Глава 26: Ты счастлив?

      Гостиная в башне Вокс.тек была залита мягким, приглушённым светом. Неоновые ленты на потолке пульсировали в такт медленной, расслабляющей музыке, льющейся из скрытых динамиков.       В этот раз Эмили с ними не было; она предпочла провести время с Винсентом.       Вельветт развалилась на розовом бархатном диване, листая ленту в телефоне, а Валентино расположился в кресле напротив, попыхивая длинным мундштуком и пуская облака розового дыма под потолок.       Всё-таки анатомия грешников поразительна — каждый из них был по-своему уникален. Вельветт могла менять части своего тела по желанию. Слюна Валентино, по сути, была наркотическим токсином.       Кстати, о слюне Валентино... Можно подумать, что это опасно, и это было чертовски опасно, но только не для самого мотылька, разумеется. Для его незадачливых любовников это превращалось в сущий кошмар.       Беспокоило ли это когда-нибудь Валентино? Мм, дайте ему подумать. Нет. Это его ни капли не волновало. И с чего бы ему заботиться о них? Они спали вместе от силы одну ночь, а потом он быстро терял к ним интерес.       Так что, формально, это была не его вина, что эти глупцы так быстро превращались в наркоманов всего после одной ночи с Валентино!       И это было единственным оправданием Валентино, когда его обвиняли в том, что некоторые сотрудники из разных отделов после него становились законченными аддиктами.       Из-за чего их приходилось убивать и ждать, пока они возродятся. Что, кстати, было весьма полезно в этом плане, так как тело грешника возвращалось в исходное состояние, каким оно было до того, как грешник переспал с Валентино.       Беседа текла вяло и лениво — оба были слишком расслаблены, учитывая, что сейчас у них всё шло хорошо. Это было редкое время, когда они просто находились рядом; обычно с ними всегда был кто-то третий.       Но пока их было двое, они чувствовали себя немного одиноко, но скоро они снова смогут собраться здесь вместе. Все ВТРОЁМ.       — Знаешь, Вал, — Вельветт отложила телефон и потянулась, выгнув спину с хрустом. — Идея стать спонсорами этого дурацкого отеля оказалась не такой уж плохой.       Валентино приподнял бровь, но промолчал. С гордой улыбкой и слегка вздёрнутым подбородком он демонстративно показывал, что да, он знал, что его идея гениальна, но соизволит принять столь приятный комплимент.       — Я серьёзно, — продолжила она, выпрямившись и намеренно игнорируя друга, который явно собой гордился. — Да, там куча идиотов. Да, там Чарли с её дурацкими костюмами. Да, там эта солнечная Эмили, от которой иногда глаза болят. Но... контент. — Вельветт мечтательно закатила глаза. — Ты видел мои посты? Грешники молятся на них. Буквально. Я стала их новым божеством, и всё благодаря этому цирку.       — Ты всегда была божеством, детка, — лениво ответил Валентино, выпуская очередное кольцо дыма.       — Не льсти мне, — Вельветт махнула рукой, но в голосе проскользнуло удовольствие. — Я серьёзно. Мы не просто вернули влияние — мы его утроили. Вокстек снова на вершине. Ви правят балом. И всё потому, что мы рискнули вложиться в проект дёрганой принцессы и её отеля-помойки.       Трое. Уже не двое. Снова трое. Вельветт эта цифра нравилась всё больше и больше.       Валентино усмехнулся, и в этой усмешке была гордость.       — Кстати, — Вельветт подалась вперёд, её глаза блеснули, — ты заметил? Винсент в последнее время ведёт себя... странно.       — Странно? — повторил Валентино, притворяясь, что не понимает. — В каком смысле?       Прикидываться дурачком Валентино всегда умел мастерски, но на этот раз он даже не старался, прекрасно понимая, о чём говорит куколка.       — Не притворяйся, — фыркнула Вельветт. — Ты сам мне говорил. Он назвал тебя «Вал». Неосознанно. Это... это наш Вокс, Валентино. Наш. Он возвращается.       Валентино долго молчал, глядя на дым, поднимающийся от мундштука. Затем медленно кивнул.       — Да, — тихо сказал он. — Он назвал меня «Вал». Он не помнит, откуда взялось это прозвище, но его мозг вытащил его из глубин подсознания. — Он ухмыльнулся. Грустно, но с той мягкой улыбкой, на которую был способен. — И свет. В моей лаборатории. Я заметил, что он инстинктивно приглушает освещение, когда входит. Подчиняется мышечной памяти... Я ведь не люблю яркий свет.       Вельветт прижала руки к груди, изображая умиление. Улыбаясь криво и задорно.       — О, Вал... это так трогательно. Я и не знала, что ты способен на сентиментальность.       — Заткнись, — беззлобно ответил Валентино. — Это не сентиментальность. Это бизнес. Вокс возвращается — Вокстек возвращается полностью. И не только благодаря твоим дурацким постам.       — Мои посты не дурацкие! — запротестовала Вельветт, но тут же снова расплылась в улыбке. — Ладно, это не важно. Главное — Аластор сдержал слово. Я думала, этот радио-псих нас кинет, но нет. Похоже, он действительно хочет вернуть Вокса. Пусть даже из эгоистичных побуждений.       Валентино хмыкнул.       — Аластор всегда всё делает из эгоистичных побуждений. Вопрос лишь в том, насколько его интересы совпадают с нашими. Сейчас они совпадают. И я пользуюсь этим, пока могу.       Он потушил мундштук и откинулся на спинку кресла.       — Но есть кое-что ещё. — Вельветт вдруг стала серьёзной. А если она становилась серьёзной, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Она помедлила, раздумывая, стоит ли продолжать. — Эта... Святоша. Она разочарована в Чарли. Сильно.       Вельветт слегка пренебрежительно фыркнула, закатив глаза. В отличие от Валентино, который давал Эмили ласковые прозвища, Вельветт по-прежнему отказывалась называть её по имени. Не заслужила.       Валентино приподнял бровь.       — Серьёзно? Пушистик? Разочарована? В Чарли?       — Ага, — Вельветт самодовольно улыбнулась. — Я говорила с ней вчера. Не прямо, конечно, она осторожничает. Но я же вижу. Она смотрит на принцессу по-другому. — Она сделала паузу. — Помнишь, я рассказывала тебе про тот разговор в кабинете Люцифера? Про тела экзорцистов? Как Вельветт узнала об этом — история, о которой сама Оверлорд моды предпочла умолчать. Всё и так было очевидно.       — Помню, — кивнул Валентино. — Ты говорила, Эмили в шоке.       — Не просто в шоке. Она была раздавлена. Чарли была для неё идеалом. Лучом света в этом тёмном царстве. А оказалось, что этот луч запятнан кровью. Ангельской кровью. И пирогами из каннибалов. — Вельветт ухмыльнулась. — Для такой чистой души, как Эмили, это удар ниже пояса.       Валентино задумался, постукивая пальцем по подлокотнику. Пушистик была милым ангелом и очень приятной собеседницей. Но с этой новой информацией прокралось и раздражение. Но не на Эмили.       На Чарли. Могла ли она хоть что-то сделать, не закрывая глаза на реальность?

