Глава 37: Безумный цундэрэ

      Их прогулка началась как обычно — в полном молчании. Аластор шёл бок о бок с Винсентом, и вся его привычная болтовня, вечные подколы и ядовитые замечания сегодня куда-то испарились. Он молчал. В его голове роилось слишком много мыслей, чтобы попусту тратить драгоценную энергию на слова.       Удивительно, но мыслей этих было великое множество, и далеко не все из них, к глубочайшему сожалению самого Аластора, можно было назвать приятными. Просто поразительно, насколько сильно на него повлиял тот недавний разговор с Лореттой.       К слову о птичках… Вытащить Винсента из лаборатории, где тот вечно упахивался вместе с Бакстером, решая очередные технические задачки, было столь же непосильной задачей, как и оторвать его от компании Вельветт и Валентино.       Но что оказалось куда сложнее, так это увести его подальше от… лейтенанта Адама и той рыжеволосой певички. Вот это и впрямь обернулось самой тяжёлой частью их маленького квеста.       Лоретта, хоть и была уже глубокой старухой, дурой точно не являлась — скорее совсем наоборот. Возможно, в молодости она и совершила глупость, выскочив замуж не за того человека, но не соверши она тогда эту ошибку, на свет никогда бы не появился этот маменькин манипулятор.       Так что…       Винсент этого резкого изменения в поведении спутника словно и не замечал. Или замечал, но из чистого такта предпочитал игнорировать, прекрасно видя, как неохотно Аластор идёт на откровенность. К тому же сам он лезть человеку в душу и устраивать допросы не стремился.       В последнее время — а конкретно на протяжении этих нескольких совместных вылазок — этот радиоведущий, казалось, постепенно откатывался к своим прежним, привычным шаблонам поведения. (Разумеется, не в плане ментального развития, хотя и в этом нельзя было быть уверенным до конца).       Аластор с момента той их памятной прогулки повадился приглашать Винсента пройтись как минимум раз в неделю. И что самое дикое… Винсент ни разу не ответил отказом.       Почему? Да он и сам толком не знал. А когда пытался докопаться до сути, неизменно натыкался на ответ, который вызывал у него лишь глухую нервозность и ярость. Короче говоря, собственные выводы Винсенту категорически не нравились, так что он совершенно естественно поступил так, как на его месте поступил бы любой нормальный человек.       Просто взял и проигнорировал их, разумеется! План — капкан.       Он просто шёл вперёд, разглядывая неоновые вывески и пустые витрины закрытых магазинов, время от времени касаясь пальцами кирпичных стен, словно проверяя их на прочность. Его лицевой сенсор мягко и ровно подсвечивал полумрак преисподней.       Удивительно, но на улице не было ни единой живой души — если не считать разбросанных то тут, то там багровых луж крови, усеявших всю мостовую и окрестности. Плюс в мусорных баках сиротливо громоздились многочисленные трупы грешников, находившиеся в совершенно непотребном состоянии.       Винсент уже давным-давно перестал задавать вопросы по поводу мотивов и действий своего… коллеги. Да, именно коллеги, или всё-таки кого-то большего?.. Кхм… Кхм.       Короче говоря, великий Радиодемон до смерти не хотел, чтобы кто-то застукал его прогуливающимся в компании АНГЕЛА — его безупречная репутация просто не пережила бы подобного удара. И нет, Аластор выбирал безлюдные маршруты вовсе не для того, чтобы Винсент чувствовал себя хоть чуточку в большей безопасности.       К тому же этот район граничил с районом Каннибалов и, по сути, не принадлежал ни одному из ныне правящих Оверлордов. Вообще никому. Вот только у хозяйки каннибалов определённо имелись свои далеко идущие планы на местных демонов, о чём все прекрасно знали и…       Именно поэтому сюда никто и не совался.       Банально? Ещё бы! Но кому в здравом уме захочется переходить ЕЙ дорогу?! Никому.       Аластор искоса понаблюдал за спутником, чувствуя, как внутри него с новой силой разрастается это раздражающее, совершенно незнакомое чувство. Он знал его имя, знал его вкусы, знал привычки, знал историю.       В последнее время он чувствовал… А что конкретно он вообще чувствовал? Нечто глубоко омерзительное… Паршивое, от чего по всему его телу лениво разливалось приятное тепло, а на проклятой душе становилось до противного легко и невесомо.       