Глава 21: Уверенность и нерешительность

      Адское «утро» встретило Вэгги привычными багровыми сумерками и запахом гари, который здесь сошёл бы за свежий воздух. Она стояла у ворот Отеля Хазбин. Откуда вообще взялись эти ворота? Раньше их не было и в помине.       Два слова, а точнее, два имени: Вельветт и Валентино. Стоило остальным грешникам пронюхать, что эти двое регулярно ошиваются здесь — в этом паршивом псевдо-отеле, — как им всем внезапно до смерти приспичило попасть внутрь.       Но слава бо... кхм... Люциферу, Валентино и Вельветт оказались теми ещё интровертами, которые терпеть не могли, когда кто-то лез в их личную жизнь. Вообще-то, интровертом в их компании была только Вельветт. Валентино же...       Он просто ненавидел, когда его беспокоили вне работы, хотя в некоторые моменты, будем честны, он был совсем не против.       В каком-то смысле Вэгги была им даже благодарна. В каком-то... С другой стороны, они привлекали к отелю слишком много внимания. Нравится это кому-то или нет, но эта парочка — популярные медийные личности. Ви всегда были в центре прожекторов.       Но сейчас это внимание было лишним. В отеле находились два ангела. Не один, а целых ДВА, и Вэгги не была уверена, что грешники не попытаются их прикончить. Да, формально, кроме каннибалов, обитателей отеля и мадам Кармин с её дочерьми, никто ещё не знал, что ангелов вообще можно убить...       Ключевое слово — «ещё». И если Винсент мог легко за себя постоять — чему она не раз была свидетелем, наблюдая, как он отбивается от попыток Аластора вломиться в его личное пространство, — то что-то подсказывало ей: у Винсента в рукавах припрятано полно тузов.       Но она не могла сказать того же об Эмили... Судя по тому, что Вэгги узнала о ней за пару недель совместной жизни, Эмили по определению не умела защищаться. В основном за неё это делали Чарли, Винсент и, как ни странно, Валентино.       О какой-либо агрессии со стороны Эмили не могло быть и речи. Она и мухи не обидит. По крайней мере, раньше не обижала.       Кстати, об Аласторе... Каким бы сумасшедшим, неуравновешенным, самовлюблённым, эгоистичным, лицемерным и двуличным сукиным сыном он ни был... что ж, надо отдать ему должное — он был чертовски полезным сукиным сыном.       Во многом именно благодаря репутации Аластора никто не смел покушаться на безопасность жильцов отеля.       Вэгги не доверяла этому анорексичному оленю, но неохотно признавала его пользу.       Однако ей пора было возвращаться из своих мыслей в реальность.       Она посмотрела на знакомое здание, которое внезапно показалось чужим. Всего три дня в разлуке, а ощущение, будто прошли три жизни.       Интересно, а у Хаска есть девять жизней? Говорят, у кошек их девять; может, у Хаска тоже...       Внутри всё было прежним — и в то же время другим. Ниффти с дикими воплями носилась вокруг Бакстера. Хаск мрачно протирал стаканы у стойки, бросив на неё короткий понимающий взгляд.       Хаск всегда всё замечал. Пожалуй, он был одним из немногих, кто Вэгги искренне нравился.       Энджел Даст и Черри куда-то смылись. Что, в общем-то, не особо удивляло.       Вэгги не пошла туда сразу.       Она поднялась наверх, стараясь ступать как можно тише, и остановилась перед дверью в комнату Винсента. Постояла, собираясь с духом. Затем постучала — дважды, коротко.       Дверь открылась почти мгновенно. Винсент стоял на пороге, его синий сенсор мягко светился в тусклом свете коридора. Он улыбнулся своей привычной едва заметной улыбкой. Он был без пиджака, в расстёгнутой рубашке, волосы слегка растрёпаны — видимо, работал.       За его спиной, на стене, Вэгги заметила странное движение — тень с оленьими рогами, которая при её появлении чуть сместилась в угол, но не исчезла совсем.       Его пальцы слегка дрожали. Вэгги списала это на галлюцинации от стресса.       — Вэгги, — Винсент не выглядел удивлённым. Он редко удивлялся. Прямо как Лют. — Ты вернулась. Заходи.       Она вошла в комнату, которая теперь больше напоминала техническую лабораторию, чем жилое помещение.       В воздухе висели голографические схемы, на столе дымилась чашка чего-то, что могло быть кофе — или чем-то более экзотическим. Рядом с ноутбуком лежал старый радиоприёмник; он, кажется, работал, тихо наигрывая джаз.       Аластор. Кто ещё мог всучить Винсенту радио, кроме этого самопровозглашённого всеобщего любимца-радиоведущего?       Вэгги присела на край стула, не зная, с чего начать. Винсент её не торопил. Он просто сел напротив, сложив руки на коленях, и ждал. Эта его способность — ждать молча, без давления и претензий — всегда обезоруживала.       Теперь Вэгги понимала, почему Винсент так быстро завоевал доверие окружающих, и не могла их в этом винить.       — Я... — начала она и осеклась. — Мне нужно поговорить с тобой. Но я ещё не знаю, как. Или о чём именно.       — Говори так, как тебе удобно, — ответил Винсент, закинув ногу на ногу и подперев подбородок рукой. — Я не тороплюсь. — Его улыбка была какой-то... странной. Но это было не слишком заметно.       Вэгги благодарно кивнула и уставилась в пол, собирая мысли в кучу. А мысли были тяжёлыми, колючими, как репейник. Весь путь до отеля она прокручивала в голове свои отношения с Чарли, и картина вырисовывалась куда менее радужная, чем ей когда-то казалось.       