48 часть

      Дверная ручка медленно, с почти зловещей неотвратимостью, завершила свой полный оборот. Раздался сухой, отчетливый щелчок — в гулкой, стерильной тишине больничной палаты этот звук прозвучал подобно одиночному выстрелу из крупнокалиберного оружия. Дракен инстинктивно оцепенел, в одно мгновение превратившись в сгусток обнаженных нервов и напряженных сухожилий — в натянутую до критического предела струну, готовую порваться от малейшего колебания. Его пальцы с побелевшими костяшками судорожно стиснули жесткий, накрахмаленный край больничного одеяла, безжалостно сминая грубую ткань в бесформенный ком. Сердце, и без того колотившееся где-то у самого горла в бешеном ритме запредельной адреналиновой атаки, на одну бесконечно долгую, застывшую секунду остановилось, пропустив роковой удар, а затем с утроенной, таранной мощью забилось о ребра, угрожая проломить грудную клетку изнутри. Усилием воли он заставил себя применить древнюю дыхательную технику, которую некогда практиковал для медитации и обретения абсолютного контроля над сознанием: медленный, строго контролируемый вдох через нос, выверенная задержка на четыре удара пульса и плавный, совершенно бесшумный выдох через рот. Требовалось подавить предательскую дрожь в руках, восстановить контроль над лицевыми мышцами и методично загнать нарастающую панику в самый дальний, изолированный угол сознания, надежно заперев её там на замок. Дверь бесшумно отворилась, и в проёме, словно материализовавшись из сгустка потустороннего света и глубокой, контрастной тени, возникла фигура. Резкий, почти осязаемый свет из коридора струился со спины вошедшего, превращая его силуэт в графичный, безупречно очерченный черный контур, который на мгновение полностью перекрыл дверной проём, физически отрезав любые мысли о возможном пути к отступлению. В палату шагнул Манджиро Сано, и сама атмосфера в помещении мгновенно сгустилась до вязкой консистенции жидкого бетона, став ощутимо тяжелой, удушающей и всепоглощающей. Он двигался с той уникальной, текучей грацией хищника, которая была свойственна исключительно ему одному, — когда каждое движение, от едва заметного поворота головы до постановки ступни, выглядело одновременно небрежным, почти ленивым и абсолютно, смертоносно выверенным. На его лице, этом безупречном фарфоровом изваянии, не читалось и тени открытого подозрения; скорее, на нем застыло выражение легкой, искренней заинтересованности, какую он демонстрировал лишь в крайне редкие минуты душевного покоя и сытости. Блондин неспешно оглядел палату, и его тёмные, абсолютно ничего не отражающие глаза скользнули по голым стенам, на секунду задержались на тумбочке с нетронутым больничным подносом, равнодушно мазнули по кардиомонитору, мерно и усыпляюще попискивающему в углу, и, наконец, сфокусировались на взъерошенном, явно нездоровом и искаженном внутренним напряжением лице Дракена.       — Кен-чин, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление ровно, почти скучающе, но в самой его сердцевине, подобно ядовитой змее, затаившейся в высокой траве, проскользнула едва уловимая, но острая как скальпель нотка неподдельного любопытства. — Я слышал вопли. Ты чего так громко кричал? У тебя там что, медсестра делала укол в какое-то совсем неподходящее место, или ты просто решил устроить благотворительный концерт для всех пациентов и персонала больницы? Такемучи на крыше чуть в обморок не рухнул от неожиданности, пришлось приводить его в чувство. За спиной Майки, отчаянно пытаясь одновременно заглянуть в палату и визуально слиться с дверным косяком, нервно переминался с ноги на ногу смертельно бледный Такемичи. Он выглядел так, словно его вот-вот хватит апоплексический удар: лицо белое как больничная простыня, губы мелко и неконтролируемо подрагивают, а руки судорожно сжимают несчастный бумажный пакет, который он так и не выпустил из окоченевших пальцев. По его бегающим, полным животного ужаса глазам было очевидно, что он в отчаянии пытается оценить оперативную обстановку, силясь определить, не висит ли над ними топор неминуемого возмездия и не раскрылась ли их общая, безрассудная тайна. Дракен совершил колоссальное волевое усилие, заставляя каждую мышцу лица неестественно расслабиться. Он слегка откинулся на подушки, пытаясь принять максимально естественную позу человека, только что пережившего приступ неконтролируемого веселья или, на худой конец, крайней степени изумления. Его лицо растянулось в широкой, слегка смущенной и намеренно глуповатой улыбке.       — Это я… — начал он, на мгновение запнувшись и лихорадочно подыскивая в голове наиболее правдоподобные формулировки. — Я тут наткнулся по телевизору на одну идиотскую ретро-программу. Транслировали, знаешь, те старые архивные записи про уличные мотогонки, которые мы еще пацанами пересматривали. И там был один кадр из девяностых... В общем, я так хохотал над их нелепой экипировкой и дурацкими шлемами, похожими на кухонную утварь, что просто не сдержал эмоций. А тут ты заходишь — я чуть не задохнулся от смеха повторно, но уже успел взять себя в руки. Это был поистине исторический момент, Майки. Ты бы видел этих персонажей…       — Ага, — протянул Сано, и его взгляд на мгновение стал задумчивым, сканирующим пространство где-то поверх головы собеседника. — Шлемы, говоришь? И ради этого захватывающего зрелища ты поднял такой шум, что я отчетливо услышал тебя на крыше сквозь бетонные перекрытия? Кен-чин, не нужно держать меня за идиота. Если бы ты просто смотрел телевизор, ты бы не кричал так, словно тебя режут тупым ножом без какого-либо наркоза. Это был крик не веселья, а животного ужаса или сильнейшего, шокирующего потрясения. Тебя кто-то рассмешил до истерики? Или что-то внезапно испугало настолько, что ты готов был выпрыгнуть в окно? Кен почувствовал, как по его спине, скатываясь вдоль позвоночника, пробежала ледяная капля пота. Он попытался засмеяться в ответ, но исторгнутый звук вышел неестественным, натянутым и почти истеричным, сорвавшимся в фальцет.       — Да брось ты, Майки, оставь эту паранойю. Я действительно просто не ожидал. Такого спонтанного прилива радости от того, что ты зашел без предварительного звонка. Честное слово, я невероятно счастлив тебя видеть. А шум… шум — это всего лишь побочный эффект моей бурной реакции на твой внезапный, но очень желанный визит. Майки смотрел на него продолжительно, не мигая. Этот взгляд — тяжёлый, многослойный, анализирующий и пронизывающий до самого нутра — не предвещал абсолютно ничего хорошего. Казалось, он проводил детальную томографию сознания вице-командира, стремясь проникнуть за слова, за кривую улыбку, за старательно надетую маску напускной беззаботности. На лице блондина не дрогнул ни единый мускул; оно оставалось абсолютно непроницаемым — таким же отрешенным и бесстрастным, как лик каменного Будды в заброшенном, продуваемом всеми ветрами храме.       — Ладно, Кен-чин, — наконец вымолвил он, и в его голосе прорезалась та самая, хорошо знакомая Дракену ленивая, добродушная интонация, которая мгновенно переключила его обратно в режим «друга детства». — Я всё равно не понял истинной природы твоего крика, но, видимо, у тебя и впрямь отличное настроение, раз ты решил меня так нагло и топорно разыграть. И раз уж я здесь, поведай наконец, что смешного ты там увидел. Или это военная тайна, которую ты планируешь унести с собой в могилу?       — Да нет, никакого секрета, — с колоссальным облегчением, похожим на сдавленный всхлип, выдохнул Кен, чувствуя, как стальной обруч, сдавливавший грудную клетку, начинает понемногу разжиматься. — Просто там был один комичный эпизод. Я позже покажу тебе запись. Когда выпишемся, можем даже прокатиться на мотоциклах, прямо как в старые добрые времена.       — Договорились, — кивнул Майки, но его взгляд, всё еще цепкий, словно луч лазерного прицела, скользнул по палате, придирчиво сканируя малейшие детали. Он на секунду задержался на осколках разбитой вазы для цветов, на длинной извилистой царапине на стене, на полу, где всё еще виднелись крошечные алые брызги. Однако он не проронил ни слова. Вместо этого он перевел взгляд на друга и тепло, почти по-отечески улыбнулся.       — Хорошо. Я тогда пойду, Кен-чин. Зайду завтра с утра. Отдохни как следует. И постарайся больше так не кричать, а то у меня от твоих децибелов действительно голова начинает раскалываться. Я серьёзно. Он развернулся, и его фигура начала отдаляться в дверной проем, увлекая за собой полумертвого от пережитого страха Такемичи. Но именно в это мгновение случилось непоправимое. Ада, скрючившаяся в мучительно неудобной позе в тесном пространстве за тумбочкой и кроватью, ощутила, как к горлу подступает неконтролируемая истерика. Нервное напряжение последних десяти минут достигло критической, запредельной отметки. Сначала её губы предательски задрожали. Она до крови прикусила щеку изнутри, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу смех — не радостный, а истеричный, защитный смех загнанного в угол, обреченного человека. Её плечи начали мелко, практически незаметно подрагивать. С нарастающим леденящим ужасом она осознала, что стремительно теряет контроль. Пытаясь заглушить звук, девушка резко зажала рот обеими ладонями, но тело отказывалось подчиняться доводам рассудка. Вибрация от её беззвучного, спазматического хохота прошла через корпус в пол, передавшись на тонкую металлическую ножку прикроватной тумбочки. Стеклянный стакан на столешнице начал мелко, предательски позвякивать, а сама тумбочка — издавать отчетливый, ритмичный дребезжащий стук, идеально синхронизированный с толчками её обезумевшего сердца. Манджиро, уже почти перешагнувший порог и находившийся в шаге от коридора, замер как вкопанный. Его голова медленно, почти механически повернулась в сторону источника подозрительного шума. В наступившей звенящей тишине этот дребезг стал оглушительным, подобным барабанной дроби перед казнью.       — Эй, — с искренним, почти детским недоумением протянул он, склонив голову набок и глядя на вибрирующий предмет мебели. — Кен-чин. А почему твоя тумбочка скачет, словно в припадке эпилепсии? Человека прячешь? Или там что, завелся гигантский таракан-мутант и карманная собачка, у которой сейчас форменная истерика? Он сделал шаг обратно в палату. Его взгляд стал острым, как хорошо заточенная бритва. Такемичи, и без того пребывавший на грани обморока, внезапно с леденящей душу ясностью осознал весь масштаб катастрофы: разоблачение неминуемо и абсолютно неизбежно. В приливе отчаянной, безрассудной храбрости, свойственной лишь идущим на верную гибель, он резко рванулся вперед, буквально поднырнув под руку командира. Действуя на одних лишь инстинктах, он попытался отвлечь внимание босса, закрывая собой обзор, но пространство было критически узким. Пытаясь загородить проход и прикрыть убежище Ады, Ханагаки в панике совершил фатальный маневр: он резко подался назад и, чтобы заблокировать доступ к тумбочке, со всей силы вжался своей пятой точкой прямо в то место, где пыталась слиться с мебелью наследница клана Уэно. Её лицо буквально впечаталось в жесткую спинку кровати под напором чужого тела. В мыслях Ады взорвалась атомная бомба. Её внутренний монолог слился в единый, нечленораздельный вопль животного ужаса и удушья:       «Бля-я-ять!! Такемичи, что ты творишь?! Убери свою задницу с моего лица!! Я не могу дышать! Я сейчас задохнусь и умру самой позорной смертью в истории клана Уэно!! Он же меня расплющит как букашку!» В глазах у неё потемнело от недостатка кислорода и запредельного, всепоглощающего страха, но она продолжала беззвучно содрогаться в конвульсиях сдавленного истерического смеха за живым щитом из Такемичи. В это же время Дракен взирал на эту сюрреалистичную композицию широко раскрытыми, почти вылезшими из орбит глазами, судорожно изобретая в уме новую, ещё более абсурдную ложь. Майки же просто стоял и молча наблюдал за этим театром абсурда, и выражение его лица медленно трансформировалось из недоумения в холодную, всё понимающую усмешку. Повисшая в палате тишина стала абсолютно оглушительной. Кровь в жилах Кена стремительно превратилась в ледяную воду. Он воочию наблюдал, как выражение лица Манджиро неумолимо эволюционирует: от искреннего, почти детского недоумения к холодной, ничего не выражающей маске, за которой, словно за стальной дверью бункера, скрывалась напряженная работа его выдающегося аналитического ума. Каждая секунда этой мучительной паузы растягивалась в вечность. Рюгуджи почувствовал, как его руки, судорожно сжимающие одеяло, предательски взмокли. Воздух в палате сделался вязким, словно патока.       «Давай же, Кен, — мысленно приказал он себе, — ты спасал Аду, ты прикрывал Майки, ты прошёл через ад на улицах. Ты сможешь справиться и с этим. Ты просто лжёшь своему лучшему другу в лицо, пытаясь уберечь ту, которую он считает мёртвой. Это элементарная арифметика выживания». Эта мрачная, пропитанная сарказмом мысль неожиданно привела его в чувство.       — Майки, — начал он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало, как у человека, измотанного этим бессмысленным допросом, хотя внутри у него всё вибрировало от нечеловеческого напряжения. — Слушай, если тебе так уж интересно, то это я сам, блять, умудрился задеть эту долбанную тумбочку ногой, когда пытался дотянуться до пульта. А она у меня, как назло, жутко скрипучая. Я уже успел нажаловаться медперсоналу, но они заявили, что мебель на гарантии и замене пока не подлежит. Вот я и начинал дергаться, а она отвечала мне полной взаимностью. Классическая история. И, кстати, там скопилось много пыли, я от кашля тоже непроизвольно дергался. Дракен с огромным трудом выдавил из себя нервный смешок, отчаянно надеясь, что он выглядит естественно.       — А что касается твоих фантазий о прячущемся человеке… — он резко перешел на доверительный, почти интимный шёпот, словно собирался поделиться величайшим секретом. — ...я бы на твоем месте тоже не исключал вероятности, что у меня там завелся какой-нибудь нелегальный иммигрант. Кто знает, что вообще водится в этих палатах. Наверное, всё из-за отвратительной больничной еды. Сано не сводил с него пристального взгляда. Его глаза оставались тяжёлыми, пронизывающими, буквально буравящими черепную коробку насквозь. Тишина снова стала звенящей, практически невыносимой. Казалось, даже кардиомонитор замер в тревожном ожидании. Но затем лидер Томан неожиданно перевел взгляд с лица друга на стену, затем на потолок, словно его внезапно заинтересовала архитектура больничного здания. Он задумчиво постучал пальцем по подбородку, его брови сошлись на переносице.       — Кен-чин, — негромко, но предельно внятно спросил он, и в его голосе прорезалась неожиданная, почти мягкая, но оттого еще более подозрительная интонация. — У тебя что, подружка появилась? Прямо настолько конкретная, что ты даже на больничной койке устраиваешь шум и что-то прячешь? А как же Эмма? Ты же к ней неровно дышишь. Ну, по моим наблюдениям. Рюгуджи оцепенел. Вопрос был настолько неожиданным и абсурдным, что у него перехватило дыхание. Челюсть слегка отвисла от изумления. Он несколько раз моргнул, будучи не в силах осознать услышанное.       — В смысле «подружка»?! — переспросил он, и голос сорвался на почти оскорбленный фальцет. — Какого хуя, Майки?! Какая ещё подружка?! У меня, чёрт побери, сквозная дыра в боку, я лежу здесь при смерти, в стерильном боксе! Откуда, мать твою, у меня здесь может взяться «подружка»?! И причём тут Эмма?! Ты что, вообще, несёшь?! Майки полностью проигнорировал его возмущенную тираду. Вместо этого он насмешливо принюхался, словно ищейка, взявшая верный след, и его лицо приобрело выражение крайнего, почти комичного пренебрежения. Он указал пальцем на клубящийся в воздухе аромат.       — Здесь отчетливо пахнет женскими духами, Кен-чин. Дорогими, надо признать, и весьма изысканными. А вовсе не больничным антисептиком. И уж точно не твоим потом. А кроме того… — он снова перевел взгляд на пакет со сладостями, сиротливо стоящий на тумбочке, и его глаза подозрительно блеснули. — Тут ещё и какие-то изысканные кондитерские изделия. В красивых коробках, с ленточками. Это, случайно, не та самая загадочная «подружка» принесла, пока я спал на крыше? Прямо с пылу с жару? «Скушай, Кен-кун, поправляйся скорее». Очень, очень трогательно. Манджиро надул губы. На его лице проявилась капризная, почти детская складка, и всем своим видом он изображал глубочайшую, вселенскую обиду.       — А меня, выходит, угощать не обязательно? А я, значит, так, пустое место? Мы с тобой боевые товарищи или кто? Ты вполне мог бы и со мной поделиться, Кен-чин. У меня, к твоему сведению, тоже выдался крайне тяжёлый день. Я, может быть, тоже хочу десерт. А ты тут всё прячешь, как хомяк в клетке перед зимней спячкой. Кен почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Сначала шок, затем волна облегчения, следом — безудержное, почти истерическое желание расхохотаться ему прямо в лицо. Но он сумел сдержаться. Он разыграл оскорбленную невинность, сделав вид, что его только что уличили в банальном сокрытии сладостей, а не в спасении жизни тайной наследницы враждебного клана.       — А, так ты об этом, — фыркнул он, стараясь, чтобы голос звучал пренебрежительно и с легким раздражением. — Это Такемучи приволок. Исключительно для меня. Там, кажется, и чизкейк есть. И макаруны какие-то. И ещё булочки… Если хочешь — забирай, мне не жалко. Это не я покупал. Это он, можно сказать, задаривает меня от чистого сердца.       — Чизкейк? — переспросил блондин, и его глаза, только что подозрительные и колючие, внезапно загорелись тем самым озорным, почти щенячьим огоньком, который неизменно появлялся у него при виде вкусной еды. Он просиял, и на его лице, словно солнце из-за грозовых туч, расцвела та самая обезоруживающая улыбка, что когда-то растапливала самые суровые сердца на улицах Сибуи. Секундное замешательство и все подозрения улетучились в мгновение ока, будто их сдуло порывом ветра.       — Так какого же ты молчал, боевой товарищ?! Ну-ка, дай сюда! — Сано уже вприпрыжку подскочил к тумбочке и с нетерпением принялся развязывать ленточки, жадно заглядывая внутрь пакета. Такемичи, всё это время простоявший как соляной столп, каждой клеткой тела ощущая, как от тумбочки исходит мелкая, электрическая дрожь, внезапно почувствовал острую, болезненную, но короткую вспышку в области левой ягодицы. Кто-то с силой, но хирургической точностью ущипнул его.       — Ай! — взвизгнул он, подпрыгнув на месте, и, повинуясь инстинкту самосохранения, резво отскочил от злополучного предмета мебели на добрый метр, заслоняя собой проход и делая вид, что чрезвычайно увлеченно изучает серийный номер на кардиомониторе. В его лёгкие наконец-то свободно проник воздух. Ада, получив возможность сделать глубокий, судорожный вдох, с ужасом и облегчением ощутила, как живительный кислород проникает в легкие, разгоняя чёрные круги перед глазами. Она сделала несколько коротких, бесшумных вдохов, пытаясь восстановить дыхание и унять бешено колотящееся сердце. В ушах всё еще стоял звон, а глаза слезились от нечеловеческого напряжения и сдерживаемого смеха. Её всю трясло от пережитого ужаса. Она уткнулась лбом в холодную стену, прижимая ладони к груди, чтобы хоть немного усмирить бешеный ритм. Мысленно она молилась всем богам, чтобы пережитый шок не выдал её с головой.       — Кен-чин! Ты только посмотри! — ликовал тем временем Майки, уже успевший вскрыть контейнер и с неподдельным восторгом разглядывавший идеальные кусочки десерта. — Это же настоящий шедевр! И макаруны! Разноцветные! Как же я истосковался по нормальной еде! Такемучи, друг, я тебя обожаю! Такемичи смог выдавить из себя лишь сдавленный, полумертвый звук, отдаленно напоминающий: «Да, Майки-кун… на здоровье…». Дракен, глядя на эту внезапную идиллию, почувствовал, как его сердце пропускает удар. Ада не раскрыта. Майки ничего не заметил. Операция «Прятки в палате» снова увенчалась успехом, хотя и едва не оставила его седым и с аневризмой. Он прикрыл глаза на секунду, позволяя себе прочувствовать мимолетное облегчение, затем приоткрыл один глаз, наблюдая, как лидер с завидной ловкостью орудует ложечкой. В его глазах не осталось и тени былого подозрения.       «Ну и что это, нахуй, было?» — мысленно выдохнул Дракен, чувствуя, как стальное напряжение, сковывавшее мышцы последние десять минут, начинает медленно отпускать. Манджиро, казалось, всецело переключился на поглощение угощения, и гнетущая атмосфера в палате наконец-то стала чуть легче. Парень с упоением, почти священнодействуя, вгрызся в кусок чизкейка. Глаза его, всего пару минут назад холодные и подозрительные, теперь лучились самым что ни на есть детским счастьем. Он жмурился от наслаждения и издавал звуки, больше подходящие для озвучивания эротической сцены, чем для дегустации десерта в больничной палате.       — Кен-чин, это нечто божественное! — промычал он с набитым ртом, ничуть не смущаясь крошек, сыплющихся на его чёрную куртку. — Я прощаю тебе и твою танцующую тумбочку, и все подозрительные звуки, и даже то, что ты пытался скрыть от меня это гастрономическое чудо! Такемучи, ты просто сокровище! Где ты раздобыл такую прелесть?       — Э-э-э... — замялся блондин, всё ещё пребывающий в полуобморочном состоянии после «щипка». — В кафе... В одном... Очень хорошем. Ад... То есть, я, ну, я просто знаю это место... Оно довольно популярное.       — Превосходное место! — Майки, не дожидаясь формального приглашения, уже тянулся к макаруну. — Надо будет обязательно сводить туда Эмму. И Кен-чина, когда он наконец слезет с этой койки. И Баджи, и Каору... и, возможно, даже того парня, что вечно шляется в капюшоне. Хотя он, скорее всего, не любит сладкое. Он вообще чудной. Как демон ночи. Я его, кстати, давненько не видел. Даже грустно становится. Такемичи нервно сглотнул и бросил быстрый, полный паники взгляд на Рюгуджи. Тот в ответ едва заметно качнул головой, призывая Ханагаки держать себя в руках и ни в коем случае не раскрывать карты раньше времени. Майки, умяв половину десерта и, судя по всему, полностью умиротворившись, с чувством глубочайшего удовлетворения откинулся на спинку стула. В его взгляде больше не читалось той острой, хищной сосредоточенности. Сейчас он выглядел почти как обычный парень, которому удалось славно перекусить в компании лучшего друга.       — Ладно, Кен-чин, — он с лёгким сожалением покосился на практически опустевшую тарелку. — Благодарю за хлеб-соль. Пойду, пожалуй, ещё посижу на крыше. Такемучи, ты со мной? Такемичи, который весь этот спектакль просидел как на раскаленных иглах, готовый в любую секунду провалиться сквозь землю, нервно и часто закивал.       — Д-да, разумеется! Я с тобой, Майки-кун! Мне и самому не помешает свежий воздух! — он вскочил столь резко, что едва не опрокинул стул, и поспешно направился к выходу, практически увлекая за собой блондина. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась с тихим, многообещающим щелчком. Они двинулись по длинному, залитому безжизненным люминесцентным светом больничному коридору. Гулкое эхо их шагов разносилось по пустому пространству. Такемичи уже начал было облегченно выдыхать, чувствуя, как неимоверное напряжение начинает отпускать его плечи, когда Майки, идя чуть впереди и засунув руки в карманы, неожиданно, почти буднично бросил через плечо:       — Знаешь, Такемучи, я знаю, что там кто-то был. Такемичи споткнулся на ровном месте. Если бы не стена, он бы непременно рухнул на пол. Его лицо, и без того бледное, сделалось почти прозрачным.       — Ч-что? К-кто? Майки-кун, о чём ты вообще? Там совершенно точно никого не было! Ты же сам всё видел! Только Кен-кун! — он заговорил сбивчиво, бессвязно тараторя, слова вылетали из него с пулеметной скоростью. — Ты, наверное, просто переутомился, вот и показалось! Этот больничный свет искажает восприятие, у меня у самого порой случаются галлюцинации, я как-то видел, что стена движется, а это оказалась просто медсестра... Манджиро резко остановился. Он медленно, не поворачивая головы, скосил взгляд на своего спутника. Его лицо в тусклом полумраке выглядело непривычно серьёзным и смертельно уставшим, лишенным какой бы то ни было детской беззаботности.       — Ханагаки, — произнес он, и голос его прозвучал пугающе ровно. — Не нужно считать меня идиотом. Я знал, что в палате находится кто-то ещё, с того самого момента, как вошёл. Он снова двинулся вперёд, оставляя позади остолбеневшего парня. Тот стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодный пот заливает его с головы до ног.       «Мы пропали. Это конец. Он всё понял. Мы все пропали», — единственная мысль билась в его голове, разбиваясь о непреодолимую стену паники. Майки, сделав ещё несколько шагов и почти скрывшись за поворотом, даже не обернулся. Его голос долетел до Ханагаки уже почти призрачный, обволакивающий:       — Иди, Ханагаки. Отдыхай. Нам всем сейчас необходимо как следует отдохнуть.

Палата 417.