***

      Это случилось давно. Чертовски давно. Нет, серьёзно! Ещё когда даже календари не изобрели — тогда, по сути, вообще ничего ещё не изобрели, после смерти Адама.       Только позже, со временем, люди наконец начали пытаться развиваться, создавать новые инструменты и всё такое. Очень долго пришлось бы рассказывать, как много всего было изобретено людьми за тот период.       Или, короче говоря, приматами, как их теперь принято считать. Адам обожал наблюдать в те времена, как учёные, отрицавшие Бога, умирали и попадали в Рай.       И тогда бы они поняли, твою мать как же чертовски они ошибались! Это было бы то ещё зрелище. Что-то вроде немой комедии.       Но, пожалуй, нам стоит вернуться к тому, что сделало Адама тем, кем он стал. Ну, до того, как его, сука, убили, к чёрту всё это.       Небесный Зал, где собрались Серафимы, был создан из света и тишины. Там не было ни стен, ни потолка — только бесконечное пространство, залитое золотым сиянием, которое лилось откуда-то сверху, без какого-либо видимого источника.       Бог чертовски постарался, создавая эту золоченую клетку.       Пол был мраморным. Вообще-то, всё здесь было мраморным, куда ни глянь — одно и то же! И ведь подумаешь: якобы всемогущие существа, а не могут внести хоть какое-то разнообразие в декор...       Почему они так привязались к этому жалкому мрамору, оставалось загадкой и по сей день...       Адам сидел на краю скамьи, высеченной из цельного куска лунного камня, сжимая кубок с нектаром, который Уриэль практически насильно впихнул ему в руки.       Уриэль, по правде говоря, настоял на этой «встрече», и Адам был благодарен ему за это до конца своей жизни.       Подождите... Он ведь уже мёртв... Точно, ладно, хреновое сравнение. Почти хреновое. Кто знал, что спустя столько времени Адам умрёт во второй раз?..       Его пальцы — широкие, грубые, привыкшие к топору и мечу — выглядели чужеродно посреди этой вечной, безупречной эстетики. На нём была простая туника, а не церемониальная броня, которую он надевал на Советы.       И которую Габриэль вечно обожал поправлять. Как оказалось, он был тем еще эстетом и фанатом перфекционизма.       Когда Адам впервые назвал его так, Габриэль ни черта не понял и обиделся; Адаму потом пришлось долго объяснять, что это вовсе не оскорбление! Это был комплимент!       Общение с Серафимами — это нечто... Да уж...       Адам хотел говорить не как воин, не как командир армии экзорцистов, не как Первый Человек, а как обычный смертный, которым он, к великому сожалению, формально больше не являлся.       И потому его плечи были слегка поникшими, а в глазах читалась та усталость, которую не могли скрыть тысячелетия жизни.       Перед ним полукругом восседали Серафимы.       Шесть фигур, сотканных из чистого света, каждая своего оттенка. Изумрудный, сапфировый, аметистовый — их крылья переливались всеми цветами радуги, отбрасывая на прозрачный пол цветные тени, которые двигались сами по себе, словно живые.       Они не выражали ничего, кроме вежливого интереса. Столетиями они смотрели на Адама, слушали его просьбы, его мольбы, его отчаянные попытки доказать, что человечество заслуживает второго шанса. И каждый раз на их лицах застывало одно и то же выражение: терпеливо, снисходительное, бесконечно далёкое от того огня, что горел в груди Первого Человека.       Среди них выделялся Михаил.       Он сидел ближе всех — так близко, что Адам мог бы разглядеть мельчайшие детали его лица, если бы осмелился поднять взор. Крылья Михаила отличались от крыльев других Серафимов. Они не просто были золотыми — они светились изнутри, словно хранили память о чем-то, что Адам не мог понять.       Он был, в конце концов, всего лишь человеком.       Михаил всегда сидел ближе всех. Он всегда слушал внимательнее остальных. Он всегда верил — или притворялся, что верит — в то, что Адам пытался донести. И потому Адам обращался к нему чаще всего.       — Я не могу поверить, что они все потеряны, — сказал Адам, и его голос звучал необычайно тихо, почти шепотом, теряясь в огромном пространстве зала. — Мои дети. Мои внуки. Все эти... души.       Он замолчал, обводя взглядом лица Серафимов в поисках хотя бы капли понимания. Он его не нашёл.       Да и чего он ожидал от таких бессмертных существ, которые узнали об эмпатии совсем недавно, и то от одного разговорчивого человека.       — Они не рождались монстрами! — упрямо продолжил он, и его голос окреп. Совсем как в тот день, когда он давал имена животным в Эдеме. — Я помню, какими они были. Первые люди. Я держал их на руках, слышал их смех, видел, как они учатся ходить, падают, встают и идут дальше. Каждый из них был чудом. Каждый — целой вселенной, заключенной в крошечное тело. Они не были злыми. Они просто... сбились с пути.       