Она всегда это знала, но из-за глубоко засевшего страха одиночества продолжала закрывать глаза на многие тревожные звоночки. Всегда было проще притвориться, что она ничего не замечает.       Она помнила, как всё начиналось. Чарли была такой яркой, такой убеждённой в своей миссии, такой... живой. Вэгги, привыкшая к военной дисциплине и чётким приказам, по уши влюбилась в этот ураган энтузиазма.       Чарли она была нужна. Нужна была её защита, её навыки. Чарли смотрела на неё с восхищением, когда Вэгги делала, казалось бы, обыденные вещи.       Вэгги это было нужно. Это чёртово чувство, что она кому-то необходима.       Но нужда — это не любовь.       За все те годы, что они были вместе, Чарли ни разу не спросила, чего хочет сама Вэгги. Ни разу.       Чарли просто принимала её присутствие как должное, а Вэгги ей это позволяла. Как часть интерьера. Как ещё один элемент отеля, который нужно оберегать.       Вэгги не была уверена, видит ли Чарли в ней человека вообще. Для Чарли она была «моя Вэгги», «мой телохранитель», «моя подруга». Но никогда просто «Вэгги». Человек со своими мыслями, сомнениями, болью.       А секс... Вэгги поморщилась от воспоминаний. С Чарли это было... мило. Нежно. По-детски наивно. Будто они играли в отношения, а не жили в них. Чарли не понимала её желаний, не чувствовала её тела, не умела считывать сигналы, которые Вэгги, бывшая истребительница, привыкла подавать иначе.       Вэгги нужна была страсть, нужен был огонь, нужна была та животная, первобытная близость, которая сжигает тебя дотла. Чарли предлагала обнимашки и разговоры до рассвета.       Это было чудесно и невыносимо мило, но это было не то, чего Вэгги хотела.       Она не винила Чарли. Чарли была такой, какая есть — Принцесса Ада, выращенная в изоляции, никогда не знавшая ни настоящей боли, ни настоящей страсти.       Но Вэгги устала подстраиваться. Устала быть удобной. Устала от того, что её используют, пусть даже используют с любовью.       И эти три дня тишины... Три дня, за которые Чарли не написала ни строчки, пока Вэгги сама не вышла на связь. Чарли была занята; у неё были проблемы, у неё был отец, у неё был отель. У неё было всё. Кроме времени, чтобы подумать о той, кто прикрывал ей спину годами.       Вэгги вспомнила слова Винсента о похоронах. О том, что на Небесах её считают героически павшей. О том, как её товарищи скорбели по ней, поднимали тосты, хранили память.       Там, на Небесах, её любили иначе. Грубо, по-солдатски, без сантиментов — но любили по-настоящему. Здесь же, в Аду, она была просто полезным... оружием. Очень дорогим, очень ценным инструментом.       — Я не чувствую себя счастливой, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — С Чарли. Я не чувствую себя по-настоящему любимой.       Винсент молчал, но его сенсор чуть мигнул — жест внимания, который она научилась распознавать.       — Она хорошая, — продолжала Вэгги, и в её голосе зазвенела горечь. — Она действительно хорошая. Добрая, наивная, верящая в лучшее. Но для неё я — функция. Я защищаю, я помогаю, я рядом. Кто я как личность — ей не интересно. Она никогда не спрашивает, что я чувствую. Никогда не замечает, когда мне больно. Она просто... берёт. Как должное.       Она замолчала, сплетая пальцы.       — Я хочу взять паузу, — сказала она твёрже. — Мне нужно разобраться в себе. Кто я теперь? Бывшая истребительница, падший ангел, девушка Принцессы Ада — кто я во всём этом? Чего я хочу на самом деле? И... имею ли я вообще право хотеть чего-то для себя?       Винсент хранил молчание; перебивать было не в его стиле.       — Я пойду к ней сейчас. — Вэгги встала. — Скажу ей, что мне нужно время. Что я не ухожу навсегда, но... мне нужно побыть одной. Всё обдумать. — Она посмотрела на Винсента. — Ты... ты считаешь меня законченной эгоистичной сукой?       Винсент покачал головой.       — Я думаю, ты честна. С собой и с ней. Это труднее, чем притворяться, что всё в порядке. И куда ценнее.       Вэгги кивнула, благодарная за эти простые слова. Она уже взялась за дверную ручку, когда Винсент добавил:       — И, Вэгги. Если когда-нибудь захочешь поговорить — моя дверь всегда открыта. Собеседник из меня паршивый, зато слушатель хороший. И у меня есть чай. И вино. И тишина. — Тень обвился вокруг одной из его ног.       Она обернулась и впервые за долгое время искренне улыбнулась, без капли горечи.       — Спасибо, Винсент. Правда. — Винсент чем-то напоминал ей Лют. Вэгги чувствовала извращённое удовлетворение от того, что находится рядом с кем-то, кто хоть немного напоминал ей одну из её старших сестёр или братьев.       Вэгги — эгоистичный человек. Все в какой-то степени эгоисты, без исключения, так было и будет всегда. Хотя нет, были и исключения. Вроде Иисуса.       Коридор, ведущий к двери их с Чарли комнаты, казался бесконечно длинным. Да. Технически он и впрямь был длинным, так как комната Винсента находилась несколькими этажами выше, так что... да, коридор был длинным.       Может, им стоит построить здесь лифт...       Вэгги стояла, прижавшись лбом к прохладному дереву, слушая через тонкую преграду прерывистые рыдания той, кого любила больше жизни. По крайней мере, больше своей нынешней жизни в Аду, это уж точно.       Сквозь плач прорывались обрывки фраз — Чарли говорила сама с собой, пережёвывая события последних нескольких дней.       — ...она просто не понимает! Я пыталась! Я правда пыталась быть хорошей, а она... она посмотрела на меня как на монстра!       Вэгги закрыла глаза. Соберись. Просто соберись и входи. Она сделала глубокий вдох, как её учили, толкнула дверь и шагнула внутрь.       Чарли сидела на кровати, обхватив колени. Глаза опухли от слёз, тушь размазана по щекам, волосы в беспорядке. Видимо, эти три дня дались ей нелегко; выглядела она, мягко говоря, хреново.       Увидев Вэгги, она икнула, и на её лице на секунду промелькнуло нечто похожее на облегчение. Но лишь на секунду. Затем облегчение сменилось чем-то другим. Чем-то горьким и требовательным.       Обида, — пронеслось в голове у Вэгги. Простой и краткий ответ, который Вэгги совсем не понравился.       Может, стоит отложить разговор на потом... Нет... «Потом» было не вариантом; она никогда не сможет сказать всё то, что так долго хотела. Она просто снова попытается сбежать от своих проблем.       Да, ей просто нужно собраться с духом и...       — Вэгги! — Чарли вскочила, её голос звенел на грани истерики и гнева. — Где ты была?! Три дня! Три дня я была здесь одна, разгребала этот кошмар, а ты просто... просто исчезла!       Она подошла ближе, и Вэгги увидела в её глазах не радость от воссоединения, а упрёк. Обиду ребёнка, которому вовремя не дали игрушку. Это отрезвляло.       И... разве Вэгги не говорила ей, что отлучится на время? Она писала ей... И... И... И... Она говорила ей... Неужели она действительно забыла?       — У меня были дела, — осторожно начала Вэгги, как делала всегда, когда у Чарли начинались подобные эпизоды. — Я была у Кармин, мне нужно было...       — Дела?! — Чарли вскинула руки и надулась. — У тебя дела, а на меня Эмили смотрит как на убийцу! Папа вообще не понимает, что происходит! А ты... ты просто ушла и даже не написала!       Каждое слово ложилось на сердце Вэгги тяжёлым камнем. Ей хотелось сказать, что она писала. Что ответила сразу же, как получила сообщение. Что сама Чарли молчала три дня. Но Чарли не давала ей вставить ни слова.       Так типично для Чарли. Винить кого угодно, кроме СЕБЯ. Воспитание Лилит и Люцифера во всей красе.       — Ты понятия не имеешь, через что я прохожу! — продолжала Чарли, меряя комнату шагами и всё ещё плача. — Все чего-то от меня ждут, все чего-то требуют, все разочарованы! А ты... ты должна была быть здесь! Почему именно сейчас, когда ты мне так нужна, тебя нет рядом?!       Вэгги прикусила губу, чувствуя, как больно её ранят слова Чарли. Её Чарли.       Но... она же не со зла, на неё просто всё навалилось, ей просто тяжело, Чарли просто нужна помощь, она не виновата, так что...       Всё нормально... Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально. Нормально.       Нет. Ничего не нормально. Просто заткнись уже. Пожалуйста. Не делай хуже.       Вэгги смотрела на неё и чувствовала, как внутри растёт что-то холодное и тяжёлое, вытесняя остатки тепла. Чарли говорила о себе. Только о себе. О своей боли, своих разочарованиях, своих ожиданиях. Она даже не спросила, как дела у Вэгги. Даже не заметила, что та выглядит усталой и подавленной.       Чарли... Когда Вэгги в последний раз слышала от неё хотя бы простое, дежурное «прости»?..       — ...и этот разговор с отцом! Он вообще меня не слушает! Он думает, что я всё ещё маленькая девочка, играющая в благотворительность! А я пытаюсь изменить мир! Я пытаюсь... — продолжала Чарли, хватаясь за волосы, шмыгая носом и непрестанно жестикулируя.       — Чарли. — Голос Вэгги был тихим, но настолько твёрдым, что Чарли замерла на полуслове. Видя, что внимание Чарли приковано к ней, Вэгги продолжила: — Чарли, остановись. Пожалуйста. И выслушай меня.       Чарли застыла, глядя на неё с недоумением. Видимо, впервые за всё время их отношений она услышала в голосе Вэгги эту стальную, незнакомую нотку. Вэгги никогда так с ней не разговаривала.       — Я знаю, что тебе сейчас тяжело, — медленно начала Вэгги, тщательно подбирая слова. — Я знаю про Эмили, про твоего отца, про всё остальное. Я не обесцениваю твои проблемы. Но...       Она сделала шаг вперёд, встав напротив Чарли.       — Но я тоже существую. У меня тоже есть чувства. И мне тоже бывает больно и обидно. Три дня ты мне не писала. Три дня я была наедине со своими мыслями. И знаешь, о чём я думала всё это время? — Губы Вэгги сжались в тонкую линию, и она приложила руку к груди, там, где когда-то билось сердце, подчёркивая свои слова.       Чарли молчала, и в её глазах появилось что-то похожее на тревогу.       — Я думала о нас, — продолжала Вэгги. — О том, что происходит между нами. И знаешь, что я поняла?       Она проглотила комок в горле. Она должна была это сказать. Должна. Отступать больше нельзя. Давай. Раз. Два. Три.       — Я не чувствую себя счастливой, Чарли. Я не чувствую себя по-настоящему любимой.       Чарли открыла рот, чтобы возразить, но Вэгги подняла руку, останавливая её.       — Дай мне закончить. Пожалуйста. Это трудно, и если ты меня перебьёшь, я, возможно, не смогу сказать это снова. — Это было больно для обеих, но необходимо, и пока что только одна из них это понимала.       Чарли закрыла рот. В её глазах заблестели свежие слёзы, но теперь в них было что-то другое — не обида, а страх.       — Я люблю тебя, — сказала Вэгги, и её голос дрогнул. — Я правда тебя люблю. Ты показала мне новый мир, открыла другую перспективу. Ты... ты мой свет в этом Аду, Чарли. Но...       Она сделала паузу, собираясь с силами.       — Но для тебя я — функция. Я защитница, телохранитель, та, что всегда под рукой. Ты любишь меня за то, что я делаю, а не за то, кто я есть. Ты никогда не спрашиваешь, как я себя чувствую. Никогда не замечаешь, когда мне больно. Для тебя моё существование — это данность. Как восход солнца или смена времён года. Ты используешь меня, даже не осознавая этого. — Она сделала это. Наконец-то она не сдержалась и вывалила всё, что копилось внутри всё это чёртово время.       Чарли качнулась, будто от удара.       — Это неправда! Я... я люблю тебя! Ты — самое важное, что есть в моей жизни!       — Тогда почему ты не спросила, где я была? — тихо спросила Вэгги, и теперь в её словах сквозила обида, на которую, как она чувствовала, имела полное право. — Почему не спросила, как я? Почему, когда я вошла, ты начала говорить о себе вместо того, чтобы просто порадоваться моему возвращению?       Чарли застыла, лишившись дара речи.       — Я не виню тебя, — нерешительно продолжила Вэгги. — Ты такая, какая есть. Ты искренне веришь, что любишь меня. И, наверное, так оно и есть. Но твоя любовь... она как у ребёнка, который любит свою игрушку. Дело не во мне. Дело в том, что я тебе даю.       Слёзы текли по лицу Вэгги, но голос оставался ровным. Она бывала в ситуациях и похуже.       — Я устала, Чарли. Устала быть удобной. Устала от того, что меня используют, пусть даже используют с любовью. Мне нужно время. Мне нужно разобраться в себе. Понять, кто я без тебя, без отеля. Я просто... я хочу взять паузу.       Чарли рухнула обратно на кровать, закрыв лицо руками. Её плечи затряслись.       — Пожалуйста, не надо... — прошептала она сквозь рыдания. — Я не справлюсь без тебя... ты мне нужна...       — Я знаю, — мягко ответила Вэгги, и в её голосе слышалась бесконечная усталость. — Справишься. Я тоже хочу быть собой. А если я... кто тогда поддержит тебя?       Она подошла к двери, но остановилась на пороге.       — Я буду рядом. Если возникнет реальная опасность — я приду. Но спать мы будем в разных комнатах. И говорить только по делу. Пока я не пойму, чего хочу на самом деле. Прости, Чарли. Мне правда жаль. Но так будет лучше для нас обеих.       Дверь тихо закрылась, но этот звук отозвался в комнате оглушительным грохотом.       Чарли осталась одна. Рыдания разрывали грудь, но впервые в жизни она плакала не потому, что её кто-то не понял или предал.       Она плакала потому, что, кажется, она действительно...       А Вэгги шла по коридору, и каждый шаг отдавался болью в сердце. Но вместе с болью пришло странное, пугающее облегчение. Впервые за долгое время она сказала правду. Себе. И той, которую любила.

***

      Комната Эмили была ярким пятном, совсем как комната Винсента, на фоне адского отеля с его вырвиглазными, даже «ядерными» цветами, среди которых преобладали красный, чёрный, жёлтый и розовый.       Здесь всё оставалось простым по меркам самой Эмили. Она хотела, чтобы её комната напоминала ту, что была там. Дома. Белые стены с узорами из голубых облаков, куча растений, свисающих с потолка. Золотистые оттенки тут и там. Пара светло-лиловых пуфов и несколько светящихся сфер, которые Эмили прихватила с собой с Небес. Огромная кровать без балдахина, больше похожая на облако, чем на мебель.       Огромный белый шкаф с голубыми узорами, стул, стол, две тумбочки у окна. На одной из них стоял аквариум с рыбками. Адскими рыбками. Они ей нравились. Валентино подарил. Он же, в принципе, и помогал обустраивать комнату, потакая капризам Эмили.       Там было ещё много чего интересного, но какой в этом смысл сейчас?       Сейчас сферы мягко пульсировали, отбрасывая золотистые блики на потолок. Эмили лежала на кровати, раскинув руки, и смотрела в этот потолок пустым взглядом. Её крылья, обычно сияющие и аккуратно сложенные, теперь безвольно свисали с краёв кровати, касаясь пола.       Рядом, развалившись в кресле, которое, кстати, притащил сюда Валентино — и это была единственная вещь, выбивающаяся из пастельной палитры своей... э-эм... экспрессивностью?.. — восседала Вельветт. С королевской небрежностью. Она заявилась без приглашения, просто вплыв в комнату минут двадцать назад с телефоном в одной руке и стаканом ядовито-розового напитка, похожего на баббл-ти, в другой. С тех пор она молча листала ленту, время от времени поглядывая на ангела поверх экрана.       На самом деле Вельветт просто проиграла Валентино в «камень-ножницы-бумага» спор о том, кто пойдёт к Винсенту, а кто к... Эмили. Ох. Чёрт. Вельветт была в ярости; она определённо планировала придушить Валентино во сне за то, что он лишил её удобного шанса подобраться поближе к Воксу!       И вдобавок у него хватило наглости просить Вельветт быть помягче с Эмили... Если ему так дорога эта грёбаная «чистая доска», мог бы и сам к ней зайти... К тому же, Валентино наверняка сжульничал в игре! Вельветт не нанималась быть чьим-то психологом, тем более бесплатно.       А Эмили... Эмили была не против её присутствия. И не задавала лишних вопросов, что явно облегчало жизнь дизайнеру.       — Адам, — тихо произнесла Эмили в потолок, и её голос дрогнул. — Вы... Вы понятия не имеете, каким он был, Вельветт. Он был... — Эмили начала, но тут же поправилась; они с Вельветт не были достаточно близки, чтобы обращаться на «ты».       Она замолчала, подбирая слова.       — Громким. Ужасно громким. Когда он смеялся, казалось, Небесные сферы содрогались. Он вечно травил тупые шутки, которые никто, кроме него, не понимал, и смеялся над ними громче всех. Он расхаживал по Небесам так, будто это его личная собственность, и в каком-то смысле так оно и было — он был Первым Человеком, отцом всего человечества. У него было право.       Вельветт фыркнула, не отрываясь от телефона, но Эмили знала, что та слушает. Вельветт всё равно было нечего делать, а тут — отличный материал для нового поста и вдохновение для новой коллекции.       — Знаете, что он делал, когда кто-то из нас, молодых ангелов, расстраивался? — продолжила Эмили, и на её губах появилась слабая улыбка. — Он подходил, клал свою тяжёлую руку тебе на плечо — а рука у него была невероятно тяжёлая, как кирпич — и говорил: «Эй, малявка, не грусти. Хочешь, покажу, как правильно метать бумеранг? Я изобрёл эту забаву, когда мне было лет пятьсот, знаешь ли. До сих пор горжусь». И он действительно показывал. Часами. Пока ты не начинала улыбаться.       Слеза скатилась по щеке, но Эмили даже не заметила. Она так устала. Она не хотела быть здесь. Она уже сама не знала, чего хочет от своего существования теперь.       — Он втихаря подсовывал мне конфеты. У него была целая секретная заначка, представляете? Первый Человек, отец всего человечества, и у него была секретная заначка с конфетами, которые он таскал с Небесной кухни, чтобы подкармливать маленьких ангелов, когда Сэра, Лют или Винсент не видели. Он говорил: «Небесная диета — это, конечно, круто, но где тут веселье, а? Без веселья Рай — это просто Ад с позолотой». И подмигивал. У него было это дурацкое подмигивание, от которого перекашивало всё лицо, но это было... это было так по-человечески. Так тепло.       Вельветт отложила телефон и теперь смотрела прямо на Эмили. Её кукольное лицо не выражало эмоций, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.       Может, сенсационный пост и подождёт... Прямо сейчас ей было интересно наблюдать за разворачивающейся драмой; как-никак, новое развлечение. Вельветт нравилось, что розовые очки этой простушки начали давать нешуточные трещины.       — И он учил меня играть на разных инструментах, — продолжала Эмили, улыбаясь сквозь слёзы. — Можете себе представить? У него была эта дурацкая привычка: он садился, бил по аккордам и говорил: «Слышишь, мелочь? Это звук созидания. Мир сотворил не я, конечно, но я создал первый костёр, первый бумеранг и первую шутку про тёщу. Так что мне позволено бренчать на гитаре». И он бренчал. Красиво. Но никто не смеялся, потому что это был Адам. У него было право бренчать так, как ему вздумается.       Она замолчала, вытирая слёзы рукавом своего нового свитера.       — А теперь его нет. Он был убит здесь. В этом отеле. Людьми, которых Чарли пытается спасти. И я не знаю, как с этим жить.       Вельветт наконец подала голос. Лениво и насмешливо, растягивая слова:       — Ну, технически, его убили не жильцы отеля, а сама Чарли и её маленькая банда. Если быть точными. Но да, детали не важны. Важно то, что твоего любимого дядюшки больше нет, и виноваты в этом те, кого здесь принимают с распростёртыми объятиями.       Эмили посмотрела на неё, и в её бездонных глазах закружилась такая боль, что даже Вельветт почувствовала себя неловко.       — Я пытаюсь её понять, — прошептала Эмили. — Чарли. Я правда пытаюсь. Она говорит, что они защищались. Что истребители пришли их убить. Что у них не было выбора. Я… я это понимаю. Правда. Самооборона — это… эта концепция существует даже на Небесах. Но…       Она сжала кулаки.       — Почему она не сказала мне о телах? Почему она смотрела мне в глаза и улыбалась, зная, что Адам… что они… что они были… — её голос сорвался. — Она знала, мисс Вельветт. Она знала, что каннибалы с ними сделают. И всё равно отдала их. Как плату. Как валюту. Как… как мясо на рынке.       Вельветт фыркнула, потянулась и закинула ногу на ногу. Её голос звучал ровно, спокойно и совершенно безжалостно:       — Добро пожаловать в Ад, детка. Здесь все такие.       Она отхлебнула свой розовый напиток.       — Знаешь, в чём разница между Чарли и, скажем, Валентино? Да ни в чём, по сути. Валентино открыто говорит, что он ублюдок, и не пытается это скрыть. Он эксплуатирует, манипулирует, убивает — и глазом не моргнёт. Но Чарли… Чарли такой же ублюдок, только носит маску святой невинности. Она тоже готова на всё ради своей цели. Ради своего «чудесного» отеля, ради своих «невинных» грешников. Просто она делает это с улыбкой и рассуждает об общем благе. И это даже хуже, если спросишь меня.       Эмили молчала, впитывая каждое слово. Она усвоила урок: сначала слушай, говори потом, потому что в чужой речи можно услышать что-то новое.       — Смотри, — продолжала Вельветт, загибая пальцы. — Она лжёт тебе в лицо. Она лжёт Винсенту. Она лжёт всем, кто не вписывается в её маленькую картинку. Она отдаёт тела на съедение, потому что это удобно, а потом делает вид, что ничего не знала. Она использует Вэгги как щит и даже не замечает, что та — не приложение к её заднице. Она годами игнорирует отца, а теперь строит из него злодея, потому что он не поддерживает её проектик. Скажи мне, ангелочек, чем это отличается от обычного адского скотства? Только упаковкой.       