Тишина. Мёртвая, гулкая тишина, нарушаемая лишь монотонным попискиванием кардиомонитора. Ада затаилась, обратившись в слух. Шаги в коридоре стихли. Голоса растворились в отдалении. Дверь оставалась плотно закрытой. Она, словно сломанная механическая кукла, начала медленно, миллиметр за миллиметром, распрямляться из своего импровизированного укрытия. Затекшая спина отозвалась резкой болью, сведенные судорогой мышцы ног противно заныли. Она выползла из-за тумбочки с грацией, которой позавидовала бы самая скрытная ночная тень, и, выпрямившись во весь рост, с наслаждением вдохнула полной грудью. Сердце всё ещё бешено колотилось. Она прижала забинтованную руку к груди, отчетливо ощущая, как напряжены все мышцы. В ушах стоял непрекращающийся звон. Выглядела она ужасающе: растрепанные волосы, мертвенная бледность, размазанный макияж и запекшаяся кровь под носом. Дракен, безмолвно наблюдавший за этим процессом, смотрел на неё тяжёлым, осуждающим взглядом. Как только она окончательно выпрямилась и сделала облегченный, почти судорожный вдох, он взорвался.       — Всё, Уэно! — рявкнул он, насколько позволяло его состояние, но в голосе звучала скорее горькая усталость, чем гнев. — Я решительно отказываюсь дальше участвовать в этом фарсе! Ты слышишь меня?! Никаких! Больше! Пряток! Хватит с меня этих шпионских игр! Я не желаю больше сидеть с идиотским лицом и изобретать нелепые оправдания на ходу! Это уже не смешно! Это даже не геройский поступок! Это чистой воды безрассудство! Ты только что едва не выдала себя с потрохами только потому, что не сумела подавить истерический смех! А представь, если бы он заглянул за тумбочку?! Что бы ты тогда сказала?! «Ой, привет, Майки! Я просто забежала на чай к Кен-чину! Не обращай внимания, что меня считают мёртвой уже два года! Я заодно и макаруны прихватила!»? Он перевёл дыхание, но остановиться уже не мог. Слова хлестали потоком, прорвавшим плотину молчания.       — Ты утверждала, что у тебя есть продуманный план! Что ты хочешь обставить всё красиво, эффектно, с элементами драмы! А на деле ты делаешь всё возможное, чтобы твой «триумфальный выход» обернулся позорным провалом и завершился тем, что тебя поймают на месте преступления, точно мелкую воровку! Если бы ты просто с самого начала, ещё тогда, на той площадке, или у больницы, или даже в тот самый первый раз, когда ты затеяла эти безумные прятки, набралась смелости и призналась ему, всё сложилось бы совершенно иначе! Ты сама выбрала бы время и место! Ты полностью контролировала бы ситуацию! А сейчас ты лишь множишь проблемы, создавая один кризис за другим! Брюнетка, застывшая с выражением мрачной, нервной сосредоточенности на лице, нахмурилась. Она медленно, с почти вызывающей небрежностью, отряхнула свои чёрные джинсы, стряхивая невидимые пылинки, и её голос, когда она наконец заговорила, стал холодным и колючим, точно битое стекло.       — Дражайший мой Кенни, — произнесла она с ледяной насмешкой, не удостоив его взглядом. — Это было чрезвычайно трогательно и невероятно проникновенно. Прямо сеанс групповой психотерапии. Но позволь внести ясность в твои гениальные умозаключения. Если бы я призналась ему в тот самый день, он бы тронулся рассудком. Если бы я сделала это сегодня, он бы тоже сошёл с ума. Вся разница лишь в локации: здесь, в твоей палате, или на какой-нибудь пустынной улице. Мне показалось, что для его же блага будет лучше пережить шок подальше от больничных стен. А всё, что ты сейчас изрекаешь с апломбом оракула, якобы знающего наилучший путь… — она наконец резко повернулась к нему, и в её красных глазах полыхнул опасный, дьявольский огонёк. — …оставь свои теоретические изыскания при себе. Я справлюсь. Как справлялась всегда. Это моя игра, и в ней я — ведущий кукловод. Не тебе меня учить, как управлять марионетками. Кен смотрел на неё в упор, и в его взгляде, обычно тёплом и снисходительном ко всем её выходкам, сейчас не осталось и капли прежнего понимания. Только глубокая, горькая усталость и тяжелое разочарование человека, который видел, как его близкий друг методично загоняет себя в ловушку собственного непомерного упрямства.       — Ада, — произнес он тихо, но в голосе зазвенела сталь, какой она никак не ожидала от него услышать. — Ты не видишь дальше своего носа. Это правда. Ты сидишь здесь и играешь в шахматы сама с собой, пребывая в уверенности, что контролируешь каждую клетку доски, а на самом деле ты лишь переставляешь фигуры в звенящей пустоте. Ты не замечаешь реальных, осязаемых проблем. Ты отказываешься понять, что затягивание времени — это не стратегия. Это самая обыкновенная трусость. Обманывать его так долго — в сотню раз хуже, чем если бы ты просто пришла и сказала правду в первый же день, когда смогла. Тогда это было бы необходимостью. Тяжёлой, горькой, но необходимостью. А сейчас? Сейчас это уже ни что иное, как предательство. И я скажу тебе это прямо в лицо: то, что ты делаешь, выглядит как самое настоящее предательство. Ты, я, Баджи, Каору, да даже Такемучи, с которым ты знакома без году неделя — все мы в курсе, что ты жива. Все, кроме него. Кроме Майки. Мы все состоим в заговоре против человека, который искренне считает нас своей единственной семьёй. Ты отдаешь себе отчёт, как это выглядит со стороны? Мы скрываем от него правду, потому что… тебе так удобнее. Тебе так безопаснее. Но это не защита. Это чудовищная, многослойная ложь. И чем дольше она длится, тем более гнилой и невыносимой становится. Если ты не откроешься ему сейчас, если продолжишь этот затянувшийся спектакль и дальше, то когда он наконец всё узнает — а он узнает, это абсолютно неизбежно, — для него это станет не просто шоком. Это станет смертельным ударом в спину. Потому что он осознает: его семья, все те, кому он доверял больше собственной жизни, врали ему в глаза каждый день, каждый час. И ответственность за это ляжет только на тебя. Исключительно на тебя. Уэно застыла, словно громом пораженная. Её лицо, ещё секунду назад такое надменное и самоуверенное, на долю мгновения потеряло всю свою непробиваемую броню. Она едва заметно, практически неуловимо для постороннего глаза, вздрогнула. Так дрожит натянутая до предела струна, когда по ней бьют в самое уязвимое место. Её пальцы, судорожно сжимавшие край тумбочки, слегка побелели, но она тут же волевым усилием заставила себя выпрямиться. Её спина превратилась в стальной клинок. Челюсть плотно сжалась, а в глазах снова зажёгся тот самый ледяной, непроницаемый огонь, который она столь виртуозно умела включать по команде. Она надела маску абсолютной самоуверенности, сидевшую на ней как влитая, хотя внутри всё сотрясалось и рушилось.       — Я тебя поняла, — отрезала она коротко, сухо, избегая встречаться с ним взглядом. Её голос был ровным, точно застывшая водная гладь, но в самой его глубине, если бы Дракен умел слушать по-настоящему, он расслышал бы ту самую трещину, что только что расколола её броню. — Достаточно. Я всё услышала. Она резко развернулась на каблуках и, не проронив больше ни звука, направилась к двери. Её походка оставалась безупречно чеканной, как и всегда, но в каждом шаге сквозило колоссальное внутреннее напряжение. Она вышла в коридор, плотно притворив за собой дверь, и остановилась в пустом пространстве. Спиной она всё ещё ощущала присутствие Рюгуджи по ту сторону. Она слышала его молчание, и оно было красноречивее любых только что сказанных им слов. Девушка сделала шаг. Затем ещё один. Она двигалась по направлению к лифту, и каждый следующий шаг давался ей с неимоверным трудом. В груди, там, где билось сердце, разрасталась тяжёлая, липкая пустота, методично заполняющая её изнутри. Она шла и явственно чувствовала, как по спине, затылку и рукам пробегает мелкая, неприятная дрожь. Сжав кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони, она заставляла себя идти дальше. Прямая спина, безупречная осанка. Наследница клана Уэно. Ледяная принцесса. Она криво усмехнулась собственным мыслям, но усмешка вышла горькой и надломленной. В груди продолжала разрастаться та самая предательская дрожь, которую она отчаянно пыталась задавить, но та упорно не уходила. Ей было плохо. Невыносимо плохо. Стеклянные двери больницы бесшумно разъехались перед ней. Ада шагнула в прохладный вечерний воздух, и как только автоматические створки сомкнулись за её спиной, отрезая от стерильного царства антисептиков и белых стен, она позволила себе выдохнуть. Этот выдох был долгим, рваным, словно она задерживала дыхание целую вечность. Прохладный воздух обжёг лёгкие, но вместе с ним пришло и мимолетное облегчение. Тяжёлый, липкий ком, стоявший поперёк горла всю дорогу от палаты Дракена, никуда не делся. В груди нарастала свинцовая тяжесть, пульсирующая в унисон с её напряжённым дыханием. Она замерла на больничных ступенях, глядя на закатное небо, расцвеченное в багровые и густо-синие тона. Прохожие обходили её стороной — кто-то с цветами, кто-то со встревоженными лицами, кто-то просто спешил по своим делам. Одна женщина в белом халате, видимо, закончившая смену, покосилась на неё с явным недоумением. На неё обращали внимание — на её бледное, осунувшееся лицо, на размазанную косметику, на запекшуюся под носом кровь. Брюнетка перехватила этот взгляд. Она медленно подняла руку и, не глядя, резко, почти агрессивно, провела рукавом своей бордовой шёлковой рубашки по лицу, безжалостно стирая с него следы недавнего кошмара. Красная ткань оставила на щеке грязный развод, смешавшись с остатками помады и спекшейся кровью. Она машинально поправила пакет, всё ещё зажатый под мышкой — тот самый, с блинчиками для Каору, которые она так заботливо купила, думая о его питании, — и, не глядя по сторонам, достала телефон. Её всё ещё слегка подрагивающие пальцы быстро набрали номер такси, которое, на удивление, подъехало уже через несколько минут. Чёрный седан мягко затормозил прямо у входа. Она молча скользнула на заднее сиденье, не проронив ни слова водителю. Всю дорогу до дома она просидела, отвернувшись к окну. За стеклом проносились размытые, равнодушные огни ночного Токио. Внутри неё царила всепоглощающая пустота. Она не чувствовала ничего, кроме глубокой, экзистенциальной усталости — той самой, которую невозможно снять ни сном, ни едой. Когда автомобиль замер у знакомых кованых ворот, девушка, не взглянув на счетчик, протянула водителю несколько купюр и вышла, не дожидаясь сдачи. Каждый шаг к двери давался ей с огромным трудом. Дом встретил её абсолютной, почти осязаемой тишиной. Каору ещё не вернулся — его дела в Йокогаме, видимо, затянулись. Она была одна. Ада сбросила туфли в прихожей, прошла на кухню и, действуя на чистом автоматизме, открыла холодильник, убрав пакет с блинчиками на полку. Остальные сладости отправились туда же. Это был пустой, машинальный жест, но ей требовалось хоть чем-то занять трясущиеся руки. Она поднялась на второй этаж. В спальне царила кромешная тьма, но она не стала включать свет. Медленно подошла к кровати и, не глядя, принялась стаскивать с себя одежду. Шёлковая рубашка упала на пол, за ней последовали джинсы. Она осталась стоять перед большим ростовым зеркалом посреди тёмной комнаты, абсолютно обнажённая. Её бледное тело, освещённое лишь тусклым лунным светом, пробивавшимся сквозь зазоры в шторах, казалось почти прозрачным, призрачным. Уэно медленно, изучающе провела взглядом по своему отражению. В зеркале на неё смотрело измождённое, осунувшееся лицо с глубокими тёмными кругами под глазами и грязными разводами несмытой косметики. Губы — сухие, искусанные. Она прикоснулась кончиками пальцев ко лбу, провела по щеке, по тонкой линии шеи, по ложбинке между ключиц. Кожа была холодной, почти ледяной. Она опустила ладони на талию — такую тонкую, что, казалось, её можно переломить одним движением.       — Что с тобой происходит? — прошептала она в гулкую пустоту комнаты. Голос был глухим, чужим, будто принадлежал кому-то другому. Она скривилась, продолжая разглядывать своё лицо в тусклом отражении.       — Pallida mors. Она чуть наклонила голову, рассматривая себя с другого ракурса. И в этот момент её сердце пропустило болезненный удар. Отражение. Оно запоздало. На какую-то ничтожную долю секунды, но это было неоспоримо заметно. Оно повторило её движение с крошечной, почти незаметной задержкой. Ада замерла, парализованная ледяным ужасом. Её дыхание остановилось. Она вглядывалась в зеркальную гладь, пытаясь убедить себя, что это лишь игра воображения. Секунду она простояла не шевелясь, и отражение застыло вместе с ней. Всё было в порядке. Но тогда почему? Она намеренно моргнула. В зеркале тоже моргнули. Абсолютно синхронно. Задержка исчезла.       — Это просто истощение, — громко, вслух произнесла она, пытаясь голосом перекрыть нарастающую панику. — Просто истощение и нервы. Это абсолютно ничего не значит. Она судорожно выдохнула и резко закрыла лицо ладонями, яростно, почти до боли потирая глаза, словно пытаясь физически стереть само воспоминание об этом жутком мгновении. Когда она отняла руки и снова посмотрела в зеркало, отражение было идеальным, послушным. Она снова была собой. Но глубоко в груди, в самой сердцевине, остался липкий, могильный холод. Тот самый холод, что начинался с шёпота Влады. Она смотрела на себя и с ужасом понимала, что не узнает собственное отражение. Уэно медленно опустила руки, обхватив себя за плечи. Её ледяные пальцы впились в белоснежную кожу, словно она пыталась физически удержать себя от того, чтобы рассыпаться на тысячи осколков. Тёмная комната, косые полосы лунного света, разрезающие пространство, и её собственное отражение, застывшее в глубине зеркального плена. Она прикрыла глаза.       — Когда всё свернуло не туда? — прошептала она в гулкую пустоту. Её голос был тихим, едва различимым, словно она боялась, что даже стены услышат её и обрушатся. — В какой именно момент я перестала быть собой? Губы дрогнули, уголок рта нервно дернулся в подобии улыбки — кривой, болезненной, напоминающей скорее гримасу отчаяния, чем проявление радости. Она медленно подняла веки. Расширенные, почти чёрные в тусклом свете зрачки впились в отражение. Она слабо, почти безжизненно улыбнулась, и в этой улыбке сконцентрировалось столько горечи и безысходности, что, умей зеркало чувствовать, оно разбилось бы вдребезги.       — А ведь и правда, — произнесла она вслух, и голос её зазвучал уже не так надломленно, а с отчетливой ноткой горькой, циничной насмешки. — Действительно стремительно приняла эту новую реальность. Напрочь забыла, кем являлась. Кем была когда-то. Она прикоснулась кончиками пальцев к вискам и принялась сильно надавливать на них, словно пыталась силой собрать воедино разрозненные, мутные фрагменты воспоминаний, что разбегались, точно ртуть, при любой попытке ухватить их. В голове мелькали обрывки: холодный свет университетских аудиторий, едкий запах формалина, воспалённые от недосыпа глаза перед экзаменами. Бесконечные ночи над учебниками, когда она сидела, сгорбившись над анатомическим атласом, пока весь остальной мир спал.       — Мне двадцать шесть, — принялась она перечислять, и голос стал ровным, почти механическим, словно она зачитывала чужую биографию. — Я училась в медицинском университете. Жила совершенно одна. В крохотной квартирке на окраине, с разбитым стулом и вечно подтекающим краном на кухне. Никого. Ни брата. Ни семьи. Только я. Она замолчала, вглядываясь в своё отражение, которое больше не казалось ей чужим. Оно было пугающе, болезненно знакомым. До боли родным.       — У меня не было друзей, — продолжила она, и её голос предательски дрогнул. — Я не имела ни малейшего понятия, каково это — быть кому-то по-настоящему нужной. Я просто существовала, бесцельно плывя по течению. И в один день... я просто умерла. Она опустила руки, медленно провела ладонями по своему телу — так, словно пыталась убедиться, что она всё ещё здесь, в этой физической оболочке. Что она реальна. Что всё происходящее — не плод её воспалённого воображения.       — А теперь у меня есть Каору. Есть Дракен, Баджи, Такемичи. Есть даже этот безумный, сломленный мальчишка Манджиро, который до сих пор не знает, что я цела и невредима. У меня есть дом. Есть чёткая цель. Есть... всё, чего у меня никогда не было в прошлой жизни. — она издала горький смешок. — И несмотря на это, я всё равно стою здесь одна и чувствую себя чудовищной, непоправимой ошибкой мироздания. Ада стояла перед зеркалом, и её отражение, бледное, измождённое, взирало на неё с тем же выражением абсолютной потерянности. Тяжёлая, давящая тишина давила на плечи, и она, чтобы хоть как-то разрядить этот гнетущий вакуум, горько ухмыльнулась. Уголки губ дрогнули в кривой, почти циничной усмешке, и она медленно подняла голову, уставившись в тёмный, безмолвный потолок.       — Возвращение к истокам, — произнесла она в пустоту, и голос её звучал глухо, с той характерной, надтреснутой хрипотцой, что появляется у человека, разговаривающего с самим собой после долгого молчания. — Никакого личностного роста. Всё те же проклятые вопросы. Всё та же всепоглощающая пустота. Она нахмурилась, и её лицо, ещё секунду назад хранившее маску горькой иронии, внезапно исказилось гримасой острой боли. Она схватилась за голову обеими руками, пальцы впились в виски, словно она пыталась удержать нечто ускользающее, рассыпающееся песком сквозь пальцы. Боль оказалась резкой, внезапной, подобной разряду молнии. Она рвано, судорожно вдохнула, и дыхание сбилось, став прерывистым, почти паническим.       — Нет, — прошептала она, и голос задрожал, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой момент. — Нет, я не помню! Я не помню свою прошлую жизнь! Что было тогда?! Что это за рваные, агонизирующие воспоминания?! Кровь... остекленевшие, пустые глаза... тошнотворный запах мертвечины... Она замерла, зрачки расширились ещё сильнее, дыхание стало ещё более рваным, почти судорожным. Она смотрела в зеркало, но видела уже не себя. Перед внутренним взором проносилось нечто иное — размытые, мутные образы, мелькающие, точно кадры старой, испорченной киноплёнки.       — Паника, — продолжала она, и голос становился всё тише, опускаясь до едва различимого шёпота. — Радость? Страх... Она запнулась, и в этой давящей тишине, нарушаемой лишь её сбивчивым дыханием, прозвучали слова, сорвавшиеся с губ почти машинально, словно они сами вырвались из тёмных глубин подсознания, миновав все фильтры рассудка:       — In perpetuam oblivionem. Латинская фраза повисла в воздухе, тяжёлая, точно свинцовый занавес. Уэно вздрогнула всем телом, словно сама до смерти испугавшись того, что только что произнесла. Она резко, почти в панике, отшатнулась от зеркала, и её босые ступни глухо стукнули о холодный паркет. Она стояла, тяжело дыша, прижимая руки к груди и чувствуя, как неистово колотится сердце.       — Иллюзия спокойной жизни? — выдохнула она, и в голосе слышалась уже не столько паника, сколько глубокая, обречённая усталость. Она заставила себя выпрямиться, заставила себя восстановить контроль над дыханием. Её шаги по направлению к ванной были тяжёлыми, почти механическими. Она вошла, щёлкнула выключателем, и безжалостный, стерильный свет люминесцентных ламп залил помещение, высвечивая белый кафель и её мертвенно-бледное лицо в зеркале. Она открыла воду — почти обжигающе горячую, — и, не дожидаясь, пока пар заполнит комнату, шагнула под тугие струи, позволяя воде смыть с себя всю грязь и боль этого бесконечного дня. Горячая вода обрушилась на плечи, и Уэно замерла, позволяя потоку хлестать по затылку, спине, по напряжённым, затекшим мышцам. Пар быстро заполнил небольшое помещение, оседая на кафеле влажной, туманной пеленой. Она стояла совершенно неподвижно, уткнувшись лбом в прохладную стену, и чувствовала, как вода смешивается с чем-то иным — с той липкой, незримой скверной, что осела на ней за эти долгие часы. Она не представляла, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Время в этом паровом коконе текло по своим законам. Она просто стояла, позволяя себе роскошь не думать. Позволяя себе быть никем. Просто физической оболочкой, которая способна чувствовать тепло и боль. Просто существом, которое всё ещё дышит. Но мысли, как всегда, вернулись. Они пробивались сквозь монотонный шум воды, сквозь густой пар, сквозь все отчаянные попытки заглушить их.       «In perpetuam oblivionem», — снова пронеслось в голове, и она поморщилась, с силой прижимаясь лбом к холодному кафелю.       — Зачем я это произнесла? — прошептала она в пустоту, и голос был глухим, приглушённым звуком падающей воды. — На вечное забвение? Она резко выпрямилась, оттолкнувшись от стены, и встала под струи, запрокинув голову. Вода хлестала по лицу, заливая глаза, нос, рот. Она открыла глаза, позволяя потоку течь по роговице, и смотрела сквозь эту водную пелену на белый, запотевший потолок. Где-то глубоко внутри что-то шевелилось — не страх, не паника, а нечто гораздо более тёмное и архаичное. Она чувствовала, как это нечто ворочается в самой сердцевине её существа, стремясь пробиться наружу.       — Влада, — прошептала она одними губами, и это имя, произнесённое вслух в изолированной тишине ванной, прозвучало почти как заклинание. — Влада... Она зажмурилась, позволяя воде омывать лицо, и перед внутренним взором снова всплыли разрозненные обрывки. Смазанные, рваные, точно старая киноплёнка, которую кто-то безуспешно пытался склеить. Она видела себя — но не в этом теле. Другую. С более мягкими чертами лица, с более тёплым оттенком глаз. Та женщина стояла в своей квартире и смотрела в окно, за которым раскинулся серый, безликий мегаполис. Она видела руки. Свои руки. Они дрожали. В них был зажат конверт — официальный, с сургучной печатью. Она помнила это ощущение: лёгкое головокружение, смешанное с холодным, липким ужасом перед неизвестностью.       «Вы зачислены», — прозвучал в памяти чей-то голос, и она почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, почти лихорадочное. — «Вы справились. Вы поступили». Она засмеялась — там, в том воспоминании. Звонко, радостно, почти истерично. Этот смех был таким живым, таким настоящим, что у Ады перехватило дыхание.       — Я была... счастлива? — прошептала она, открывая глаза и глядя на свои мокрые, дрожащие руки. Но образ резко сменился. Вместо смеха — душераздирающий крик. Вместо радости — животная паника. Она снова видела ту же комнату, но теперь она была полностью разгромлена. Перевёрнутая мебель, повсюду осколки, и она, Влада, стоит посреди этого хаоса, а её руки покрыты чем-то тёмным и липким. Она не помнила, чья это была кровь. Не помнила, как оказалась в том месте. Она помнила только запах. Тот самый тошнотворный, преследующий её запах. Уэно резко закрутила вентиль, перекрывая воду. Наступившая после шума тишина была оглушительной. Она стояла, тяжело дыша, прижимая ладони к холодному кафелю, и чувствовала, как всё тело бьёт неконтролируемая дрожь. Она не могла понять, отчего дрожит — от холода или от первобытного страха. Она медленно выпрямилась, вышла из душевой кабины и, не вытираясь, приблизилась к запотевшему зеркалу. Провела ладонью по влажной поверхности, стирая конденсат, и пристально вгляделась в своё отражение. Бледная кожа, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, глубокие тени под воспалёнными глазами.       — Кто ты, Влада? — спросила она у застывшей в зеркале женщины. — И почему я тебя так боюсь? Она зачесала влажные, отливающие вороновым крылом волосы назад — резким, почти механическим жестом, который выдавал не стремление привести себя в порядок, а скорее усталую, граничащую с обреченностью решимость. Ледяные капли скатывались по вискам, очерчивали острый изгиб скул, собирались в ложбинке ключиц и устремлялись дальше, вниз по бледной коже, всё ещё хранящей невидимую картографию недавнего напряжения. Ада ступила на прохладный, матово поблескивающий в мягком свете ламп кафельный пол. Босые ступни оставляли за собой цепочку влажных, стремительно исчезающих следов. Воздух в ванной оставался густым и тяжелым от пара, насквозь пропитанным ароматом её геля — терпким, с доминирующими нотами спелой вишни и едва уловимой горчинкой мяты. На мгновение она замерла, прикрыв глаза, позволяя остаткам тепла осесть на теле, но холод, поселившийся глубоко в груди, никуда не делся. Он лишь затаился, выжидая. С полки над стиральной машиной она не глядя, одним отточенным движением схватила большое, невероятно мягкое полотенце цвета утренней лаванды. Пушистая, дорогая ткань приятно коснулась озябших плеч. Ада не стала вытираться тщательно или методично; вместо этого она двигалась медленно, почти медитативно, проводя махровой материей по рукам, плоскому животу и бёдрам, словно снимая с себя не только влагу, но и остатки этого бесконечно долгого, вымотавшего душу дня. Каждый жест был плавным, выверенным, лишенным какой-либо спешки. Сейчас, в звенящей тишине огромного дома, она наконец-то могла позволить себе роскошь никуда не торопиться. Повесив влажное полотенце на дверцу душевой, она, всё еще полностью обнаженная, прошла в спальню. В комнате царил всё тот же интимный полумрак, рассекаемый лишь узкими серебристыми полосами лунного света, просачивающимися сквозь неплотно задернутые тяжёлые портьеры. Густые, бархатистые тени укрывали углы, делая пространство почти нереальным, призрачным. Девушка подошла к гардеробной — огромному, встроенному в стену шкафу из темного, почти чёрного дерева, занимавшему добрую половину комнаты. Дверцы бесшумно, повинуясь лёгкому касанию, разъехались в стороны, открывая безупречно организованные ряды одежды, обуви и аксессуаров. Это была её личная коллекция — выверенная, строгая, не допускавшая случайных или импульсивных приобретений. Она потянулась к верхней полке, где в специальных органайзерах, обтянутых чёрным бархатом, хранилось бельё. Кончики пальцев нащупали прохладный, струящийся шёлк и тонкое, почти невесомое кружево. Выудив комплект, Ада отступила на шаг и развернула его перед собой, разглядывая в призрачном лунном свете. Тёмно-красный, глубокий, почти винный оттенок, напоминающий цвет запекшейся крови или лепестков увядающей розы. Кружево было тончайшим, ручной работы, с замысловатым, витиеватым узором, похожим на переплетенные лозы какого-то дикого, ядовитого растения. Этот цвет она выбирала интуитивно, когда хотела почувствовать себя собранной, защищенной, облаченной в броню, пусть и столь эфемерную. Сначала она надела трусики — низкие, сидящие идеально по линии бёдер, подчеркивающие острые, выступающие косточки таза. Затем, заведя руки за спину, привычным, машинальным жестом застегнула бюстгальтер. Тонкие бретельки легли на плечи. Уэно поправила их, проведя пальцами по кружевной кромке, проверяя, идеально ли они сидят, не впиваются ли в кожу, и, удовлетворенная результатом, повернулась, чтобы достать домашнюю одежду. С вешалки она сняла две вещи. Первая — широкие, струящиеся шорты из плотного чёрного шелка, доходящие до середины бедра. Ткань, прохладная и гладкая как вода, при движении издавала едва уловимый, чарующий шелест. Вторая — облегающая футболка из мягчайшего, премиального белого хлопка, почти невесомая на ощупь. Ада развернула её, и с ткани на неё глянул рисунок — большая, искусно выполненная алая камелия. Цветок был изображен в самом пике цветения, с множеством слоев бархатистых, глубоких лепестков, но уже с едва заметной, намеченной тонкой линией коричневатого увядания по самому краю. Символ скоротечной красоты, благородства и, как она где-то читала, обезглавливания — ведь камелия, в отличие от других цветов, умирает не постепенно, роняя лепесток за лепестком, а падает с ветки целиком, словно отрубленная голова. Она усмехнулась этой мрачной аналогии и натянула вещь через голову. Мягкий материал приятно облегал торс, подчеркивая высокую грудь и тонкую талию. Затем она нырнула в шёлковые шорты, и прохладная ткань скользнула по коже бёдер, завершая этот простой, но отточенный ритуал облачения. Подойдя к высокому напольному зеркалу в тяжёлой, резной раме из потемневшего серебра, она внимательно, с холодным, оценивающим прищуром осмотрела себя. В этом тёмно-красном белье, выглядывающем из-под белой футболки, в этих чёрных шортах, с мокрыми, зачесанными назад волосами, Ада выглядела... собранной. Контрастной. Опасной. Как клинок, обернутый в шёлк. Но что-то в отражении всё ещё было не так. Её взгляд задержался на лице, а затем скользнул к волосам — мокрым, блестящим, тяжёлыми прядями спадающим чуть ниже шеи. Она задумчиво накрутила короткую прядь на указательный палец, ощущая её вес и прохладу. В памяти всплыли смутные, почти стёртые образы из прошлой жизни — той, где она, кажется, носила светлые локоны до лопаток. Или даже длиннее? Она уже не могла точно вспомнить.       — Может, мне отрастить их? — произнесла она вслух, и голос прозвучал в тишине пустой комнаты задумчиво, почти мечтательно — интонация, совершенно ей не свойственная. Она представила себя с длинными, до пояса, распущенными прядями — чёрными, струящимися, словно жидкий мрак. В этом образе было что-то архаичное. Что-то от древней богини или мстительного духа из старых сказок. Ада хмыкнула, резко, словно отгоняя наваждение, отшвырнула локон от себя, будто обжегшись, и видение исчезло. Волосы прилипли к шее мокрой, тяжелой массой. Нет. В коротких было удобнее. Практичнее. Они не мешали в бою и не заслоняли обзор. Сейчас была не та жизнь, чтобы отращивать что-то столь непрактичное и уязвимое.       «Отрастишь, когда выйдешь на пенсию, — мысленно одернула она себя, и внутренний голос прозвучал с привычной, стальной насмешкой. — Если, конечно, до неё доживёшь». Она отошла от зеркала, отбрасывая эти размышления, и босиком прошлепала к окну. Пальцы коснулись прохладной, гладкой поверхности стекла. Уэно стояла и смотрела во внутренний двор особняка — тёмный, безмолвный, залитый призрачным лунным серебром. Идеально подстриженные газоны, чёрные, причудливо изогнутые силуэты деревьев, посыпанные гравием дорожки. Фонари, расставленные вдоль аллей, горели тусклым, медовым светом, отбрасывая длинные, колышущиеся тени. Тишина и покой. Полная противоположность хаосу, что творился в её душе. Она смотрела на эту умиротворенную картину, на этот рукотворный рай, но вместо успокоения чувствовала лишь, как внутри неё, подобно ядовитому источнику, разливается всё та же гнетущая, не находившая выхода рефлексия.       «Так значит, предательство», — прозвучал у неё в голове собственный голос, холодный и бесстрастный, словно она зачитывала медицинское заключение. Ада снова и снова прокручивала в памяти слова Дракена, каждое из которых било наотмашь, точно хлыстом. — «Трусость. Ложь. Предательство». Она скрестила руки на груди, сильнее вжимаясь плечом в холодную раму. Рюгуджи был прав. Чертовски, убийственно прав. И от этого осознания внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. Она всегда считала себя хитрее, умнее, дальновиднее. Строила сложные, многоуровневые планы, играла в эти бесконечные шпионские игры, убеждая себя, что это необходимая предосторожность. «Ради его же безопасности». «Он не готов». «Нужно выбрать правильный момент». Но что, если на самом деле ею двигала не стратегическая гениальность, а то самое, что она так яростно презирала в других? Страх. Самый обычный, животный, парализующий страх. Боязнь увидеть в его глазах не радость и облегчение, а боль, обиду и недоверие. Страх того, что он отвернется от неё, как от предателя, которым она, по сути, и являлась. Она, не боявшаяся ни ножа у горла, ни пули в упор, до дрожи в коленях боялась этого разговора. И из-за этого превратила спасение собственной жизни в затяжной, чудовищный по своему цинизму заговор, втянув в него всех, кто был им с Майки дорог.       «Паллида морс», — пронеслось в голове. Бледная смерть. Ада усмехнулась этой мрачной иронии. Смерть была бы милосерднее. Смерть — это конец. А правда, которую ей предстоит открыть, — это лишь начало совершенно нового, абсолютно непредсказуемого круга ада. Но оттягивать неизбежное было больше нельзя. Сегодняшний день с его кризисом истерического смеха за тумбочкой показал ей это с кристальной ясностью. Её план, каким бы гениальным он ни казался, трещал по швам. Она теряла контроль. И единственный способ вернуть его — перестать прятаться. Перестать быть «Паллидой Морс», призраком, живущим в тени, и просто стать Адой, которая смотрит своему прошлому и будущему прямо в глаза. Какими бы ужасающими они ни были. Она оттолкнулась от подоконника и выпрямилась, вглядываясь в темноту. Её отражение — бледное, с заострившимися чертами лица и горящими в полумраке алыми глазами — взирало на неё с той же холодной, непоколебимой решимостью. Иллюзия спокойной жизни рухнула. Оставалась только суровая, обжигающая правда. Её размышления, тягучие и горькие, как неразбавленный абсент, были бесцеремонно прерваны. Резкий, отчетливый стук в дверь — три коротких, энергичных удара костяшками по дорогому дереву — разорвал вязкую тишину спальни, словно удар хлыста. Уэно вздрогнула всем телом. Плечи непроизвольно дёрнулись, рука, лежащая на прохладном стекле, сжалась в кулак. Она резко обернулась, и её расширенные, всё еще полные внутренней рефлексии глаза уставились на закрытую дверь. Сердце пропустило удар, а в голове вихрем пронеслась мысль: прислуга. Весь персонал давно разошелся по домам. В особняке не должно было быть ни единой живой души, кроме неё самой. Неужели она настолько глубоко погрузилась в свои мрачные думы, что не услышала, как открылась и закрылась тяжёлая входная дверь, как шаги поднимались по лестнице? Это было невозможно. Или она просто перестала замечать реальность, окончательно замкнувшись в лабиринтах собственного сознания?       — Войдите, — произнесла она, и голос, к счастью, прозвучал ровно, почти буднично, хотя внутри всё ещё звенело эхо недавнего испуга. Массивная дверь из тёмного дерева бесшумно, словно смазанная маслом, отворилась, и в проеме, залитый мягким, приглушенным светом из коридора, возникла фигура. Это был Каору. Ада почувствовала, как напряжение, на секунду сковавшее мышцы, мгновенно отступает, сменяясь тёплой волной облегчения и лёгкой, едва уловимой досады на саму себя за этот глупый испуг. Всего лишь Каору. Её брат. Её единственная, нерушимая константа в этом мире, который сошёл с ума. Он вплыл в комнату — другого слова для его манеры двигаться, когда он был утомлен, подобрать было сложно, — с уставшей, но искренней, тёплой улыбкой, тронувшей его обычно строгие, точёные черты. Выглядел он, прямо скажем, слегка потрепанным. Это был не тот безупречный, лощёный Каору Уэно, который с ледяным спокойствием управлял делами клана. Сейчас его рубашка из тонкого темно-серого шелка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая взгляду основание шеи и ключицы. Рукава небрежно, почти хаотично закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья с тонкой сеткой вен. Узел галстука, который он носил с утра, был ослаблен, и сама полоска тёмной ткани висела неровно, словно он в раздражении дергал за неё весь вечер. Его волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас были растрепаны так, словно он провёл не один час, нервно запуская в них пальцы. Одна прядь упрямо падала на лоб, заслоняя левый глаз — тот самый, который, впрочем, и не нуждался в этом, потому что оба его глаза сейчас ярко, пульсирующе светились тем самым зловещим, но таким привычным для неё красным светом. Глаза истинного Уэно. Глаза, в которых отражалась вся его глубокая, запредельная усталость и сдерживаемое, закипающее где-то внутри раздражение. Ада, всё ещё стоя у окна, позволила себе слабую, почти незаметную улыбку — ту самую, что была предназначена только для него.       — Каору, — произнесла она мягко, и в голосе промелькнула тень вины. — Я не заметила, как ты пришёл. Прости. Я... задумалась. Парень ничего не ответил сразу. Вместо этого он издал тяжёлый, утробный вздох, который, казалось, шел откуда-то из самой глубины его существа, и запустил пятерню в свои и без того растрепанные пряди, ещё больше взлохмачивая их. Не говоря ни слова, он прошел через всю комнату своей характерной, немного вальяжной походкой смертельно уставшего человека и без малейшего намека на формальности или приличие просто рухнул на её кровать. Плюхнулся на шёлковое покрывало, закинув руки за голову и уставившись горящими алым глазами в тёмный потолок. Пружины матраса жалобно скрипнули под его весом. Несколько секунд он просто лежал неподвижно, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Голос его звучал глухо, с нотками глубокого, почти брезгливого отвращения.       — Это проклятое собрание затянулось до безобразия, Ада. Ты даже не представляешь. Двенадцать часов. Двенадцать часов я слушал этот сюрреалистический бред, от которого у меня вянут уши и сворачивается кровь, — он скривился, словно всё ещё ощущал на языке привкус той грязи, которую ему пришлось выслушивать. — Эти мерзкие, трусливые шавки Канэко. Вся их делегация. Они пытались оправдаться. Представляешь? Пытались выставить виноватыми нас! Тех, на кого было совершено нападение. Они сидели там, передо мной, с этими своими фальшивыми, постными лицами, и плели какую-то бессвязную чушь про «трагическое недоразумение», про «цепь случайных, прискорбных событий», про «якобы неугодные элементы», вышедших из-под контроля, за которых они не могут нести ответственность. Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и в его глазах полыхнула такая лютая, концентрированная ярость, что даже Ада, привыкшая к самым разным проявлениям их общей натуры, слегка поежилась.       — Они утверждали, что у них и в мыслях не было развязывать войну. Что это была инициатива каких-то «отморозков из среднего звена», которые неправильно интерпретировали общий курс клана. Они буквально предлагали нам «списать всё на издержки производства», словно речь шла о бракованной партии товара, а не о вооруженном нападении на наследников клана Уэно. Они пытались навесить на нас ярлык параноиков, которые раздувают скандал на пустом месте и ищут повод для эскалации. Что это мы — агрессоры, а они — белые и пушистые жертвы обстоятельств. Какая чудовищная, беспринципная наглость. У меня до сих пор в висках стучит от их лицемерия. Я чуть не приказал охране пустить их на фарш прямо в конференц-зале. Исключительно из чувства глубокого, эстетического отвращения. Каору внезапно переменился в лице. Тяжёлая, свинцовая усталость, только что искажавшая его черты, словно по волшебству уступила место чему-то совершенно иному — хищному, острому, почти звериному. Его губы, ещё секунду назад сжатые в тонкую линию недовольства, медленно, очень медленно растянулись в улыбке. Это была не та тёплая, братская улыбка, с которой он вошёл в комнату. Она больше напоминала оскал сытого, довольного хищника, только что загнавшего свою жертву и наслаждающегося её предсмертной агонией. Он запрокинул голову назад, утопая затылком в мягком шёлке покрывала, и его пылающие алым огнём глаза встретились с глазами сестры. В их багровых глубинах плясали отблески жестокого, почти садистского удовлетворения, смешанного с ледяным, непоколебимым спокойствием человека, абсолютно уверенного в своей правоте и силе.       — Но ты знаешь, сестрёнка, — произнес он, и его голос, ещё минуту назад глухой и раздраженный, теперь зазвучал ниже, бархатистее, с той самой опасной, обволакивающей интонацией, которая всегда проявлялась у него в моменты холодной ярости или абсолютного триумфа. — Несмотря на всё их отвратительное, трусливое блеяние, они сполна получили по заслугам. Я позаботился об этом лично. И теперь, поверь мне, эти жалкие, перепуганные псы ещё очень долго не решатся высунуть свои мерзкие, побитые морды из конуры. Им потребуется не одна неделя, чтобы зализать раны и оправиться от того урока, что я им преподал. Он сделал короткую, но многозначительную паузу, и его хищная улыбка стала ещё шире, ещё откровеннее. Кончики пальцев, лежащих на покрывале, едва заметно сжались, словно он всё еще вспоминал текстуру чего-то, что недавно сжимал в руках.       — А если они всё же посмеют... — продолжил Каору, и в его голосе зазвенела неприкрытая, обнаженная сталь, — если хоть одна из этих шавок осмелится даже подумать о том, чтобы снова оскалиться в нашу сторону, я не стану больше церемониться. Ни единой секунды. И тогда, боюсь, мне придется нарушить обещание, что я дал тебе. Помнишь? Насчет сдержанности. Насчет политического, дипломатического решения. Всё это летит в бездну. Я просто сотру их с лица земли. Без предупреждения. Без пощады. Без малейшего шанса на оправдание. Уэно слушала его, и на её собственном лице медленно, словно распускающийся в ночной тиши хищный цветок, расцветала ответная улыбка. Не тёплая и не ласковая, а та, что идеально гармонировала с его оскалом, — холодная, острая, пронизанная мрачным, почти интимным взаимопониманием. Из груди её вырвался короткий, сухой смешок, больше напоминающий довольное мурлыканье кошки, загнавшей мышь в угол. В этом звуке не содержалось ни тени истерики, ни малейшего отголоска того нервного срыва, что настиг её в больнице. Лишь чистое, незамутненное одобрение и разделенное с братом чувство абсолютного, неоспоримого превосходства. Да, таков был их путь. Путь Уэно. Она оттолкнулась от подоконника и неторопливой, струящейся походкой, от которой шёлк её шорт зашелестел, словно змеиная чешуя, приблизилась к кровати. Остановилась у самого изголовья, нависая над запрокинутым лицом брата. Её силуэт в белой футболке с алой камелией заслонил ему мягкий свет прикроватной лампы. Девушка позволила себе короткую, но бесконечно выразительную секунду, чтобы внимательным, изучающим взглядом пробежаться по его лицу. Она подмечала детали с той же машинальной дотошностью, с какой привыкла анализировать всё вокруг: тёмные, глубоко залёгшие под глазами тени, свидетельствующие о череде бессонных ночей; бледную, почти фарфоровую кожу, на которой столь контрастно выделялись пылающие багрянцем радужки; его губы, застывшие в хищной, довольной усмешке, сейчас казавшиеся особенно выразительными; и крошечную, безупречно круглую родинку, приютившуюся чуть левее и ниже его нижней губы — миниатюрную деталь, которая, по её глубокому убеждению, придавала всему аристократическому, точёному лицу брата особый, почти дьявольский шарм. Не проронив ни слова, она наклонилась ниже и легко, почти невесомо прижалась губами к его лбу — туда, где растрепанная чёлка открывала гладкую, прохладную кожу. Затем, всё так же молча, опустилась на край матраса, устраиваясь у его изголовья. Её пальцы, длинные, чуткие, с безупречным тёмным маникюром, потянулись к его растрёпанным, мягким как шёлк чёрным прядям. С неожиданной, почти материнской нежностью, столь разительно контрастирующей с прозвучавшими ранее кровожадными речами, она принялась перебирать их, аккуратно разделяя и заплетая в тугие, микроскопические косички у самой линии роста. Это был их давний, почти сакральный ритуал — жест абсолютного доверия и безмятежности, который Ада позволяла себе лишь в те редкие минуты, когда они оставались наедине, и весь остальной мир с его войнами, интригами и предательствами попросту переставал существовать. Почувствовав прикосновение к волосам, Уэно-старший прикрыл веки. Его хищный оскал заметно смягчился, трансформируясь в нечто гораздо более человеческое и трогательно уязвимое. С губ сорвался тихий, тёплый смешок, полный искреннего, ничем не замутненного удовольствия.       — Знаешь, — пробормотал он, не открывая глаз и блаженно подставляя голову под её умелые руки, — мне определенно стоит терпеть эти бесконечные, выматывающие собрания и выслушивать весь этот бред. Хотя бы ради такого финала. Ради твоей нежной заботы. Определенно, оно того стоит. Не прерывая своего медитативного занятия, брюнетка лишь хмыкнула. Её ловкие пальцы как раз завершали очередную микроскопическую косичку и уже аккуратно разделяли новую прядь. Вместо вербального ответа она легонько, почти игриво щелкнула его кончиком пальца по кончику носа — быстро, точно, словно ставила невидимую точку в конце предложения.       — Ещё бы не стоило, братец, — нежно, но с неизменной, фирменной язвительной интонацией пропела она, чуть склонив голову набок. — Учитывая, что, помимо моей заботы, ты сегодня получил ещё и редкую возможность вдоволь натешить своё раздутое эго, методично ставя на место зарвавшихся прихлебателей. Должна заметить, сочетание крайне выгодное. Просто подарок судьбы. Не вздумай привыкать. Каору снова тихо рассмеялся, и его плечи, напряженные на протяжении всего вечера, начали наконец расслабляться под мерное, убаюкивающее движение её пальцев. Повисла короткая, уютная пауза, наполненная лишь их синхронным дыханием и едва уловимым шелестом шёлка. Затем он заговорил снова, и его тон прозвучал значительно мягче, почти буднично.       — Ну а ты? Рассказывай. Как прошел твой день, Ада? Ты выглядишь... — он на мгновение приоткрыл один глаз, и его зрачок скользнул по её лицу, безошибочно фиксируя следы усталости и пережитого стресса, которые не смогли замаскировать ни тёплый душ, ни чистая одежда. — ...выглядишь так, будто в одиночку сражалась с целой армией и попутно пережила землетрясение. Весьма сильное. Что случилось? Уэно надолго замолчала. Её пальцы, мгновение назад такие уверенные и ловкие, замерли в его волосах, застыв на полусплетенной косичке. Она отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону, в тёмный угол комнаты, куда не достигал мягкий свет торшера. Она избегала встречаться с его проницательными, всё подмечающими глазами — этими красными прожекторами, которые, казалось, могли выжечь любую фальшь и обнажить истину, спрятанную на самом дне души. Тишина тянулась мучительно долго, наполняя пространство густым, почти осязаемым напряжением. Секунды неумолимо складывались в минуты. Парень не проявлял нетерпения и не подгонял её. Он лежал неподвижно, предоставляя ей возможность собраться с мыслями, и лишь его ровное, спокойное дыхание нарушало эту вязкую, застывшую паузу. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, она решилась. Слова не полились бурным потоком — они выходили из неё медленно, с ощутимым трудом, словно она выталкивала каждое из них сквозь силу, выдыхая вместе с воздухом. Её голос звучал глухо, лишенный привычных стальных и саркастичных модуляций.       — Я ходила в кафе, Као, — начала она, и её пальцы снова пришли в движение, но теперь уже чисто механически, без былой нежности, просто рассеянно перебирая его пряди. — Со своим новым знакомым. С Такемичи. Помнишь, с тем самым блондином, о котором я тебе рассказывала? Забавный плакса. И с ним была его девушка. Хината. Тачибана Хината. Она сделала короткую паузу, и уголки её губ едва заметно дрогнули в подобии тёплой, искренней улыбки — первой за весь этот долгий, мучительный день.       — Знаешь, она... она замечательная. Действительно замечательная. Тёплая, добрая, с таким чистым, светлым восприятием действительности, что это даже слегка обескураживает. Она напоминает мне солнце. Мы подружились. Представляешь? Я, Ада Уэно, завела подругу. Обычную девушку, которая не носит за поясом нож и не знает, с какой стороны браться за пистолет. Мы пили кофе, болтали о совершеннейшей ерунде — о погоде, о прочитанных книгах, о том, как она познакомилась с Такемичи. Это было... непривычно. Но приятно. Очень дико и очень приятно. Она снова умолкла на несколько мгновений, словно переживая в памяти те короткие, светлые минуты, прежде чем продолжить уже совсем другим, более сухим и напряженным тоном.       — А после мы вместе с Такемичи поехали в больницу. Навестить Кена. Я купила ему целый пакет сладостей. Такемичи, кстати, выглядел абсолютно феерически нелепо. Напялил на себя какие-то идиотские шорты и странные фиолетовые очки, искренне полагая, что это сделает его крутым. У Дракена едва швы не разошлись от гнева, когда он его увидел. Он орал на него так сильно, что я всерьёз начала опасаться за сохранность его швов и общее состояние. Ну и я, разумеется, тоже не удержалась... внесла свою скромную лепту в этот цирк. Сообщила Такемичи, что он выглядит как придурок, а не как харизматичный бандит. Её голос предательски дрогнул на последнем слове, и она снова умолкла. Косичка, которую она плела, была уже давно завершена, но пальцы всё ещё нервно, почти судорожно мяли и перебирали волосы брата. Сделав глубокий вдох и собравшись с духом, Ада перешла к самой тяжёлой части своего рассказа.       — Но затем... затем случилось то, что неизбежно случается всякий раз, когда я пытаюсь просто побыть собой, а не функцией. В палату без предупреждения зашел Манджиро. Просто появился в дверях — и всё. Я едва успела спрятаться. За тумбочку. Сидела там, скрюченная в три погибели, пока он разговаривал с Дракеном и методично поглощал мои сладости. И я... я опять едва не раскрылась. Прямо перед ним. Я не сдержалась и начала истерически, беззвучно смеяться. Меня трясло с такой силой, что эта чёртова тумбочка ходила ходуном. Майки заметил. Он стоял в одном шаге от того, чтобы заглянуть за неё и обнаружить меня. Такемичи прикрыл меня собой, буквально вжался в меня, и я думала, что задохнусь. Это было... за гранью выносимого. Её руки наконец замерли и безвольно упали на колени. Уэно опустила голову, пряча лицо за завесой всё ещё влажных после душа чёрных волос. Каору хранил молчание. Он не издал ни единого звука, не сделал ни малейшего движения, но она кожей ощущала, как трансформировался его взгляд. Даже не глядя на него, девушка знала, что он сейчас смотрит на неё — пристально, задумчиво, с тем самым тяжёлым, аналитическим выражением, за которым скрывалась напряженная работа его острого, точно скальпель, ума. Он не выносил оценок, не отпускал комментариев — он просто слушал и анализировал. И от этого молчания ей становилось одновременно и легче, и невыносимо тяжелее.       — Из-за этого... — продолжила она, и её голос упал почти до шепота, — из-за всего произошедшего я сцепилась с Кеном. После того как Манджиро ушёл и непосредственная опасность миновала. Мы поссорились, Каору. Серьёзно, по-настоящему поссорились. Он заявил мне... он сказал, что всё это — не защита и не хитрая стратегия. Что это трусость и самое натуральное предательство. Что я прячусь за спинами своих друзей, заставляя их систематически лгать вместо меня. И что когда Майки узнает правду, а он неизбежно её узнает, — для него это будет не просто шок. Это окажется ударом ножа в спину. От всех нас. От всей его семьи. Ада замолчала. Её плечи, всегда гордо и прямо расправленные, сейчас как-то безвольно поникли и поднялись вверх, словно она пыталась сделаться меньше, незаметнее, защититься от невидимого, но сокрушительного удара. Она бросила короткий, виноватый взгляд куда-то в сторону, отчаянно избегая встречаться с глазами брата. В этом беглом взгляде, столь нетипичном для неизменно уверенной в себе Ады Уэно, читалась бездна сомнений, запрятанной глубоко боли и какого-то почти детского, острого раскаяния. Сейчас она выглядела не как хладнокровный стратег и теневая глава клана, а как маленькая девочка, которую только что сурово и заслуженно отчитали за серьезный проступок. Брюнет, всё это время хранивший гробовое молчание и неподвижность каменного изваяния, наконец пошевелился. Он не стал произносить речей. Не принялся читать нотаций, соглашаться или оспаривать услышанное. Вместо этого он молча поднял руку — медленно, плавно, словно преодолевая сопротивление воды, — и заправил выбившуюся прядь её всё ещё влажных волос за ухо. Его длинные, неожиданно тёплые пальцы коснулись её виска и скулы с невесомой, почти призрачной нежностью. Затем, одним слитным, грациозным движением, он поднялся с кровати. В следующую секунду его руки легли на её плечи. Он притянул сестру к себе, заключая в объятия — крепкие, надежные, словно стальной кокон, отрезающий от всех тревог внешнего мира. Опустив подбородок на её макушку, он мгновенно ощутил мелкую, почти незаметную дрожь, сотрясавшую её тело, — тонкую, вибрирующую, как у натянутой до критического предела струны, готовой вот-вот лопнуть. Он не проронил ни звука, просто прижимал её к себе, давая возможность выдохнуть, отпустить хоть часть напряжения, позволить себе побыть слабой хотя бы минуту. Но внезапно он нахмурился. Брови сошлись на переносице, а взгляд стал предельно острым, сканирующим. Он отстранил её от себя, но не отпустил — вместо этого взял за плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки, и принялся пристально, методично осматривать. Его рубиновые глаза скользнули по её лицу, шее, рукам, словно выискивая нечто, упущенное при первом, беглом осмотре.       — Ада, — произнес он, и его голос обрел ту особую, требовательную интонацию, которая не терпела ни возражений, ни уклончивых ответов. — Ты просто ледяная. Абсолютно ледяная. Ты что, замёрзла? Когда ты в последний раз нормально ела? Ты вообще осознаёшь, какая у тебя сейчас температура? Уэно лишь слабо, почти безжизненно покачала головой. Она и сама давно перестала замечать этот внутренний холод — он стал для неё настолько привычным фоновым ощущением, что она уже не обращала на него внимания.       — Это не от голода, Каору, — тихо, почти извиняющимся тоном ответила она. — Это всё нервы. Исключительно нервы. Не бери в голову. Парень прикрыл глаза. По его лицу скользнула тень глубокой, неподдельной озабоченности — той, что он позволял себе проявлять лишь в исключительных случаях и только наедине с ней. Он ничего не ответил. Вместо этого взял её ладонь в свою. Его аристократические пальцы переплелись с её, ледяными и всё ещё слегка подрагивающими, сжимая их крепко, уверенно, но без тени боли. Это было молчаливое, непререкаемое заявление: «Я рядом. Я не отпущу».       — Идём, — произнес он коротко, без каких-либо объяснений, и решительно потянул её за собой к выходу из спальни. Девушка, застигнутая врасплох, послушно сделала первый шаг, затем второй, но почти сразу же в её голосе прорезались нотки растерянности и недоумения.       — Као? Куда мы направляемся? Что ты задумал? Уже поздно, и я... Он не ответил. Даже не обернулся. Лишь его пальцы чуть крепче, настойчивее сжали её ладонь, и он продолжил молча, целеустремленно увлекать её за собой, начисто игнорируя все вопросы и слабые попытки сопротивления. Его поступь была уверенной, чеканной. Он шагал по тёмному коридору спящего особняка, ведя её за руку, словно ребенка, и в этом его молчании, в этой непреклонной решимости было гораздо больше красноречия и силы, чем в любых, самых правильных словах. Уэно не проронил ни звука, пока вёл её сквозь лабиринты погруженного во тьму особняка. Его хватка оставалась неизменно крепкой, шаги — размеренными, а красноречивое молчание — весомее любых объяснений. Ада, всё ещё пребывающая в странном оцепенении после их тяжёлого разговора и его внезапного порыва, послушно следовала за ним, сфокусировавшись на ощущении тепла его ладони, которое, казалось, медленно, очень медленно начинало рассеивать ледяной холод, прочно сковавший её изнутри. Они спустились по широкой мраморной лестнице в холл, миновали тёмную, безмолвную кухню и через стеклянные двери вышли на задний двор. Ночной воздух, прохладный и кристально чистый, обжёг её босые ступни и заставил сделать глубокий, рефлекторный вдох, наполняя лёгкие тонким ароматом влажной после недавнего дождя земли и цветущего где-то поблизости жасмина. Она поежилась — не столько от холода, сколько от этой внезапной, отрезвляющей свежести, грубо вырвавшей её из душного, изолированного кокона спальни. Каору уверенно вёл её по вымощенной мелким гравием дорожке, мимо тёмных, причудливо подстриженных кустов и застывших, точно безмолвные стражи, садовых скульптур, пока они не достигли отдельно стоящего здания гаража. Это было просторное, современное строение с гладкими, облицованными тёмным камнем стенами и широкими автоматическими воротами, которые сейчас были плотно закрыты. Он выпустил её ладонь лишь на краткое мгновение, чтобы нажать неприметную кнопку на панели у входа. Раздался тихий, утробный гул механизма, и тяжёлая металлическая дверь плавно, почти беззвучно поползла вверх, открывая взгляду безупречно организованное внутреннее пространство гаража. Ада перешагнула порог и замерла, оглядываясь по сторонам с тем особым, оценивающим вниманием, с каким всегда изучала незнакомые пространства. Гараж оказался значительно просторнее, чем можно было предположить, глядя на него снаружи, — настоящий ангар, залитый мягким, рассеянным сиянием длинных люминесцентных ламп, вмонтированных в подвесной потолок. Полированный бетонный пол сверкал столь безупречно, что в него можно было смотреться, точно в зеркало, и каждый шаг босых ступней эхом отдавался в этой стерильной, почти музейной тишине. У дальней стены, занимая почетное центральное место, возвышался предмет гордости брата — его любимый Kawasaki Ninja H2, агрессивный и хищный, переливающийся чёрным глянцем и ослепительным блеском хромированных деталей. Рядом, точно верный страж, примостился роскошный чёрный Maserati Quattroporte, чьи лакированные бока тускло мерцали в искусственном освещении. Однако взгляд девушки, скользнув по этим привычным, давно знакомым машинам, внезапно зацепился за нечто, стоящее чуть поодаль, в глубокой тени, словно намеренно затаившееся в ожидании своего часа. Это был ещё один мотоцикл. Она медленно, будто завороженная, сделала несколько шагов в его направлении, и дыхание перехватило от открывшегося зрелища. Он был роскошен. Абсолютно, вызывающе, захватывающе дух роскошен. Тёмно-красный, глубокий, почти винный оттенок корпуса дополняли изящные, струящиеся чёрные вкрапления, расходящиеся по обтекаемому корпусу подобно прожилкам на драгоценном мраморе. Его формы сочетали в себе агрессию и элегантность — каждая линия, каждый аэродинамический изгиб кричали о мощи, скорости и безупречном, штучном дизайне. Это был не просто аппарат — это являлось произведением искусства, застывшей в металле и карбоне поэмой. А прямо на бензобаке, переливаясь и искрясь в свете ламп, красовался огромный, пышный подарочный бант из розового атласа. Контраст между брутальной, хищной красотой машины и этим нежным, почти девчачьим украшением оказался настолько ошеломляющим и трогательным, что у Ады мгновенно перехватило горло. Она остановилась как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от представшего великолепия. Её глаза, всё ещё покрасневшие от пережитого напряжения и подступивших слёз, расширились, жадно впитывая каждую деталь. Затем она медленно, словно в полусне, обернулась к Каору, и в её взгляде застыл немой вопрос, смешанный с таким неподдельным, почти детским изумлением, какого он не наблюдал у сестры уже очень давно. Каору стоял в нескольких шагах позади, небрежно прислонившись плечом к капоту своего автомобиля. Он смотрел на неё — и улыбался. Это была та самая, редкая улыбка, предназначенная исключительно для неё: тёплая, немного усталая, но исполненная такого глубокого, всеобъемлющего обожания, что она согревала лучше любого кашемирового пледа. Он молча кивнул в сторону байка, и в этом коротком, скупом жесте оказалось заключено больше смысла, чем в иных пространных речах.       — Вообще-то, — произнес он наконец, и его бархатный, глубокий голос эхом разнесся по просторному помещению, — я планировал преподнести его тебе на день рождения. Хотел устроить сюрприз. Торжественно вручить, с шампанским, фейерверками и прочей помпой, как полагается в таких случаях. Но... — он выдержал короткую, многозначительную паузу, и его алые глаза, в которых плясали золотистые искры, встретились с её, — ...смотреть, как ты грустишь, выше моих сил, Ада. Я не мог ждать ещё несколько месяцев. Просто не мог. Поэтому считай это внеплановым, экстренным подарком. В честь твоей несгибаемой стойкости и моего полного, окончательного банкротства в роли строгого старшего брата. Ада почувствовала, как к горлу подступает тугой, обжигающий ком. Все фразы, что она могла бы произнести — язвительные, благодарные, восхищенные, — застряли где-то на полпути, не в силах пробиться сквозь эту внезапную, захлестнувшую её волну эмоций. Она не заплакала, — но глаза предательски защипало, а в груди разлилось столь щемящее, острое чувство, что ей почудилось, будто её сердце, это ледяное, покрытое шрамами сердце, сейчас разорвется от переполнявшей его нежности и благодарности. Медленно, словно всё ещё не веря в реальность происходящего, она приблизилась к брату и, не проронив ни звука, прижалась к нему всем телом. Лоб уткнулся в его плечо, руки обвились вокруг торса, а пальцы вцепились в ткань рубашки с такой отчаянной силой, словно она боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, окажется лишь миражом, порожденным её измученным сознанием. Каору тихо, бархатисто хохотнул, и его грудная клетка завибрировала под её щекой. Он обнял её в ответ — крепко, надежно, всем своим существом, — и принялся слегка покачивать из стороны в сторону: успокаивающе, убаюкивающе, точно укачивал расстроенного ребёнка. Его подбородок снова лёг на её макушку, и он заговорил — негромко, задумчиво, словно размышляя вслух и не требуя ответа.       — Знаешь, по-хорошему, мой долг — оберегать тебя от всего на свете. В том числе и от опасности, которую представляют собой эти чёртовы байки. Ты — наследница клана, моя младшая сестра, и каждая клеточка моего существа требует запереть тебя в самой высокой башне, окружив тройным кольцом охраны. Но я также отчетливо понимаю, что это невозможно. И, что важнее, — неправильно. Ты не птица в клетке, Ада, и никогда ею не была. Я просто не в состоянии постоянно возить тебя повсюду, исполняя роль личного шофера, как бы мне этого ни хотелось. Доверять таксистам — откровенно паршивая идея, ты и сама прекрасно это осознаешь. А дёргать нашего водителя по каждому пустяку, когда тебе вздумается прокатиться до кафе или до больницы, — тоже не выход. Тебе необходима свобода. Свобода передвижения и свобода быть собой. А этот байк... — он слегка отстранился, чтобы кивнуть в сторону тёмно-красного чуда, — ...это мой способ дать тебе эту свободу. Даже если это означает, что я буду сходить с ума от беспокойства всякий раз, когда ты выезжаешь за ворота. Брюнетка шмыгнула носом. Звук вышел тихим, почти неслышным, и абсолютно не вязался с образом ледяной принцессы Уэно. Не отрываясь от груди брата, она подняла на него глаза — снизу вверх, влажные и блестящие, — и в этом взгляде сквозило нечто до боли трогательное, беззащитное, почти детское. Она смотрела на него как котёнок, которого только что подобрали с холодной улицы, отогрели, накормили и который всё ещё не мог до конца поверить в свалившееся на него счастье.       — Као, — прошептала она, и голос её предательски дрогнул. — Я... я не умею им управлять. Никогда в жизни не сидела за рулём мотоцикла. Я даже не знаю, с какой стороны к нему подходить. Он посмотрел на неё сверху вниз, и его тёплая улыбка стала ещё шире. Подняв руку, он ласково, по-отечески потрепал сестру по макушке, взлохмачивая и без того растрепанные после ванны пряди. В его алых глазах светилось столько непоколебимой уверенности и гордости за неё, что это чувство, казалось, передалось ей через одно лишь прикосновение.       — Я научу тебя, — произнес он просто, без тени сомнения. — Лично. Выберем день, сядем и отправимся куда-нибудь за город, на пустынную трассу, где нет ни единой души. Я покажу тебе каждую кнопку, каждый рычаг, объясню, как чувствовать баланс, как правильно входить в повороты, как слушать дыхание двигателя. Ты освоишь это, Ада. Я абсолютно в тебе уверен. Ты — самая умная и способная девушка из всех, кого я знаю, а знаю я, поверь, многих. Если уж ты смогла в совершенстве овладеть боевыми искусствами, стратегическим планированием и искусством переговоров, то какой-то мотоцикл для тебя — просто детская игрушка. Освоишь в два счёта. И вот тогда я буду спокоен... ну, относительно спокоен, зная, что ты способна добраться куда угодно самостоятельно и на самой быстрой, самой надежной машине из всех, что только можно достать. Ада отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и на её лице — бледном, изможденном, всё еще хранящем тени пережитого кошмара — расцвела улыбка. Это была не та холодная, ироничная усмешка, которую она дарила врагам, и не та сдержанная, вежливая полуулыбка для союзников. Нет, эта улыбка являлась совершенно иной — яркой, открытой, почти детской в своей чистоте и незамутненной радости. Так улыбаются дети, получая долгожданный подарок, о котором грезили годами. Её тёмно-красные глаза, всё еще слегка блестящие от непролитых слез, засияли тем самым теплым, искрящимся светом, который Каору видел лишь в редчайшие моменты их общей жизни.       — А если я кого-нибудь задавлю? — поинтересовалась она, и в её голосе зазвенел тот самый озорной, поддразнивающий тон, что когда-то был неотъемлемой частью их детских игр, пока жизнь не заставила их обоих повзрослеть слишком рано. Каору даже не моргнул. Его лицо, всего мгновение назад хранившее тёплое, братское выражение, мгновенно преобразилось. Губы растянулись в ехидной, почти плотоядной усмешке — той самой, от которой у подчиненных и врагов холодело в груди. Он не отводил взгляда от её глаз, и в алых зрачках заплясали насмешливые, поистине дьявольские искры. Выдержав короткую, но многозначительную паузу, он протянул с той особой, ленивой интонацией, что была свойственна ему в моменты наивысшего самодовольства:       — Ада, душа моя, — промурлыкал он, и каждое слово оказалось пропитано такой вселенской, насмешливой надменностью, что ей немедленно захотелось отвесить ему подзатыльник, — ты сейчас серьёзно? Это вообще не проблема. Ни малейшей. У нас имеются ресурсы, связи и целая команда юристов, способных отмазать от всего, вплоть до непредумышленного убийства. А если и это не сработает — у нас есть подвал. Глубокий и звукоизолированный. И пара абсолютно преданных людей с лопатами. Так что дави на здоровье, сестрёнка. Ада звонко, заливисто рассмеялась. Это был настоящий, живой смех — не тот истеричный, сдавленный хохот, что душил её за тумбочкой в больничной палате, а искренний, переливчатый, идущий откуда-то из самого сердца. Впервые за этот бесконечный, выматывающий день она смеялась по-настоящему, и этот смех, точно живительный бальзам, смывал с неё остатки напряжения, страха и горечи. Она снова уткнулась лбом в его плечо, пряча лицо и всё еще вздрагивая от смеха, и сделала глубокий вдох. Запах. Такой знакомый, такой родной, что от него неизменно щемило в груди. Смесь свежей, прохладной мяты и едва уловимого, пряного аромата дорогих сигарет, которые он курил в минуты особой задумчивости. Аромат её брата. Запах дома. Запах абсолютной безопасности. Она прижалась к нему ещё крепче, ощущая, как последние остатки ледяного холода, сковавшего душу после тяжелого разговора с Дракеном, окончательно тают под натиском этого всепоглощающего тепла.       — Ну всё, всё, — проворчал парень, но в его голосе не сквозило ни капли настоящего недовольства — лишь тёплая, ленивая насмешка. Он аккуратно, но настойчиво отстранил её от себя, удерживая на расстоянии вытянутых рук. — Я сейчас поплыву. Честное слово. Прекрати меня сжимать с такой нечеловеческой силой, иначе я прилипну к тебе как банный лист. И тогда тебе придется терпеть мою компанию до конца ночи. Представляешь масштаб катастрофы? Я стану ходить за тобой по пятам, отпускать самые дурацкие шуточки, просить «подай-принеси» и, возможно, даже заставлю смотреть со мной какой-нибудь идиотский боевик девяностых, вслух комментируя каждую сцену. Ты к такому испытанию не готова, поверь моему богатому опыту. Уэно хмыкнула, и её губы снова дрогнули в улыбке — на этот раз более привычной, язвительной, но всё ещё пронизанной нежностью. Она аккуратно высвободилась из его хватки и, поправляя съехавшую на бок футболку, произнесла с той самой ласковой язвительностью, которую он так ценил:       — Банный лист? Серьёзно, Каору? Ты себя катастрофически недооцениваешь. С твоей-то харизмой и феноменальной навязчивостью ты скорее напоминаешь дорогой, эксклюзивный японский лаковый комод. Тяжёлый, пафосный и абсолютно нефункциональный. Только место занимаешь, но выбросить рука не поднимается — всё-таки ценный артефакт. Каору издал короткий, лающий смешок, и его глаза восхищенно сверкнули. О да, она вернулась. Его сестра, его маленькая язва, снова была в строю.       — Комод, значит, — протянул он, покачивая головой с видом глубочайшего, оскорбленного достоинства, хотя улыбка всё равно упрямо расползалась по его лицу. — Жестоко, Ада. Очень жестоко. Но я запомню этот выпад и непременно учту на будущее. А пока... — он сделал паузу, бросив многозначительный взгляд в сторону тёмно-красного мотоцикла, всё ещё украшенного нелепым розовым бантом, — ...