Где-то в глубине зала раздался едва уловимый вздох — неодобрение, нетерпение, усталость от этих бесконечных речей. Один из Серафимов, тот, чьё сияние было холодным сапфиром, Салафиил, слегка повернул голову, и этот жест был красноречивее любых слов.       Сэра наклонила голову набок. Её глаза смотрели на Адама с терпеливым, почти материнским вниманием.       — Ты хочешь сказать, что их можно спасти? — спросил Михаил, и его голос прозвучал как музыка — низкий, тягучий, обволакивающий.       — Я хочу сказать, что их можно научить, — поправил Адам, ставя кубок на край скамьи. Нектар плеснул через край, и золотая капля поползла по лунному камню. — Дайте им направление. Покажите, что есть другой путь. Они люди. Они совершают ошибки, они падают, но они могут подняться. Я знаю. Я сам падал. Тысячи раз. И каждый раз я поднимался. Потому что кто-то протянул мне руку. Потому что вы, — он широко обвел рукой Серафимов, — дали мне шанс. Кто я такой, чтобы отказывать в этом же шансе им?       Остальные Серафимы переглянулись.       — Ты видел, что они творят в Аду. Видел, как они истязают друг друга. Как наслаждаются чужой болью. Это не ошибки, Адам. Это их природа. Ты создал их свободными, и они выбрали тьму. Уважай их выбор, — изнурённо произнес Рафаэль, потирая переносицу.       — Природу можно изменить! — Адам подался вперед. В его глазах вспыхнул тот же огонь. — Я изменился! Я был просто глиной, пока Отец не вдохнул в меня жизнь.       Правда заключалась в том, что эти две ситуации были... РАЗНЫМИ. Радикально разными. Но Адама было уже не остановить.       Он развёл руки — широко, почти отчаянно — указывая на свои крылья, сложенные за спиной, на броню, тускло поблескивающую под туникой, на шрамы, покрывающие его руки, на всё то, чем он стал.       Михаил молчал. Он долго смотрел на Адама, изучая его, словно видел впервые. Что-то мелькнуло в его глазах — уважение? жалость? сожаление? — но он быстро скрыл это за привычной маской вечного спокойствия.       — Ты не просто глина, Адам, — произнес он наконец, и его голос был тише обычного, почти нежным — тем тоном, который он приберегал для моментов, когда нужно было смягчить удар. — В тебя было вложено больше, чем в остальных. Ты не можешь быть мерилом для всех.       — Да я и не мерило! — Адам покачал головой, и его плечи поникли. — Я... я не могу просто стереть их из своего сердца. Это не работа. Не выбор. Это просто... кровь.       Он замолчал, потому что слова закончились. Он говорил это много раз. Предлагал множество путей искупления человечества. Но Серафимам просто... ну... было наплевать.       В тишине зала слышалось лишь далекое пение — хор ангелов репетировал где-то в другой части Небес. Их голоса звучали чисто и безупречно, как и всё в этом месте. И в этой чистоте было что-то почти жестокое.       Серафимы разошлись, так и не приняв решения.       Михаил остался.       Они сидели вдвоём в пустом зале, и Адам чувствовал, как внутри него борются надежда и страх.       Надежда — та самая, что заставляла его вставать каждое утро, несмотря на тысячелетия разочарований, и идти дальше. Страх — что однажды надежда иссякнет, и он станет тем, кем стали его... потомки.       Михаил положил руку ему на плечо — холодную, тяжелую, нечеловеческую. Адам вздрогнул, но не отстранился.       — Ты слишком наивен, Адам, — сказал Михаил, и в его голосе не было осуждения. Адам сомневался, что эта глыба льда вообще на него способна.       — Это моя природа, — гордо ответил Адам, и его голос был тверд. — Я человек. Я чувствую. Даже когда больно. Особенно когда больно.       Он поднял глаза на Михаила, и в его взгляде было больше усталости, чем мог бы вынести любой смертный.       Михаил не ответил. Он просто сидел рядом, глядя на звезды, видимые сквозь прозрачный пол, и молчал. Его крылья слегка колыхались, излучая тепло, которое не могло согреть.       Звёзды... Да... Они были прекрасны. Они стали одной из немногих вещей, оставшихся на Небесах от Люцифера. Михаил тогда не жалел, что не выбрал брата.       Между долгом и чувствами он выбрал первое. И уж поверьте мне, он бы сделал это снова, если бы потребовалось.       К несчастью для самого Люцифера... Бедняжка, только представьте: его «предала» собственная «семья» — если игнорировать тот факт, что Люси наворотил грёбаную гору проблем, из-за которых его, собственно, и вышвырнули из Рая.       Но, конечно, это была не его вина. Это просто Небеса плохие, а все вокруг — идиоты.       Типичный инфантильный Люцифер.