Он долго и упорно гнал от себя эти думы, пытаясь сбежать от них куда угодно, скрыться где угодно, лишь бы не анализировать происходящее, но… Аластор не учёл одного фактора. Отдельных личностей, которые уже прямым текстом указали ему на его аномальное поведение, не имевшее ровным счётом ничего общего с тем, что он вещал окружающим и в чём так усердно пытался убедить самого себя.       Эти чёртовы эмоции, эти жуткие мысли и дурацкий самоанализ, проведённый не без «помощи» Хаска, Рози и, конечно же, его нежно любимой матушки, в итоге привели его к одному-единственному выводу.       То. Что. Он. Чувствовал… Называлось… Барабанная дробь, пожалуйста.       Сим… Симпатия?!       Нет, — лаконично пронеслось в его голове, устраивая очередное шлепанье по лицу и отрицание очевидного. Слишком слабое слово. Слишком невесомое и ничтожное для того, что он испытывал на самом деле.       Аластор никогда не отличался сентиментальностью — он всегда был прагматичным, расчётливым циником, и у любого его чувства всегда имелась чёткая цель. Вот только сейчас эта цель не имела никаких видимых очертаний. Или всё-таки имела? Нет, определённо имела! И она обладала вполне конкретным силуэтом демона с телевизором вместо башки!       Он хотел. Очень многого. У него даже имелся целый список. Но в этот конкретный отрезок времени он отчаянно жаждал совсем другого…       Чтобы Винсент наконец посмотрел на него. Не с настороженностью, не с вежливым, дежурным любопытством — а именно так, как он всегда смотрел на Вокса. С вызовом, с яростным раздражением, с той самой причудливой смесью вражды и маниакального, зацикленного интереса, которая делала каждое их взаимодействие живым, искрящим электричеством и смертельно опасным.       Он безумно этого хотел. Он хотел, чтобы всё вернулось назад! ОН ЖАЖДАЛ ПРЕКРАТИТЬ ЧУВСТВОВАТЬ ТО, ЧТО ИСПЫТЫВАЛ ПРЯМО СЕЙЧАС. ПОТОМУ ЧТО ЭТО БЫЛА САМАЯ НАСТОЯЩАЯ ПЫТКА.       Если карма в природе вообще существовала, то сейчас она определённо настигла его в полной мере… Запоздалая, настигшая спустя годы, но настигшая намертво. Карма была ещё той сукой, и Аластор знал об этом не понаслышке.       Аластору до боли не хватало этого. Их вечного противостояния. Того, как Вокс буквально выжигал его своим яростным взглядом, их безумного соперничества.       Но Винсент… Винсент был точно таким же, но при этом неуловимо другим. Словно пропущенный через какой-то фильтр, который глушил его истинную натуру, делая парня более сдержанным, тихим. Более спокойным. Он не вступал в яростные споры, не закатывал раздражённо глаза, не обзывал Аластора «старым радио». Он просто принимал его отсутствие или присутствие рядом как нечто совершенно обыденное.       И именно это продолжало дико высаживать Аластора из колеи.       Он должен злиться, — мрачно думал Аластор, сжимая набалдашник трости с такой силой, что его костяшки побелели. Он должен орать, огрызаться, из кожи вон лезть, пытаясь доказать, что он лучше. — И это буквально сводило его с ума.       Абсолютно всё, что делала эта версия его извечного соперника под налётом «фильтра чистоты», доводило Радиодемона до белого каления. То, как он себя вёл. То, что он вообще просто существовал здесь, рядом. Это заставляло Аластора видеть его в совершенно ином, пугающем свете.       И самому Аластору это категорически не нравилось. ЕМУ ЭТО НЕ НРАВИЛОСЬ ОТ СЛОВА СОВСЕМ.       Радиодемон притормозил у старого моста. Внизу с глухим бульканьем бурлила раскалённая зелёная вода. Он смотрел на этот поток, но видел перед глазами совсем другое — призрачные тени прошлого, голоса, которые когда-то принадлежали им обоим.       — Мистер Уиттман, — позвал он и внезапно запнулся. Хватать ртом воздух и запинаться вообще было не в его характере.       Винсент медленно повернул к нему голову, неохотно отрываясь от лихорадочной переписки с Валентино и Вельветт по поводу…       — Что?       — Вы… — Аластор судорожно перебирал в уме слова. — Впрочем, забудьте. Неважно.       Винсент нахмурился, не совсем понимая, что именно его собеседник пытался из себя выдавить. Может, хотел о чём-то спросить? Сказать что-то важное? Об убогой шутке или…       Вариантов была целая куча.       — Ты чего-то хотел? — наконец прямо спросил он. Аластор как-то слишком уж внезапно и официально перескочил обратно на «вы», и ведущего это знатно покоробило. Он… в каком-то смысле дорожил их нынешним хрупким миром. Как бы странно это ни звучало.       Но да, ему искренне нравились те редкие моменты, когда Аластор не вёл себя как законченный идиот с манией величия и запущенным комплексом бога в одном флаконе. И Винсенту меньше всего на свете хотелось, чтобы все их зарождающиеся отношения снова скатились к прежнему дешёвому цирку. У него и так в последнее время хватало проблем выше крыши, ещё одной головной боли ему точно было не нужно.       — О, неужели я чего-то хотел? — эхом повторил Аластор с той самой хорошо знакомой ноткой снисхождения, с которой обычно общаются с теми, кого считают грязью под ногами.       В этот секундный миг Винсент искренне пожалел, что вообще открыл рот и задал этот вопрос. А Аластор, к его глубочайшему сожалению, и не думал затыкаться, продолжая свою тираду:       — Да, хотел, но увы — сомневаюсь, что ваш «великолепный» ангельский мозг окажется способен нащупать ответ на мой вопрос. Для вас это будет слишком уж непосильной интеллектуальной задачей.       Воцарилась гробовая тишина. Винсент молча смотрел на него, а его лицевой сенсор продолжал пульсировать ровным, спокойным неоновым светом. Похоже, вся эта херня начиналась по второму кругу… Аластор, какого, блядь, хера? Всё же так хорошо шло…       Ах… Ну да… Точно… Он же у нас бездушный кукловод, которому по определению не положено испытывать столь низменные человеческие эмоции. А если он их и испытывает, то моментально впадает в ярость, пытается всеми силами откреститься от них, замыкается в себе и начинает агрессивно отталкивать сам объект своей симпатии.       И это происходило уже во второй раз. С ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ЧЕЛОВЕКОМ, МАТЬ ЕГО ЗА НОГУ.       — Как мило… Вот только ты упустил из виду одну маленькую деталь… — Винсент саркастично фыркнул, ни на йоту не уступая Радиодемону в плане яда. — Мой «великолепный» мозг, как ты изволил выразиться, прямо сейчас является единственной причиной, по которой во всём этом грёбаном Аду вообще работает электричество.       Аластор едва не расхохотался в голос. Почти. Но этот смех упрямо застрял у него в горле, превратившись в сухой, горький и болезненный кашель. Это было чертовски похоже на их прежние перепалки.       Но «почти» не считается.       Он до безумия хотел, чтобы Винсент снова превратился в Вокса. Шумного, раздражающего, маниакально навязчивого — того самого, который без спроса вторгался в его личное пространство, воровал его идеи и из кожи вон лез, пытаясь переиграть.       Тот Вокс был понятен. С тем Воксом можно было играть, спорить, драться. Но этот… С ним всё было совершенно иначе.       Если бы он вернулся, — мрачно размышлял Аластор, — если бы всё стало как прежде… Тогда со всем этим было бы куда проще совладать. Я бы перестал вести себя как законченный идиот.       Но вслух он этого, разумеется, не произнёс. Вместо этого Радиодемон просто развернулся и зашагал дальше, заставив Винсента немного отстать.       — Нам всё ещё нужно прогуляться по тому лесу. Если мне не изменяет память, он вам когда-то жутко нравился, — бросил он через плечо со своей фирменной, неизменной улыбкой.       Винсент лишь молча кивнул и последовал за ним. Он не стал ни о чём расспрашивать, но всё же выразительно закатил глаза.       Аластор и Вокс всегда были двумя кретинами, которые попросту не могли чётко определить свои чувства друг к другу. Время идёт, десятилетия сменяют друг друга, а ситуация принципиально не меняется…       Но это не затянется надолго.       Аластор бывал на редкость упёртым ублюдком, когда дело касалось того, чего ХОТЕЛ ЛИЧНО ОН. А прямо сейчас он отчаянно желал вернуть ту часть личности Винсента, которая не вызывала бы в его собственной проводах такую сокрушительную бурю эмоций.       И… если ради этого ему потребуется немного сжульничать, о, будьте уверены, он пойдёт на это без колебаний. Точнее говоря…       Он уже это сделал.