Эмили прикусила губу. Каждое слово Вельветт ложилось на сердце тяжёлым камнем.       — Она не убийца… Это была… самооборона, — слабо возразила она. — Но она всё равно их убила, — отрезала Вельветт, и в её голосе зазвенела сталь. — Не сама, но по её приказу. Истребители — тоже ангелы. Тоже чьи-то любимые дяди и тёти. Чьи-то наставники, друзья, может, даже любовники. Чарли не втыкала им лично нож в спину, но она была там. Она командовала. Она отдала приказ. И после этого она носит этот дурацкий костюмчик и проповедует о любви и прощении? Серьёзно? Конечно, истребители тоже не были святошами, но давай сделаем скидку на то, что это была их работа.       Она поставила пустой стакан и подалась вперёд, впиваясь взглядом в Эмили.       — Послушай меня, мелочь. Я не говорю, что мы с Валентино святые. Мы демоны. Мы те, кто мы есть. Мы не притворяемся. Но Чарли притворяется. Притворяется, что она лучше, чем есть на самом деле. Что её методы чище. Что она не такая, как все мы. И это её главный грех. Не то, что она сделала. А то, что она ведёт себя так, будто не делала этого.       Эмили долго молчала, переваривая услышанное. Слёзы на щеках высохли, оставив лишь солёные дорожки.       — Я не знаю, что мне теперь делать, — прошептала она наконец. — Я не могу оставаться здесь, зная всё это. Но и уйти не могу, потому что Винсент… он здесь. И миссия. И… и Чарли, какая бы она ни была, она старается. Она правда пытается сделать мир лучше. Просто она делает это… как все в Аду. Грязно и кроваво.       Вельветт хмыкнула.       — Стараться — не значит сделать. Можно пытаться сварить суп из дерьма, но супом оно не станет. — Она поднялась, поправила воротник своего нового жакета. — Ладно, ангелочек. Можешь и дальше рефлексировать, если хочешь. Мне пора, мой пост набирает лайки, а Валентино затеял очередную драму со своим бывшим пауком.       Она направилась к двери, но замерла на пороге.       — И знаешь что? Ты не обязана её прощать. Ты не обязана её понимать. У тебя есть право злиться. У тебя есть право ненавидеть. У тебя есть право чувствовать всё то, что ты чувствуешь. Поняла?       Эмили слабо кивнула. Вельветт выскользнула за дверь, оставив после себя едва уловимый аромат розового парфюма и горькую, но честную правду.       А Эмили осталась лежать на кровати, глядя в потолок, и впервые за долгое время позволила себе просто чувствовать. Без попыток понять, оправдать, принять. Просто ярость. Просто боль. Просто любовь к Адаму, которую никто и ничто не могло отменить.

***

      Башня Вокс.тек гудела привычной жизнью. Разношёрстные грешники бродили по коридорам; их работа лежала в самых разных сферах, но благодаря нанимателям они оказались бок о бок. Изредка можно было встретить и бывших — а впрочем, и нынешних — сотрудников Вокса.       После восстановления электросети комплекс полностью ожил: мониторы мерцали тысячами экранов, подчинённые сновали по этажам, а в главном зале вовсю шла диагностика кабельных каналов сразу двух Кругов Ада. Гордыня и Лень — два совершенно разных подхода к энергопотреблению, и их синхронизация была той ещё задачкой. Но всё же это лучше, чем пытаться восстановить сеть во всех девяти кругах сразу.       Он всё ещё чувствовал фантомную боль, хотя — откуда бы ей вообще взяться?       Винсент сидел за главной консолью, где когда-то восседал Вокс. Его пальцы летали по голографической клавиатуре, выводя на экраны схемы, графики и показатели нагрузки. Почему он был здесь? Всё просто: после разговора с одной «пропавшей без вести» истребительницей ему нужно было сосредоточиться на работе и… и… и, возможно, отвлечься от того внезапного дерьма, что на него свалилось.       Если и было что-то, за что Винсент мог похвалить Вокса, так это за его педантичность и аккуратность в тоннах данных. А их было… дохрена.       Голубой свет его сенсора мягко пульсировал в такт дыханию, но внутри всё было далеко не так спокойно, как казалось снаружи. Рядом, развалившись в соседнем кресле с поистине королевской небрежностью, сидел Валентино. Он лениво попыхивал длинным мундштуком, наблюдая за работой Винсента с выражением, которое можно было описать как «смесь восхищения и скуки».       Время от времени он вставлял комментарии:       — Слушай, этот узел в Лени всегда глитчит. Даже при Воксе так было. Мы тогда из-за этой дыры чуть не потеряли половину данных из круга Чревоугодия.       Винсент кивал, вносил правки, и работа продвигалась. Как ни странно, общество Валентино было ему… приятно. Несмотря на всю свою паршивую сущность, тот не притворялся, не играл в «доброго парня» и не пытался манипулировать (по крайней мере, в открытую). Он просто был собой — крупным, броским, эгоцентричным мотыльком, с которым почему-то было легко молчать и легко работать.       Весь их так называемый «диалог» был односторонним и исходил исключительно от Валентино, что, в принципе, устраивало обоих. Обычно Винсент всегда был готов поддержать беседу, но сегодня…       Головная боль началась ещё утром, после того разговора с Люцифером. Сначала она просто пульсировала где-то в затылке, затем выросла и заполнила весь череп расплавленным металлом. Винсент привык к боли — она была его верным спутником с тех самых пор, как он очнулся на Небесах без памяти. Но это было другое. Острее. И вместе с ней приходили… образы.       