***

      А потом случилось восстание.       Ад не поднялся внезапно. Он гноился веками, как гной в старой ране, которую не лечили, а только прижигали.       Это было... ожидаемо. Рано или поздно это должно было произойти.       Лилит — его бывшая жена, та, с кем он делил Эдем, та, которую он любил так сильно, что это чувство до сих пор жжёт изнутри, и та, которую он ненавидел за предательство так же яростно, как когда-то любил, — она подняла знамя так называемой «свободы».       Ей это казалось правильным. Она думала, что права. Смешно, правда? Как легко оказалось подтолкнуть её к этому. Оборжаться можно.       Она собрала их всех. Грешников, падших, изгоев — тех, кто проклинал Небо и всех его обитателей. Она обещала им Рай на земле — их собственный Рай, где не будет правил, где каждый сможет делать всё, что захочет, где не будет ни Бога, ни Серафимов, ни ангелов.       Она говорила красиво, убедительно, с той же страстью, с какой когда-то уговаривала Адама покинуть сад. И грешники слушали. И верили.       Лилит была прирождённым революционером и неплохим лидером. Неважно, что в будущем она уйдёт, устав от всего этого.       Люцифер, брат Михаила, тот, кто пал из-за гордыни, кто не смог смириться с...       Он стоял рядом с ней. Его крылья, когда-то такие же золотые, как у Михаила, теперь были белыми с красными перьями, обожжёнными, с рваными краями.       Он взял Лилит за руку, и вместе они создали место, где грешники могли жить так, как хотели. Без ограничений. Без осуждения. Без надежды на искупление — но надежда им была и не нужна. Им нужна была только свобода. Свобода быть собой. Свобода быть теми, кем они хотели.              Лилит и Люцифер достигли того, что называли «свободой». Они были счастливы. Долго. Очень долго. Пока не поняли, что, сука, они наделали.       Они назвали это место Адом.       Интересно заметить, что в некотором роде можно подумать, будто Ад был назван в честь Адама.       Что уже звучит безумно и слегка подозрительно. Очень, очень ПОДОЗРИТЕЛЬНО. Одержимость, основанная на ненависти и остатках привязанности? Нет, никогда о таком не слышал.       Им обоим стоит сходить к психотерапевту. Ах, точно, тогда такой профессии не существовало. Ну что ж. Пусть страдают от последствий СВОИХ СОБСТВЕННЫХ решений.       У них были рты, и они продолжали кричать — так сильно, что со временем их перестали считать чем-то значимым. Чем-то... ЖИВЫМ.