***

      Лес раскинулся вокруг них бесконечным полотном из тёмно-бордовых крон и кроваво-красных теней. Винсент шёл чуть впереди, его шаги были размеренными, почти механическими, но Аластор, наблюдавший за ним со своей привычной, хищной внимательностью, подмечал каждую деталь.       Плечи Винсента были напряжены — самую малость сильнее обычного, едва заметно для случайного прохожего, но для того, кто привык профессионально читать чужое язык тела…       Его сенсор, обычно излучавший ровный синий свет, сегодня пульсировал с лёгкой, едва уловимой нестабильностью. А под глазами — там, где даже кибернетика не могла полностью скрыть следы изнеможения, — залегли глубокие тени.       Или это было лишь разыгравшееся воображение самого Аластора? В этом мире возможно всё…       Радиодемон ускорил шаг, поравнялся со спутником и, попытавшись придать голосу максимально непринуждённый тон, поинтересовался:       — Вы выглядите уставшим, мистер Уиттман. На редкость уставшим, даже для вас.       Винсент не убавил шаг. Его ответ прозвучал едко, с той самой хорошо знакомой колкостью, которую Аластор уже научился безошибочно распознавать и… по которой почти успел соскучиться.       — Я бы посмотрел на твою физиономию, если бы через тебя ежесекундно проходили тонны информации, которую нужно обрабатывать не только из Рая, но ещё и из Ада, — он повернул голову, и в его голосе прорезались те самые каноничные нотки превосходства.       Почему превосходства? Ну сами подумайте: когда твоё личное существование, по сути, определяет жизнеспособность сразу двух радикально противоположных миров, разве это не потешит твоё эго ещё сильнее? Вот именно.       Аластор промолчал, но его взгляд остался намертво прикован к ангелу. Он видел куда больше, чем Винсент пытался показать. Видел, как слегка подрагивали его пальцы, когда он поправлял пиджак. Как на долю секунды опускались его плечи, когда парень думал, что на него никто не смотрит. Как его дыхание становилось чуть глубже, стоило ему замереть у дерева, делая вид, будто увлечённо рассматривает кору.       — Стресс, — лаконично констатировал Аластор.       Откровенно говоря, между нами, Винсент и сам толком не понимал, какого хера Аластор вдруг так намертво к нему привязался. Сначала этот придурок резко откатился к своему прежнему поведению (что самую малость, ну вот буквально на донышке, разочаровало Винсента, хотя вслух он в этом, конечно же, ни за что бы не признался), а теперь вдруг живо интересуется его самочувствием?       Что это вообще за тактика такая — отталкивать, чтобы привязать сильнее? Чёртов цундэрэ. Сам он, конечно, был ничуть не лучше, но ему об этом никто не скажет. Если не считать Лют, Вельветт, Валентино… Но они не в счёт!       Да и вообще, что конкретно Аластор надеялся от него услышать? Что сам Винсент мог ему выложить? Уж точно не это: «Оу, знаешь, я тут недавно выяснил, что мой босс, которому я слепо доверял, втихую стирал мне память. По абсолютно непонятным причинам. Я тут с нуля перестраиваю всю инфраструктуру Ада, терплю хренового правителя, его туповатую дочурку и семерых смертных грехов, которые палец о палец ударить не желают. А у моей лучшей подруги случился ментальный кризис, и она недавно приняла свою истинную ангельскую форму, которая, к слову, выглядит как нечто среднее между библейским пророчеством и ночным кошмаром сумасшедшего художника».       Вот это? Да вы можете хоть засудить Винсента, но даже под дулом пистолета из ангельской стали он этого не произнесёт!       