Сэра. Он... Она... Он доверял ей безоговорочно. Частично доверял... Да, сомнения были всегда, но это же Сэра. Ей хренова туча лет, она мудра и умна, так что было логично, что он пытался ей верить.       — Тварь... — прошептал он едва слышно, и его голос сорвался. Его тошнило от этого...       Валентино, который лениво наблюдал за очередным графиком, внезапно напрягся. Он не видел лица Винсента, но что-то в его позе, дрожь в пальцах, то, как он съёжился, будто от удара — всё это кричало об одном. Плохо. Очень плохо.       — Хэй, — Валентино отложил мундштук и подался вперёд. — Ты в порядке?       Винсент не ответил. Он пытался контролировать дыхание, пытаясь затолкнуть эмоции обратно в ту часть своего внутреннего «я», откуда они вылезли, где они обычно сидели тихо и не высовывались.       Но это, чёрт возьми, больше не работало. Эмоции вырывались наружу — гнев, обида, боль, замешательство. Но больше всего — гнев. Как долго Сэра вытворяла это с ним? Или с кем-то ещё?       Он не мог просто пойти и спросить её напрямую; это было чистое безумие! Какая гарантия, что при первой же возможности она не вернётся к своим старым методам? Он не мог так рисковать.       — Винсент, — Валентино повысил голос, поднимаясь с кресла и не заботясь о субординации, которая исчезла в тот миг, когда Винсент переступил порог башни. — Ты бледнее обычного. Что-то случилось? Перегрев или...       Винсент поднял взгляд и замолчал. Валентино наблюдал за объектом своего интереса.       — Я... — голос Винсента подвёл его. Он сглотнул, попробовал снова. — Всё в порядке, не нужно беспокоиться, Вал.       Вал. Он назвал его ВАЛ, не Валентино, не это надоедливое «мистер Валентино». Просто Вал.       Это вырвалось само собой. Неосознанно. Так, как Вокс называл его в те времена, когда они были не просто партнёрами, а почти семьёй. Валентино замер, услышав это обращение. Что-то ёкнуло в его груди — старая, почти забытая боль, смешанная с чем-то тёплым и отчаянно знакомым.       Он не спрашивал. Не уточнял. Он просто подошёл вплотную и, прежде чем Винсент успел что-то сказать или сделать, обхватил его всеми четырьмя руками.       Объятия были крепкими, почти костедробильными. Валентино прижал Винсента к себе, пряча его лицо у себя на груди, ограждая его от всего мира — от мониторов, графиков, бесконечной диагностики. Его руки, обычно такие требовательные и властные, сейчас были просто... тёплыми. Надёжными.       То, что сделал Валентино, было неразумно... Возможно. Но в тот момент он не мог отказать себе в этой маленькой, но необходимой радости. Это был внезапный импульс, которому он решил последовать.       Винсент застыл в объятиях, не зная, как реагировать. Часть его — та, что всегда была начеку — требовала вырваться, восстановить дистанцию, притвориться, что ничего не происходит. Но другая часть... эта часть просто... позволила этому быть.       Он не обнял в ответ. Но и не оттолкнул. Он просто стоял, чувствуя тяжёлое, успокаивающее давление рук Валентино на плечах, спине, голове, и позволял этой странной, демонической, но такой искренней заботе согреть ледяную пустоту внутри.       Валентино молчал. Он просто держал. И этого должно было хватить. Да, это помогло... В каком-то смысле это успокоило его и позволило на мгновение мыслить ясно.       Что позволило Винсенту осознать одну крайне неприятную вещь. Что-то, от чего его кровь закипела.       ОНА ЛГАЛА ЕМУ.

***

      Город каннибалов встретил Аластора привычным запахом крови, сладковатым ароматом свежезапечённой плоти и весёлым смехом жителей, которые с энтузиазмом разделывали то ли очередную тушу, то ли гостя — тут уж как повезёт.       Для каннибалов, конечно, гости... Что ж... пусть бетон им будет пухом.       Радиодемон шёл по главной улице с видом монарха, осматривающего свои владения; его Тень послушно плелось сзади, не смея отставать или проявлять самостоятельность. Здесь, в логове каннибалов, он был дома.       Рози, хозяйка этих мест, встретила его на крыльце своего особняка — элегантная, улыбающаяся, с идеально уложенными волосами и мясницким ножом в руке, который она ловко крутила.       — Аластор, дорогуша! — пропела она, заключая его в объятия, от крепости которых даже бывалый демон мог бы задохнуться, и вовсе не от страха. — Какими судьбами? Сто лет не заглядывал на огонёк. Буквально. У нас сегодня запечённый грешник с яблоками — пальчики оближешь!       — Рози, милая, — Аластор галантно поцеловал ей руку, — твоё гостеприимство, как всегда, согревает мою чёрствую душу. Но сегодня я пришёл не столько за угощением, сколько за... за мудрым женским советом.       Глаза Рози блеснули любопытством. Она мгновенно отложила нож, взяла Аластора под руку и повела в гостиную, где уже был накрыт стол с чайными чашками и тарелкой аппетитно выглядящей... ну, назовём это «мясной нарезкой». Пусть будет так.       — Выкладывай, — потребовала она, садясь напротив и подпирая щёку рукой. — Только честно. Я же вижу, мой мальчик, что тебя что-то гложет. И это не моя выпечка.       Аластор театрально вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Его микрофон слегка затрещал статикой.       — Рози, дорогая, скажи мне, как женщина своему другу-мужчине... ну, или как хозяйка города хозяину эфира, — начал он издалека. — Бывало ли у тебя такое, что ты чувствуешь себя... ну, скажем... обделённой вниманием? Причём вниманием от того, кто, по идее, должен смотреть на тебя с восхищением, а не на... на какую-то твою часть?       Рози нахмурилась, пытаясь понять, к чему он клонит. Хотя нет, она прекрасно понимала, к чему клонит её дорогой друг, но кто помешает ей немного его подразнить.       — Ты говоришь о ком-то конкретном? И о какой именно части?       Аластор замялся, подбирая слова. Это было унизительно. Признать такое — всё равно что публично объявить о провале своего шоу в рейтингах. Но Рози умела слушать. И, что самое главное, она не смеялась. По крайней мере, в лицо.       — Есть один... ангел, — прошипел он сквозь зубы. — Кибернетический. Нарциссичный ходячий компьютер с манерами аристократа и вечным выражением лица, будто он только что лимон понюхал. Мы... общаемся. По работе. По необходимости. И знаешь что?       Рози подалась вперёд, заинтригованная.       — Мой Тень. — выпалил Аластор, и в его голосе проскользнула нотка почти человеческой обиды, которую он, тем не менее, не признал бы. — Мой собственный Тень, который, между прочим, является частью меня — проводит с ним больше времени, чем со мной. Оно от него не отходит.       Рози моргнула. Потом ещё раз. А затем её лицо расплылось в такой широкой улыбке, что стало ясно — она едва сдерживает смех. — Аластор, дорогуша, — начала она медленно, — ты сейчас серьёзно? Ты ревнуешь своего ангела к собственной Тени?       — Я не ревную. — запротестовал Аластор, и его голос на мгновение потерял радио-обработку, став обычным, человеческим, почти жалобным. — Я... я констатирую факт несправедливого распределения... внимания. Этот Тень — это я, Рози. Понимаешь? Я. И с ним он добр, нежен, позволяет ему касаться себя, разговаривает с ним как с человеком. А на меня смотрит так, будто я — назойливая муха, которую он готов прихлопнуть электрошоком в любой момент!       Рози уже не сдерживалась — она смеялась. Звонко, от души, но как-то по-доброму, без жестокой издёвки.       — Ох, Аластор, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Ты даже не представляешь, как это мило. Великий и ужасный Радиодемон страдает из-за того, что его собственный Тень соблазняет ангела эффективнее, чем он сам!       — Я не страдаю. — Аластор скрестил руки на груди и отвернулся, изображая обиду. — Я просто... озадачен. И слегка раздражён. Это Тень всегда был своенравным малым, но чтобы до такой степени...       Рози перевела дух, промокнула глаза салфеткой и посерьёзнела.       — Аластор, милый, давай разберёмся. Твой Тень — это ты. И если его тянет к этому ангелу, если оно находит в нём что-то такое, что заставляет его хотеть быть рядом... может, тебе стоит подумать: а не того же ли ты хочешь на самом деле?       Аластор замер. Его микрофон издал долгий, задумчивый треск.       — Я... я просто хочу, чтобы он перестал смотреть на меня как на врага, — пробормотал он наконец. — Мы могли бы... сотрудничать. Эффективно. Без этих постоянных подколов и попыток ударить меня током.       — Могли бы, — согласилась Рози. — Но, судя по тому, что уже вытворяет твой Тень, ему нужны не подколы. Ему нужна тишина. Внимание. Забота без условий. Ты так сможешь? Без театральщины, без манипуляций — просто быть рядом?       Аластор промолчал. Ответ был очевиден.       — Видишь? — мягко сказала Рози. — Твой Тень — это ты, но без всего того шума, который ты создаёшь вокруг себя. Может, попробуешь иногда выключать радио и просто... быть?       Аластор долго смотрел в окно, где каннибалы весело жарили на вертеле какого-то несчастного грешника. Затем он снова взглянул на Рози.       — Ты предлагаешь мне... измениться?       — Я предлагаю тебе попытаться понять, чего ты хочешь на самом деле. А хочешь ты, судя по поведению твоего Тени, этого ангела. В каком качестве — решай сам. Но пока ты играешь в «великого и ужасного», Тень будет получать всё то тепло, которое ты не умеешь дать себе сам. — Рози улыбнулась, подливая чай в его чашку.       Аластор вздохнул — тяжело, почти по-человечески.       — Рози, ты как всегда... режешь правду-матку. Иногда слишком буквально. — Он покосился на тарелку с мясным ассорти. — Но, пожалуй, в этот раз ты права. Мне нужно... понаблюдать. И, возможно, только возможно, попробовать другой подход.       Рози одобрительно кивнула и пододвинула к нему чашку с дымящимся напитком; ходили слухи, что его заваривают на костях, что было бы неудивительно.       — Пей. И перекуси. Совсем исхудал со своими ангельскими страданиями. А потом возвращайся в свой отель и начинай строить отношения заново. Без микрофона, без статики, без театра. Просто будь. Как твой Тень. — Рози усмехнулась.       Аластор взял чашку, отхлебнул и поморщился — то ли от вкуса, то ли от перспективы. Но в его алых глазах мелькнуло что-то новое. Что-то похожее на решимость.       — Кстати... Рози, как там тела ангелов? — спокойно спросил Аластор, глядя на своё отражение в чае и продолжая улыбаться.       — Ах, Аластор, дорогой, не беспокойся о телах, их ещё не трогали — мы хотим полакомиться ими на Рождество! — бодро ответила Рози.