***

      Первая «Небесная война», как её позже окрестили в Раю — а как её называли в Аду... Чёрт его знает, честно говоря. В любом случае, это было жестоко.       Адам впервые взял в руки меч не для охоты — не для того, чтобы защитить стадо или добыть еду. Он взял оружие, чтобы убивать. Убивать тех, кого когда-то называл своими.       Со временем меч сменился алебардой, но она ему быстро наскучила. На её место пришёл топор. Один из его первых инструментов, который он создал, чтобы защитить свою прекрасную Еву.       Он скучал по ней. Она тоже по нему скучала. Но смысла в этом больше не было. Больше не было никакого «мы». Но она хотела это разрушить.       Он сражался плечом к плечу с Михаилом, который разил врагов с холодной, почти механической эффективностью — каждая смерть была чистой и безболезненной. Но Адам не умел так убивать.       Он просто не хотел, чтобы они мучились. Разве это преступление?       Он видел, как падают его потомки — не только грешники, которые давно забыли, что такое свет, но и те, кто когда-то был невинен. Те, кого Лилит и Люцифер превратили в монстров, пообещав им свободу.       Но были ли Лилит и Люцифер монстрами сами по себе? Возможно, в понимании других, но никогда в своём собственном. Они не были злодеями.       Лилит была... умной, но в то же время глупой в своём желании быть ПЕРВОЙ. В своём желании быть уникальной. И она БЫЛА той, кем хотела быть с самого начала, но так и не смогла этого осознать.       Лилит не была монстром; она хотела приносить новые идеи. Новые события. Но Адам её не понял, и в итоге она была отвергнута.       Не то чтобы она от этого страдала; с Адамом, честно говоря, их отношения всегда были... скажем так, паршивыми... Будем предельно честны: Адам не был жестоким; он не был таким, каким его описывала Лилит. Так же как и Лилит не была такой, какой её описывал Адам.       Они просто не подходили друг другу. Они были слишком молоды. Слишком неопытны, чтобы понять, что их действия только ранят друг друга. Они были несчастны вместе.       Адам видел их лица — искажённые ненавистью, страхом, болью — и в каждом узнавал отголоски тех детей, которых когда-то держал на руках.       — Прости, — шептал он, когда его меч погружался в плоть чьего-то правнука, когда кровь — тёмная, густая, почти чёрная — брызгала ему в лицо, заливая глаза и рот. — Прости, что не смог вас спасти. Прости, что мы встречаемся вот так. Прости, что я всё ещё люблю вас, даже когда вы пытаетесь меня убить.       Адам не мог их судить. Он не мог судить даже самого себя. Потому что судить себя гораздо труднее, чем других. Если ты можешь судить себя правильно — ты воистину мудр. Адам был мудр, но не настолько.       Первая война закончилась ничьей. Ад остался Адом. Рай остался Раем. Но трещина между ними стала глубже, и некоторые ангелы, впервые увидев войну вблизи, потеряли свою безупречную веру в справедливость мироздания.       Адам вернулся домой, его маска была забрызгана чужой кровью. Он долго стоял под дождём, глядя в небо и чувствуя, как струи воды смешиваются со слезами, которые он больше не мог сдерживать.       Его руки дрожали.       Михаил видел это, но не знал, как помочь. Не знал, как утешить его. Он ничего не понимал в человеческой психологии, несмотря на то, что много лет был близок с Адамом.       Но Люцифер. Он их понимал. Потому что он был создан в первую очередь для человечества.       Они научили его чувствовать. Они сделали это непреднамеренно, но всё же... Они не осознавали, когда подтолкнули его в ловушку «эмоций» и «чувств».       Он был молодым Серафимом. Ему дали способность думать, но не сказали, что делать с результатами своих мыслей.       И то, что случилось с Самаэлем, было отчасти ИХ ВИНОЙ.       И не будем врать, Люцифер тоже по большей части был в этом виноват. Никто не заставлял его давать запретный плод Еве.

***

      Вторая война была ещё хуже.       Грешники озлобились, ожесточились. Они больше не просто защищались — они нападали первыми, вторгаясь на нейтральные территории, убивая ангелов, которые не успевали защититься.       Среди экзорцистов, созданных из перьев Адама, росло число погибших — тех, кого он тренировал сам, кого называл своими детьми, кого обещал защищать.       Он не хотел, чтобы им было больно. Они сами желали, чтобы Адам вёл их в бой.       Души грешников могли переродиться на Земле. Души ангелов — нет. Это отрезвляло.       Он терял их одного за другим — имена стирались из памяти, но лица оставались навечно. Каждая смерть ложилась новым шрамом на его сердце, и с каждым днём становилось всё труднее вставать по утрам и идти в бой.       Он пил. Много. Сначала с Михаилом — тот приносил нектар из Небесных садов, и они сидели на краю облака, глядя на огни Ада внизу. Михаил рассказывал истории о древних битвах, о временах до создания человека, о том, как он сражался с драконами в пустоте. Адам слушал, пил, и на время боль утихала.       Почти как раньше. Почти как тогда.       Ужасно, однако, наблюдать за тем, как кто-то медленно теряет себя в осознании другого. Ой, расслабьтесь, это было давно. И никто об этом всё равно никогда не вспомнит!       Адам мёртв, и Ева тоже.       Но чаще он пил в одиночестве. Он сидел на балконе своей казармы, смотрел на звёзды и думал о Еве, о Лилит, о детях, которых он больше не мог защитить.       О сыновьях и дочерях, которых он не видел тысячелетиями и, вероятно, никогда больше не увидит. Он прокручивал в голове каждую ошибку — каждую, от Эдема до вчерашней битвы — и не мог понять, где он оплошал.       А оплошал он тогда, когда встретил эту суку по имени Самаэль. Серьёзно, этот придурок реально пустил его жизнь под откос, но свою, кстати, тоже знатно изгадил.       Каков мерзавец! И тут успел, и там насрал. Чисто как кот!