Он просто физически не мог этого сказать. И дело было вовсе не в том, что он не доверял Аластору — хотя, пожалуй, и в этом тоже. Кто в здравом уме станет доверять существу, которое прячется за таким количеством масок, словно у него каждый божий день — это костюмированный маскарад? Никто. Вот вам и ответ.       Вместо этого Винсент просто продолжал идти вперёд. Его шаги оставались ровными, плечи — прямыми, голос — абсолютно спокойным. И лишь его лицевой сенсор вспыхивал чуточку ярче, когда он отворачивался в сторону.       Аластор хранил молчание, мерно шагая рядом. Время от времени их плечи почти соприкасались, и Винсент отчётливо это чувствовал — леденящий холод, исходящий от демона, резко контрастировал с обволакивающим их удушливым Адским жаром.       Но мысли самого Винсента были бесконечно далеки от этого леса. Точно так же, как и у самого Аластора, у него имелась своя собственная обильная пища для размышлений.       Уильям, если подумать, был далеко не таким раздражающим типом, как Винсент привык считать. Да, временами он дико бесил его, очень даже сильно, но в то же время он был… приятным и по-своему искренним парнем.       Забавно, насколько кардинально может измениться чужое мнение. Или оно на самом деле никогда и не менялось, просто КОЕ-КТО с завидной регулярностью форматировал его память, из-за чего сам Уильям пришёл к выводу, будто у Винсента классический избегающий тип привязанности.       Они брели дальше. В полном молчании.       Сегодня ночью должно было произойти событие, о котором Аластор впоследствии будет горько сожалеть, и которое подкинет Винсенту ещё немало геморроя, но, по крайней мере, Радиодемон и ещё двое Оверлордов останутся довольны.

***

      Комната встретила Винсента глухой тишиной. Он закрыл за собой дверь и на мгновение прижался к ней лбом, позволяя себе наконец шумно выдохнуть. Прогулка с Аластором вымотала его куда сильнее, чем он готов был признать.       И дело было вовсе не в том, что Радиодемон был на редкость назойливым — ладно, это, конечно, тоже было одной из причин, но помимо этого он был… на удивление внимательным. И это знатно сбивало с толку.       Винсент оттолкнулся от двери, снял пиджак, небрежно повесил его на спинку стула и уже собирался было усесться за стол, чтобы проверить скопившиеся сообщения, которые он уже успел слегка пролистать во время их прогулки, как вдруг его взгляд наткнулся на вещь, которой в этой комнате физически быть не должно было.       На столе, прямо поверх его рабочего планшета, покоилась старая газета.       Пожелтевшая, с потрепанными, обглоданными краями — она явно была напечатана не в Аду. Бумага была тонкой, хрупкой, буквально рассыпающейся от старости. Винсент нахмурился, подошёл ближе и аккуратно взял её в руки, стараясь не порвать окончательно.       Он в упор не помнил, чтобы оставлял здесь что-то подобное. И уж точно не мог притащить её с собой из Рая — там таких вещей в помине не водилось. Разве что где-нибудь на складе у Адама завалялось нечто похожее.       Но это вряд ли…       Стоило также исключить и те фолианты, что хранились в библиотеке Лоретты — она никогда не отдавала ему свои реликвии без спроса. Да и сам он не стремился читать подобную макулатуру. Зачем ему вообще знать, какой там магазин открылся в те лохматые годы?       Газета была родом с Земли. Винсент понял это мгновенно — по несовершенной типографской краске, по грубой текстуре бумаги, по тому, как она крошилась под его пальцами.       Он развернул её, сам толком не понимая, зачем… Просто интуиция подсказывала, что так будет правильно. Парень бегло пробежался глазами по заголовкам.       И его внимание намертво зацепилось за одну конкретную строчку на первой полосе.

