тишина. Только ветер шелестел листвой.       — Знаешь, кто держит меня на плаву? — внезапно спросила Лют, и в её голосе появились новые нотки. — Наши девчонки из Истребителей и Винсент. Помнишь, я говорила тебе про этого кибернетического ангела, телеведущего? Мы... подружились. Представляешь? Я, Лют, и какой-то ходячий компьютер. — Она фыркнула, но в этом не было злобы. — Он... нормальный. Не лезет в душу, не пытается тебя «исцелить», не читает моралей. Он просто есть. И если надо — помогает. Молча. Без вопросов. Эту руку, — она подняла протез, и металлические пальцы сжались в кулак, — он сделал. Сам. Перед тем как улететь в Ад. Сказал: «На память. И чтобы работала лучше прежней». — Лют замолчала. — Идиот. Добрый идиот.       Она допила остатки вина прямо из горлышка, после чего отставила пустую бутылку в сторону.       — Он сейчас в Аду. С этой... Эмили. И теми придурками из отеля. Говорят, восстанавливает технологии. Когда выходил на связь, болтал о том, что наши цели номер один в списке на ликвидацию, то бишь Оверлорды Валентино и Вельветт, липнут к нему как банный лист. — Она хмыкнула. — Что этим тварям от него нужно — неважно. Важно то, что он вернётся. Он обещал. А Винсент держит слово. В отличие от некоторых.       Лют поднялась на ноги. Колени хрустнули — возраст даже для ангела не проходит бесследно; Лют была сравнительно старым ангелом, она участвовала ещё в Третьей войне между Адом и Небом. Она посмотрела на надгробие, на георгины, на нетронутый стакан вина.       — Прости, что редко захожу, — тихо повторила она. — Просто тяжело. Я обязательно вернусь. И расскажу, чем закончится этот цирк. А пока... — она коснулась холодного мрамора протезом. — Мне нужно навестить остальных.       Она постояла ещё минуту, глядя на закат, затем развернулась и побрела прочь из сада тяжёлой, усталой походкой, оставляя за собой тишину, шелест листьев и могилу той, которую последние 20 лет считала сестрой.       А на надгробии в лучах заходящего солнца поблёскивал нетронутый бокал вина.

***

      Сэра — лживая сука, и Лют всегда была в этом уверена. Сэра солгала насчёт тел Истребителей и тела Адама. Их не вернули на Небеса. Откуда она знала? У неё был свой надёжный источник в лице одного педанта по имени Винсент Уиттман.       Сэра всегда лжёт.       Но было и кое-что ещё, в чём Лют не хотела, да и не могла, признаться самой себе. Она и Адам оставили Вагату там. Внизу. В Аду. Потому что она нарушила не одно, а сразу два важнейших правила.

1. Никогда не снимать маску во время чистки.

2. Никогда не проявлять милосердие к грешникам.

      Небеса были строги в соблюдении приказов и определённого свода правил. Лют усвоила это на собственном горьком опыте во время службы в Третьей войне.       И когда Лют увидела Вагату без маски, пощадившую того мелкого ублюдка, того каннибала-педофила... Лют атаковала без колебаний, потому что ангел, пощадивший ту тварь, не мог быть Вагатой.       Вагата была умной и одной из лучших, так что она прекрасно знала, что в атмосфере Ада циркулируют токсины, влияющие на мозг. Возможно, ей стоило бы беспокоиться о состоянии Винсента и Эмили, но Эмили была Серафимом, и на неё подобное не подействовало бы.       А Винсент... Ну, он ходячий процессор с крыльями; этим всё сказано.       Шлемы защищали их от этих токсинов и служили своего рода источником информации о грешниках — кто они, откуда, скольких людей убили при жизни.       И потому, видя, что та самая Вагата, которая знала весь устав назубок, пощадила грешника — это не мог быть тот же самый человек. Просто не мог.       Да даже если это и был тот же человек, Лют, вероятно, спасла ей жизнь тогда, потому что... Вагату бы казнили за нарушение тех двух правил.       По сути, она проявила к ней милосердие. И обрекла себя на вечные кошмары, где она сама была монстром.       И если для того, чтобы облегчить страдания одной из своих сестёр, Лют нужно было стать монстром...       Что ж...       Она была готова им стать.