***

      Третья война стала последней.       К тому моменту экзорцисты — созданные из перьев Адама — были уже готовы. Они не рождались людьми — они рождались солдатами, не знающими ни детства, ни страха, ни сомнений.       Они были созданы из света и стали, из перьев Первого Человека и благословения Серафимов. У них не было прошлого, но было будущее — война, в которой они должны были победить.       Лют, его лейтенант, его подруга, та, кто прошла с ним через каждую битву, кто прикрывал его спину больше раз, чем он мог сосчитать, чьё имя он выкрикивал в бою как боевой клич, стояла рядом с ним, когда Михаил пришёл к нему с предложением.       Лют не умела шутить и воспринимала практически всё как оскорбление, из-за чего раз за разом пыталась набить Адаму морду. Наблюдать за этим было отдельным видом развлечения и цирка.       Серафим был серьёзен — серьёзнее, чем Адам когда-либо его видел. Его золотые крылья были сложены за спиной, лишённые своего обычного сияния.       — Покажи ему, — сказал тогда Варахиил, и голос его был холоден, как лёд на вершинах самых высоких гор. — Пусть он увидит, кого пытается спасти. Пусть увидит, ради кого он теряет своих детей. Может быть, тогда он наконец поймёт.       И он показал ему.       Адам видел Ад, но это был не тот Ад, который он знал. Он бывал здесь и раньше — в сражениях, на войне, в те редкие моменты, когда ему удавалось проникнуть на вражескую территорию.       Но теперь Михаил вёл его глубже, туда, где ещё не ступала нога ангела — туда, где жили обычные грешники, а не воины, не солдаты, не те, кто сражался на передовой.       Это был грёбаный кошмар. Если бы только он мог стереть себе память. О, поверьте мне, он бы воспользовался этой опцией. Потому что в глубине души он знал, что он трус.       Круг Похоти. Бесконечные коридоры, заполненные телами. Крики, переходящие в стоны, стоны в мольбы, мольбы в тишину. Грешники, которые насиловали, убивали, пытали друг друга ради удовольствия, ради мимолётного удовлетворения, стоившего кому-то жизни.       Среди них были те, кто при жизни использовал детей как игрушки, чьи глаза давно перестали выражать что-либо, кроме пустоты. Комнаты, где наслаждение и боль стали неразличимы, где каждый крик был проклятием.       Круг Чревоугодия. Бесконечные банкетные залы, где столы ломились под тяжестью пиршеств, которые никогда не приносили насыщения. Тела, пожирающие тела — живые, мёртвые, неважно. Гниющие банкеты, где главным блюдом были те, кто не смог убежать. Каннибалы, вкушавшие собственных детей, и те, кто стоял в очереди, чтобы тоже попробовать. Жирные капли стекали по подбородкам, смешиваясь со слезами и кровью.       Адам. Почему ты так не хочешь принять очевидное? Они же ублюдки! Они не заслуживают жить!       Круг Жадности. Бесконечные коридоры, забитые золотом и драгоценностями, которые никто не мог унести. Грешники, рвущие друг друга на части за монеты, за безделушки, за миг власти над другим существом. Глаза, полные ненависти. Руки, вцепившиеся в окровавленные сокровища. Тела, сваленные у входов в хранилища, которые никто не мог открыть. Власть, которая никогда не приносила счастья, но за которую убивали снова и снова.       Круг Лени. Тысячи фигур, застывших в кататоническом ступоре, погружённых в свои вечные кошмары. Никто не двигался. Никто не пытался спастись. Они просто лежали, уставившись в потолок, ожидая — смерти? пробуждения? конца? — но ничего не происходило.       Их души медленно гнили изнутри, превращаясь в чёрную зловонную жижу, которая просачивалась сквозь трещины и капала вниз, в нижние круги.       О боже, о боже, как же трудно и тяжело тебе даётся это понимание. Сколько раз нужно это сказать, чтобы ты наконец понял?! Тысячи? Миллионы? Ты всё ещё хочешь за них сражаться.       Круг Гнева. Бесконечная битва, где все убивали всех, и павшие тут же поднимались, чтобы продолжить. Бесконечный, бессмысленный, кровавый водоворот. Крики ярости, которые не утихали ни на миг. Мечи, которые никогда не тупились. Тела, которые не переставали двигаться.       Круг Зависти. Он предпочёл закрыть глаза и не видеть того, что там происходит. Его тошнило, его трясло, это было невыносимо тяжело физически и морально.       