«НАЙДЕНО ТЕЛО ОЧЕРЕДНОЙ ЖЕРТВЫ».

      Винсент удивлённо приподнял бровь. А вот это уже становилось по-настоящему интересным. Тот, кто подбросил ему эту газету, явно прекрасно знал, как заинтриговать человека.       Строчки лихорадочно запрыгали перед его глазами, складываясь в абзацы. Пятое убийство за год. Все жертвы, как сообщалось в статье, так или иначе были напрямую связаны с телевидением — проще говоря, являлись телеведущими. Люди были самого разного пола и возраста, и, помимо работы на телевидение, их больше ничего не объединяло.       Уильям ведь тоже умер примерно в те же годы, если Винсент правильно помнил хронологию. Было бы весьма неловко, окажись имя Уильяма среди этой пятёрки, но с другой стороны, певец как-то рассказывал ему, что его смерть была чистой случайностью — что-то там про упавшее на него пианино или рояль.       Уиттман тогда особо не вслушивался и не пытался вникнуть в то, о чём болтал этот исполнитель.       Значит, его смерть не была случайностью, а являлась хладнокровно спланированным убийством. Один из немногих знакомых Винсента в Раю, чьё имя он никак не мог вспомнить, как-то обмолвился, что сам Винсент тоже был убит. Во время одной из записей ему на голову попросту рухнул тяжеленный телевизор.       Откуда в студии звукозаписи взялись подвешенные под самым потолком рояль и телевизор, зачем они там находились и почему никто из сотрудников даже не додумался задать эти вопросы руководству — история об этом умалчивала.       И наконец, его взгляд дополз до строчки с именем одного из убитых. Имя. Винсент прочитал имя покойника, и оно показалось ему смутно, призрачно знакомым… Да, он совершенно точно должен был помнить этого человека…       Лицо на чёрно-белой фотографии тоже казалось знакомым. Смутно, словно он уже видел его когда-то во сне — давным-давно, в какой-то совершенно другой жизни.       Тот же разрез глаз, та же линия улыбки. Это лицо буквально преследовало его. Преследовало даже сейчас, когда он никак не мог сообразить, откуда оно вообще взялось в его голове.       А затем пришла боль.       Она ударила мгновенно, точно разряд молнии прошил череп насквозь. Винсент дико вскрикнул, будучи не в силах сдержать этот звук, и его колени предательски подогнулись. Он судорожно ухватился за спинку стула, сжав её с такой силой, что дерево с противным треском лопнуло под его пальцами.       Его забил внезапный, удушливый кашель; парень медленно сполз на пол, судорожно зажимая рот рукой. Голова шла кругом, а руки стремительно немели.       Воспоминания хлынули неудержимым потоком — обрывочные, хаотичные, искажённые. Тёмная комната. Свет работающего экрана, отражающийся в чьих-то глазах. Голос — его собственный голос, но какой-то другой, более низкий и зловещий…       Был ли у него в руках нож?.. Или… Нет. Это точно был нож. Но вопрос заключался в другом — какого хера он делал ТАМ с этим оружием, посреди тёмных переулков и мусорных баков? Он явно не собирался резать там мясо для ужина.       И судя по испуганному взгляду и невнятному лепету человека перед ним, всё мгновенно становилось кристально ясным.       Глаза Винсента застилали слёзы, а боль становилась просто невыносимой. Он кашлял, сгибаясь пополам, обхватив одной рукой живот, а другой — продолжая зажимать рот.       Мерзко. Ужасно. Тошнотворно. ОТВРАТИТЕЛЬНО. МЕРЗКО. ГАДКО.       Он уткнулся лбом прямо в пол. Золотая ангельская кровь закапала сквозь его пальцы, смешиваясь со слезами на паркете. Боль давила на череп с пугающей, сокрушительной силой, словно что-то изнутри пыталось проломить ему голову.       Было бы только лучше, если бы это «что-то» сделало свою работу побыстрее. Смерть прямо сейчас казалась лучшей и самой лёгкой наградой, о которой только мог мечтать Вокс в этот секундный миг.       