Круг Гордыни был последним. И в его центре — Люцифер, чьи крылья вмёрзли в лёд, глаза закрыты, лицо спокойно. Рядом с ним — Лилит. Та, кто всё это начала. Та, кто обещала Рай, а создала Ад. Она стояла над ним, и её улыбка была одновременно прекрасной и ужасной.       Адам смотрел.       Он видел садистов, которые улыбались, пытая свою жертву, и называли это искусством. Убийц, гордящихся каждым ударом ножа, каждой каплей крови, застывшей на лезвии.       Каннибалов, смаковавших плоть тех, кого они когда-то любили, и плачущих от нежности, вспоминая вкус. Педофилов, называвших свои преступления «любовью» и искренне веривших, что не делают ничего плохого.       Тех, кто задушил мать ради наследства. Тех, кто продал дочь за мешок золота. Тех, кто смотрел, как умирает ребёнок, и не пошевелил пальцем — потому что не хотел ввязываться.       Он видел их лица. И в каждом из них — эхо той невинности, с которой они родились. Едва заметное, почти стертое, но всё же существующее.       И это было хуже всего.       — Они не хотят спасения, — голос Михаила прозвучал не как утешение, а как приговор, вынесенный не Адаму, а всему человечеству. — Они не хотят меняться. Им здесь хорошо. Это их Рай, Адам. Тот, который они выбрали. Не Лилит выбрала его за них — они выбрали его сами. Каждый день. Каждую минуту. Каждым своим поступком.       Адам почувствовал, как слёзы покатились по щекам и упали вниз. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. Кап. .Кап.       Он упал на колени. Колени ударились о холодный камень, и этот звук — глухой, тяжёлый, безнадёжный — эхом разнёсся по залу.       Где же теперь твоя хвалёная уверенность, где эта надежда? Куда всё делось? Ах, точно... Теперь это...       Его крылья дрожали, словно пытаясь вырваться из тела и улететь отсюда подальше — туда, где был свет. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.       Но они не оставили следов, потому что такая мелочь не могла причинить ему боль.       — Нет... — прошептал он. — Нет, этого не может быть. Это не они. Это... это ошибка. Ты показываешь мне не тех. Ты... ты нарочно выбрал худших. Покажи мне других. Пожалуйста... Я знаю, есть другие. Хорошие. Те, кто оступился, но хочет вернуться. Покажи мне их.       — Других нет, Адам, — сказал Михаил, и голос его был мягким, почти нежным — таким тоном говорят с умирающим, чтобы облегчить его уход. Но Адам не умирал.       В будущем — да, но... Мы снова проигнорируем этот момент, конечно же.       — Есть только они. Всегда были только они. Ты просто не хотел этого видеть. Хороших нет. Есть только те, кто ещё не успел стать плохим, но это вопрос времени. Человек есть грех, Адам. Из греха ты был создан. Из греха — каждое дитя твоё. И в грехе ты умрёшь. Так было всегда. Ты просто верил в сказку, которую сам же и выдумал», — Михаил лгал и лгал, грёбаный стыд, так нагло, что даже не покраснел!       По правде говоря, были и те, кто раскаялся, и они остаются по сей день. Но как бы сурово это ни звучало, Серафимам было на них просто плевать. Об этом можно было бы слагать легенды.       В горле встал ком. Звуки доносились словно издалека; он ничего не слышал. Взгляд потерял фокус. Его бил озноб, было холодно, очень холодно. Его тошнило от этого осознания. Дышать было трудно.       Каждый вдох давался с трудом. Адам упёрся руками в пол, чтобы не рухнуть окончательно. Он уставился в пол. Отчаяние блестело в его глазах. Под ним уже начала образовываться небольшая лужица из слёз.       А потом он свернулся клубком. Раздался крик. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно.       Это был крик, в котором смешались тысячелетия боли, надежды, разочарования, любви и ненависти. Он кричал так, словно из него вырывали душу. Он кричал так, словно умирал.       Он никогда раньше не был в таком отчаянии. Ладно, был. Когда Авель испустил последний вздох у него на руках. Когда Каин свалился куда-то и исчез, блудный сын, сука... Когда ему сказали, что душа Авеля была потеряна.       Он кричал долго, пока голос не сорвался, пока слёзы не смешались с кровью, сочившейся из прокушенной губы.

***

      Это случилось в один из тех бесконечных дней, когда время в Раю теряло всякий смысл. Адам сидел в своей комнате — простой, спартанской, без лишних украшений.       Только оружие на стенах и старая флейта, которую когда-то вырезал для него Авель. Он держал её в руках, глядя на потёртое дерево, и ничего не чувствовал.       Может быть, было бы лучше, если бы я родился без эмоций... — запоздало подумал мужчина, глядя в потолок своими усталыми золотыми глазами.       Дельная мысль. Боже, запиши это, пока не поздно.       Сэра ворвалась без стука. Сияющая, с улыбкой, от которой в последнее время Адаму хотелось выть.       — Адам, у меня новости... — её голос прозвучал как колокольчик. Когда-то давно ему нравился этот голос. — Мы нашли его.       Адам поднял голову. Его сердце — то самое, которое, как он думал, давно превратилось в камень, — пропустило удар.       — Что? — голос его был хриплым, неверящим. — Ты... ты ведь не шутишь?       Это была последняя капля, прорвавшая плотину. Возможно, если бы Сэра тогда хорошенько подумала, она бы поняла, что это не лучшая идея.       — Я никогда не шучу о таких вещах, — Сэра подошла к нему и взяла за руки, и в её глазах сияло такое искреннее счастье, что Адам почти поверил ей. — Его душа наконец-то найдена. Спустя столько лет... он здесь, Адам. Он в Раю.       Адам не помнил, как встал. Не помнил, как шёл по золотым коридорам, как Серафимы почтительно расступались перед ним. В голове гудело. Тысячи лет. Тысячи лет он ждал. Молился. Плакал по ночам, когда никто не видел. И вот — это случилось.       Авель. Его сын. Один из его первенцев, которого он не смог защитить. Вернулся.       Его ввели в тронный зал. Свет лился отовсюду, золотой, ослепительный, праздничный. Адам шагнул вперёд — и замер.       Перед ним стоял юноша. Светловолосый. С идеальной причёской. С золотыми глазами, которые светились мягким небесным светом. Он улыбался — спокойно, безмятежно, как и подобает жителю Рая.       — Отец, — сказал он, и его голос был приятным, мелодичным, ангельским.       Адам смотрел на него. Смотрел долго, слишком долго. Внутри него, там, где ещё слабо теплилась надежда, что-то треснуло. ЭТО БЫЛ НЕ ЕГО СЫН. ЭТО БЫЛ НЕ ОН.       — Нет, — тихо сказал он. Отступая назад.       Сэра сделала шаг к нему, её улыбка стала тревожной:       — Адам, что не так? Это твой сын. Мы нашли его душу, она была...       — Это не мой сын.       Слова упали в золотую тишину, как камни в воду. Юноша с золотыми глазами в растерянности моргнул.       — Адам, возможно, ты просто не привык, — мягко сказала Сэра, касаясь его плеча. — Прошло столько времени, люди меняются...       — Люди меняются, — Адам отступил, его голос дрожал. — Но не до неузнаваемости.       Мысли неслись в голове как сумасшедшие. Он смотрел на юношу и видел — нет.       Не те глаза. Не те волосы. Не те веснушки, — которых больше не было. Россыпь на щеках, которую он целовал, когда Авель был маленьким. Был ли его сын блондином? Нет. У Авеля были тёмные волосы, как у Евы. И глаза — зелёные, тёплые, с искорками смеха. И... И... Веснушки... Тонна веснушек — целое созвездие на переносице.       Кем бы ни был этот юноша, это был не он.       Адам повернулся к Сэре. В его глазах, обычно таких спокойных, теперь бушевал шторм:       — Вы ведь не нашли его, верно?       Сэра, виновато — или, по крайней мере, пытаясь казаться виноватой, — отвела взгляд, не желая встречаться с его золотыми глазами:       — Адам, я...       — Вы не нашли моего сына! — крикнул он, и голос его эхом разнёсся по залу. — Вы создали замену! Вы слепили ангела из света, чтобы он играл роль моего ребёнка, потому что не смогли выполнить свою работу!       — Я пыталась! — Сэра тоже повысила голос, впервые позволив себе эмоции. — Мы искали его душу тысячелетиями, Адам! Тысячелетиями! Она исчезла, растворилась, я не знаю, что с ней случилось! Я хотела как лучше, я хотела облегчить твою боль!       — Облегчить мою боль? — Адам рассмеялся — страшно, хрипло, на грани истерики. — Ты думаешь, подделка облегчит мою боль? Ты думаешь, этот... этот манекен может заменить моего сына?       Манекен. Слово, которое придумала Аклима, чтобы описать фигуру, на которой обычно шьют одежду.       Он указал на юношу:       — Вы даже не знаете, как он выглядел! Вы не знаете, что у него были веснушки на носу и кривая улыбка, потому что он стеснялся своих зубов! Вы не знаете, что от него пахло древесным дымом и шалфеем, потому что он обожал жечь костры! Ты не знаешь его, Сэра! Никто из вас его не знает! — Он замолчал. Его грудь тяжело вздымалась.       А потом он ушёл.

***

      Адам помнит те дни, когда начались первые чистки в Аду. Помнит, как убивал. Помнит, как те... существа корчились, молили о пощаде, толкали друг друга в спины, чтобы использовать как щит. Адам это помнит.       Но он также помнит адреналин, затопивший его тело, то, как дрожали его руки. От... отвращения? Нет. Это было не отвращение. Это было что-то другое. Что-то более тёмное и глубокое.       Если бы кто-то мог видеть его лицо тогда, они бы ужаснулись. Широкая, радостная, слегка безумная улыбка, золотые глаза, широко распахнутые с первобытным блеском.       Адам не знает, но Лилит и Люцифер видели это. Когда в один неудачный момент Адам потерял бдительность, чтобы подбодрить других ангелов, одно существо напало — вернее, попыталось напасть на него.       Оно сбило его маску. И правители Ада искренне подумали, что Адам был ПРЕКРАСЕН в тот момент.       Чистки продолжались каждый год, надёжно, раз в год. Но этого было достаточно. Адам думал, что он совсем не похож на Люцифера. Он убеждал себя в этом так упрямо, что почти поверил, пока в один момент не увидел...       Восхищение и восторг, с которыми Люцифер наблюдал за тем, как ангелы убивают грешников. Ему это нравилось. В тот момент Адам понял.       Он и Люцифер отличались лишь тем, на чьей они стороне.