Его глаза окончательно заволокло пеленой боли и воспоминаний, которые совершенно точно принадлежали лично ему. Его рука опускалась снова и снова, снова и снова, снова и снова. СНОВА И СНОВА. ОПЯТЬ И ОПЯТЬ.       Постепенно человек под ним перестал брыкаться и бороться за жизнь. Неуслышанные никем крики агонии начали затихать, сменяясь лишь омерзительным, влажным чавканьем ножа, погружающегося в податливую плоть. Чавк. Чавк. Чавк.       Пожалуй, было даже к лучшему, что Винсент сегодня ничего не ел, иначе его бы гарантированно вывернуло наизнанку от одного только осознания того, что он…       — Блядь… — прошептал Винсент, и его голос сорвался на хриплый механический скрежет.       УБИЙЦА.       Газета уже давным-давно выпала из его ослабевших рук, приземлившись на пол и оставшись открытой аккурат на той самой статье. Лицо убитого мужчины безмолвно смотрело на него с пожелтевшей бумаги, и в его глазах застыла звенящая пустота.       Где-то там, в своей радиобашне, Аластор, возможно, и испытывал сейчас лёгкие уколы совести, но всё это было сущим пустяком по сравнению с перспективой вернуть себе то, чем он так дорожил.       Тем временем среди непрочитанных сообщений на сервере появилось ещё одно электронное письмо.

***

      Золотой зал Верховных Серафимов, некогда залитый ярким светом и дышавший величием, теперь казался до удушья тесным. Сэра стояла у окна, мёртвой хваткой вцепившись в мраморный подоконник — так сильно, что по камню побежали тонкие трещины.       Всё в этом мире было настолько хрупким…       Её обычно безупречные волосы были уложены в привычную величественную причёску, но, как ни странно, под глазами залегли глубокие тени, а на лице застыло выражение, которое мало кому из подчиненных вообще доводилось видеть.       Она была в зале не одна.       Голос — чужой, настойчивый — звучал в её голове уже… Да какая к чёрту разница, как долго, он просто там был. Поначалу тихо, едва различимо, точно мимолётный шелест ветра. Затем всё громче, всё требовательнее, пока она окончательно не перестала понимать, где заканчиваются её собственные мысли и начинаются его — нет, ЕЁ — думы.       — …нам нужно ускорить работу с Адом, — шептал голос. Женский, но совершенно не её собственный. Тихий, вкрадчивый, пульсирующий строго в такт ударам её сердца. — Что-то идёт не так. Ты ведь знаешь это, Сэра. Ты всегда обязана это знать.       — Я знаю, — едва слышно выдохнула она в ответ. — Знаю.       Голос и не думал умолкать:       — Этот ангел-экзорцист — Лют. Она ведёт себя странно. Слишком притихла. Слишком спокойная. Тебе нужно проверить её. Она знает куда больше, чем говорит. Она всегда знала.       Сэра вздрогнула. Голос парадоксальным образом страдал паранойей, но в своих подозрениях бил пугающе точно.       — Лют — мой лучший воин, и она преданна мне, — возразила Серафим, но в её голосе не чувствовалось ни капли былой уверенности.       Ну конечно. Воин, который служит своему командиру. Вот только имелась одна загвоздка — совершенно незначительная, право слово. Командир-то мёртв. А вместе с ним подохла и вся верность.       — Твой лучший воин? — Голос тихо, ядовито рассмеялся. — Одна из твоих многочисленных марионеток, которая стала слишком умной для своего же блага. Она больше не принадлежит тебе. Она не с тобой. Она больше не доверяет тебе и ни во что не верит.       — Нет! Она… Она всё ещё на стороне Небес! — Сэра ещё сильнее сжала подоконник. — Я держу ситуацию под контролем.       — Под контролем? — Голос стал заметно острее. — Тогда почему ты понятия не имеешь, что на самом деле творится в Аду? Почему ты не знаешь, что прямо сейчас происходит с твоими подчинёнными? Почему ты позволила Адаму сдохнуть, если всё у тебя под контролем?       Обладай этот голос физическим телом, он бы сейчас совершенно точно иронично изобразил пальцами кавычки в воздухе.       Сэра оцепенела. Дыхание перехватило.       — Откуда ты… — начала она, но голос бесцеремонно её оборвал.       — Я всё вижу, Сэра. Я всегда всё вижу. Тебе нужно ужесточить контроль. Над Небесами. Над Адом. Над каждым грёбаным существом. Они хотят свергнуть тебя. Они хотят уничтожить всё, что ты строила веками. Они хотят… — Аластору определённо стоило бы отойти в сторонку и покорно уступить свой трон короля манипуляций, потому что настоящая королева ментальных игр находилась прямо здесь.       — Заткнись! — зашипела Сэра, но голос продолжал её добивать:       — ...выставить тебя полной идиоткой. Как Адама. Как Люцифера. Ты следующая на очереди. Если ты не остановишь их, ты рухнешь вниз. Точно так же, как рухнули они.       — Я не упаду, — отчеканила она, и в её голосе зазвенела сталь — сталь, которой сама она внутри ни черта не чувствовала. — Я этого не позволю.       — Тогда действуй, — голос мгновенно стал мягче, почти ласковым. — Пока не стало слишком поздно.       Сэра закрыла глаза. Её дыхание стало тяжёлым, рваным. Она стояла неподвижно, переваривая услышанное, и отчётливо чувствовала, как в её груди разрастается что-то липкое и леденящее. Страх. Паранойя. Она больше понятия не имела, кому вообще можно верить. Себе? Этому голосу?       — Они не должны узнать, — прошептала она. — Никто не должен знать.       — Само собой, — тихо согласился голос. — Мы всё исправим. Ты и я. Вместе.       Она так и не заметила, как в дальнем углу зала, прямо за массивной колонной, на секунду метнулась чужая тень.       Она — не заметила. Но кое-кто другой определённо зафиксировал это движение и явно не собирался бежать докладывать. Потому что… так вся эта история становилась в разы интереснее.       Змей когда-то совратил их и обрёк на грехопадение, но именно змей стал и первым, кто вознёсся обратно на Небеса.

***

      Сэр Пентиус затаил дыхание.       Он успел юркнуть за массивную колонну в ту самую секунду, когда услышал приближающиеся шаги Сэры. Он вообще-то не планировал шпионить — просто проходил мимо, направляясь в архивы, чтобы отыскать книгу по истории Небес, которую его любезно попросил принести святой Пётр.       Но когда змей услышал её голос — тихий, взволнованный, разговаривающий с кем-то, кого в комнате физически не было, — он просто застыл как вкопанный.       И поступил абсолютно правильно.       Потому что от того, что донеслось до его слуха, у него буквально кровь застыла в жилах.       Женский голос, который совершенно точно не принадлежал Сэре. Голос, который повелевал ей. Который требовал ужесточить контроль. Который знал о таких вещах, о которых сама Серафим даже не догадывалась. О том, что прямо сейчас творилось в самом Аду.       Со стороны Сэры было жутко опрометчиво оставаться там, где её мог увидеть и услышать любой встречный. Да уж… Бедняжка… Голоса в голове явно сводили её с ума.       Пентиус судорожно зажал рот рукой, чтобы не выдать себя собственным дыханием. Сердце бешено колотилось где-то в районе горла. Он понятия не имел, что это за голос. Не знал, откуда он взялся. Но в одном змей был уверен твёрдо — Сэра не в своём уме. Она одержима.       Он обязан был кому-то об этом рассказать.       Но выйти из укрытия прямо сейчас он не мог. Ни за что.       Пентиус сжался в комок, пытаясь стать максимально незаметным и буквально слиться с мрамором. Он покорно ждал, пока Сэра наконец покинет зал и её шаги окончательно затихнут где-то там, дальше по коридору.       И только тогда он наконец-то решился сделать глубокий выдох.       Змей быстро, почти бесшумно выскользнул из-за спасительной колонны и со всех ног припустил к своей лаборатории — единственному месту на всех Небесах, где он мог чувствовать себя в абсолютной безопасности. Оказавшись внутри, он запер дверь на все замки, бессильно опустился на стул и уставился на собственные ладони. Они мелко и неудержимо дрожали.