что скажешь насчёт завтрашнего дня? У меня, представь себе, заслуженные выходные. Никаких собраний, никаких Канэко, никаких звонков. Абсолютно чистый день. Поэтому предлагаю не откладывать дело в долгий ящик и немедленно приступить к твоему обучению. Отправимся на ту самую пустую трассу за городом, помнишь? Ту, что тянется вдоль заброшенного аэродрома. Идеальное покрытие, ни единой живой души на много километров вокруг. Лучшее место, чтобы ты впервые села за руль и... — он снова хищно, предвкушающе улыбнулся, — ...попыталась никого не задавить. Брюнетка ответила ему взаимностью — не просто словами, а всем своим существом. Её глаза, всё ещё влажные и блестящие, светились тем особым, глубоким тёплом, которое она никогда не растрачивала на посторонних.       — Я с радостью покатаюсь с тобой, Као, — произнесла она, и её голос, обычно такой колкий и сдержанный, сейчас звучал мягко, почти интимно. — Честно говоря, я очень соскучилась по нашим с тобой времяпрепровождениям. По тем моментам, когда мы могли позволить себе быть просто братом и сестрой, а не главами клана, решающими судьбы десятков людей. Помнишь, как раньше? Когда мы могли сорваться куда-то спонтанно, без причины, без охраны, без этого вечного, давящего груза ответственности на плечах? Я скучаю по тому времени, Каору. Очень скучаю. Он выслушал её, и его лицо, только что хранившее ехидное, насмешливое выражение, заметно смягчилось. Хищный оскал уступил место нежной, почти трепетной улыбке — той самой, редкой, предназначенной исключительно для неё. Каору уже открыл рот, чтобы ответить — наверняка какой-нибудь тёплой, душевной фразой, которая согрела бы её сердце ещё больше, — но в этот самый момент тишину гаража разорвала внезапная, пронзительная трель телефонного звонка. Мелодия была стандартной, заводской — резкой и требовательной, словно сам аппарат возмущался тем, что его потревожили в столь поздний час. Парень замер на полуслове, его брови едва заметно дрогнули, и он, не выпуская Аду из поля зрения, полез в карман брюк. Извлек оттуда тонкий, явно последней модели смартфон в матовом чёрном корпусе и бросил быстрый, оценивающий взгляд на засветившийся дисплей. Ада, всё еще стоявшая вплотную к нему, из чистого, почти детского любопытства вытянула шею и скосила глаза, пытаясь разглядеть, кто же осмелился прервать их идиллию в такое время. Экран ярко светился в полумраке гаража, и на нём отчетливо высветилось имя. Женское. Незнакомое. «Юкико». Или «Юкино»? Она не успела разобрать до конца, но и этого оказалось достаточно. Какой-то нежный, томный набор слогов, от которого у неё почему-то мгновенно свело скулы. Уэно почувствовала, как что-то внутри неё резко дёрнулось. Не просто дернулось — скрутилось в тугой, обжигающий узел где-то в районе солнечного сплетения. Это было совершенно иррациональное, не поддающееся логике, животное чувство, которое она никак не могла классифицировать. Её глаз предательски дёрнулся — мелкий, почти незаметный тик, всегда выдававший крайнюю степень внутреннего напряжения. Ревность? Нет, это слово являлось слишком мелким и пошлым для того, что она испытывала. Скорее — глубинное, первобытное чувство собственничества, яростное возмущение самим фактом того, что кто-то посмел вторгнуться в их с братом общее пространство. Кто эта женщина? По какой причине она звонит в столь неурочный час? И отчего Каору, вместо того чтобы просто сбросить вызов и продолжить разговор с ней, смотрит на экран с тем самым, трудно поддающимся расшифровке выражением лица? Она исподлобья, тяжёлым, сканирующим взглядом уставилась на брата. В её рубиновых глазах, только что сиявших теплом и благодарностью, сейчас разгорался холодный, крайне подозрительный огонёк. Но Каору, казалось, совершенно не замечал этой внезапной перемены. Он был полностью поглощён телефоном. Большой палец скользнул по экрану, принимая вызов, и он поднёс трубку к уху.       — Да? — произнес он коротко, и его голос прозвучал ровно, нейтрально, без каких-либо особых эмоций. Однако он не отстранился. Не отошёл в сторону, чтобы поговорить без свидетелей. Напротив — остался стоять рядом с Адой, и его свободная рука, та самая, которой он только что трепал её по макушке, снова потянулась к её волосам. Длинные, чуткие пальцы погрузились в мягкие пряди, и он принялся рассеянно, задумчиво перебирать их, накручивая на фаланги, распуская и снова накручивая. Жест этот был машинальным, почти медитативным — так прикасаются к любимой вещи, которая успокаивает и помогает сосредоточиться. Его кровавые глаза, всё ещё устремленные на неё, приобрели задумчивое, отстраненное выражение, словно он слушал собеседника, но мысли его при этом витали где-то далеко. Ада замерла, стараясь не шевелиться, и обратилась в слух. Самих слов она разобрать не могла — голос в трубке звучал слишком тихо и приглушенно, — но отчетливо уловила его тон. Мягкий. Тонкий. Нарочито растянутый, точно патока, льющаяся с серебряной ложки. Каждое слово, каждый слог были неестественно, вычурно удлинены, как будто говорившая специально растягивала гласные, чтобы звучать более томно, более женственно, более... соблазнительно. Это был голос женщины, которая прекрасно осознавала свою привлекательность и умело, почти манипулятивно пользовалась ею. Уэно скривилась. Её лицо исказила гримаса глубочайшего, почти брезгливого отвращения.       «Господи, — пронеслось у неё в голове, и мысль эта оказалась пропитана концентрированным ядом, — ну зачем она так выдавливает из себя звуки? Это же звучит не соблазнительно, а так, будто у неё тяжелейший приступ астмы, осложненный хроническим насморком. Или будто она случайно проглотила флейту и теперь мучительно пытается извлечь из себя хотя бы одну нормальную ноту. Кто вообще обучает этих женщин подобной манере общения?» Она продолжала стоять, замерев и не сводя с Каору исподлобного, прожигающего взгляда, пока её брат, абсолютно не подозревая о буре, бушующей в душе сестры, слушал этот приторный, тягучий голос и рассеянно наматывал на палец прядь её чёрных волос. Брюнет внезапно замер. Его пальцы, только что нежно скользившие сквозь волосы, остановились на полпути, застыв в воздухе. Ада мгновенно ощутила, как напряглось его тело — буквально за одно мгновение из расслабленного, почти вальяжного он превратился в окаменевшую статую. Брови резко сошлись на переносице, образуя глубокую, суровую складку, а челюсти сжались с такой силой, что на скулах отчетливо проступили желваки.       — В этом нет необходимости, — отрезал он в трубку, и его тон, только что остававшийся мягким и нейтральным, стал холодным, отрывистым, почти металлическим. — Вам необязательно приезжать сюда сейчас. Уже очень поздно. Вы можете передать эту папку в другой рабочий день. В любой. Например, завтра, в офисе, в установленные приёмные часы. Я абсолютно уверен, что её содержимое превосходно перенесёт ночь в вашем сейфе и нисколько не потеряет своей актуальности до завтрашнего утра. В трубке снова зазвучал этот приторный, тягучий голос. На сей раз он звучал ещё более вкрадчиво, ещё более настойчиво, с отчетливыми нотками какого-то капризного, наигранного упрямства. Женщина что-то щебетала — быстро, уверенно, явно пытаясь переубедить его и во что бы то ни стало настоять на своем. Уэно по-прежнему не могла разобрать слов, но тон был ей до боли знаком. Так разговаривали те, кто привык всегда получать желаемое. Те, кто не понимал значения короткого слова «нет». Ада сжала кулак. Её пальцы, всё ещё хранящие прохладу ночного воздуха, сомкнулись с такой силой, что ногти глубоко впились в ладонь, оставляя на бледной коже отчетливые красные полумесяцы. На её лице расцвела нервная, перекошенная улыбка — та самая, что появлялась у неё в моменты, когда она из последних сил пыталась сдержать рвущийся наружу поток ядовитого сарказма или откровенной агрессии.       «Да что она вообще себе позволяет? — пронеслось в голове, и мысль эта была острой, точно бритва, и обжигающей, словно лава. — Эта женщина собралась ехать к моему брату в такой час? Сейчас? Глубокой ночью? Только для того, чтобы отдать какую-то дурацкую папку? Это же откровенный бред. Это настолько прозрачный, настолько топорный предлог, что меня сейчас стошнит от этого вопиющего лицемерия. Неужели она всерьёз полагает, что Као купится на столь дешёвую уловку? Неужели считает его настолько глупым? Или настолько падким на её... её... на всё вот это?» Каору тем временем тяжело, почти обреченно вздохнул. Его грудная клетка поднялась и опустилась в глубоком, полном раздражения вдохе. Он закатил глаза к потолку — этот жест Ада знала слишком хорошо. Так он делал всегда, когда его личные границы грубо и бесцеремонно нарушали, а поделать с этим он ровным счётом ничего не мог. Когда ситуация требовала от него дипломатичности и соблюдения политеса, хотя каждая клеточка его существа жаждала послать собеседника прямиком в бездну. Это было выражение загнанного в угол хищника, который не имеет права укусить, потому что правила игры этого не позволяют. Его челюсти сжались снова, на этот раз ещё сильнее, так, что девушка услышала тихий, едва уловимый скрежет зубов.       — Ладно, — отрезал он наконец, и в этом единственном слове сконцентрировалась вся его глубокая, вселенская усталость и плохо скрываемое отвращение. — Я вас понял. Он резко, почти грубо ткнул пальцем в экран, сбрасывая вызов, и убрал телефон обратно в карман. В гараже снова воцарилась тишина. Но это была уже не та уютная, наполненная теплом и взаимопониманием тишина, что царила здесь всего минуту назад. Теперь воздух оказался наэлектризован до предела, пропитан напряжением и каким-то невысказанным, тяжёлым вопросом, повисшим между ними. Ада не шевелилась. Она стояла всё в той же позе, замерев, точно хищник перед решающим прыжком, и смотрела на брата в упор. Её глаза — алые, пылающие — были широко распахнуты и не мигали. В них читалось всё разом: и подавленная ярость, и собственническое негодование, и глубокая, почти детская обида, и что-то ещё, что она сама не могла до конца идентифицировать. Её нервная, перекошенная улыбка всё ещё держалась на губах, придавая лицу почти жутковатое выражение.       — Кто... — прошептала она, и её голос, тихий и шипящий, точно у рассерженной змеи, разрезал тишину гаража, — ...кто это был? Уэно-старший, всё ещё пребывающий в лёгком раздражении от неприятного диалога, перевёл взгляд на сестру. Его брови, только что сурово сведенные на переносице, недоуменно поползли вверх. Он несколько раз удивленно похлопал глазами — этот жест был настолько искренним и по-детски непонимающим, что на мгновение напомнил Аде того Каору, которого она знала в далеком детстве, до всех этих войн, смертей и политических интриг. Он очевидно не ожидал от неё подобного тона и решительно не мог взять в толк причину её внезапной, столь явной враждебности. Склонив голову набок, он принялся изучать её напряженное, искаженное нервной улыбкой лицо, а затем ответил — просто, без малейшей задней мысли, всё еще не осознавая, в какую бурю он только что угодил:       — А, это? Это была наследница Накамура. Из клана Накамура. Мы тесно взаимодействовали с ними на сегодняшнем собрании, они оказались одними из тех, кто безоговорочно поддержал нашу позицию в конфликте с Канэко. Весьма влиятельный союзник, надо признать. А эта девушка... как же её... ах, точно. Юкико. Юкико Накамура. Она присутствовала на встрече вместе со своим отцом, и у неё осталась некая папка с документами по итогам переговоров. Говорит, там содержатся важные цифры и отчёты, которые необходимо передать лично в руки. Вот она и решила... проявить инициативу и привезти их прямо сейчас. Я пытался её отговорить, но ты сама слышала — она весьма и весьма настойчивая особа. Ада продолжала сверлить его взглядом. Её неестественно широкая, застывшая улыбка ни на секунду не дрогнула — напротив, она стала ещё шире, ещё более пугающей в своей неподвижности, напоминая оскал фарфоровой куклы, окончательно потерявшей рассудок.       — Каору, милый мой, — протянула она, и её голос, тихий и обволакивающий, оказался пропитан той самой опасной, ядовитой сладостью, которая никогда не предвещала ничего хорошего. — Ты ведь осознаешь, что нравишься ей? Как мужчина. В самом что ни на есть прямом, плотском, романтическом смысле этого слова. Брюнет, который уже собирался было снова подойти к своему мотоциклу и проверить что-то в настройках, замер на полпути. Он медленно, очень медленно развернулся к сестре, и на его лице отразилось искреннее, неподдельное изумление. Брови взметнулись вверх, а глаза — эти проницательные, всегда всё анализирующие рубиновые глаза — на мгновение сделались почти по-детски удивленными. Он очевидно не ожидал подобного заявления. Более того, он, кажется, даже не рассматривал сложившуюся ситуацию под таким углом.       — В смысле — нравлюсь? — переспросил он, и в его интонации прозвучало столь неподдельное недоумение, что Аде захотелось одновременно и рассмеяться в голос, и дать ему подзатыльник. — С чего ты вообще это взяла? Она просто желает передать документы. Да, возможно, она проявляет излишнюю настойчивость и не очень хорошо воспринимает слово «нет», но это, скорее, свидетельствует о пробелах в её воспитании, а не о какой-то там... романтической заинтересованности. Ты делаешь поспешные, ничем не обоснованные выводы, Ада. Девушка закатила глаза. Не просто закатила — она сделала это с таким преувеличенным, театральным выражением лица, словно взывала к небесам в поисках поддержки и свидетельства абсолютной, непроходимой мужской глупости.       «Господи боже мой, — пронеслось у неё в голове, и мысль эта оказалась исполнена глубочайшего, почти философского разочарования. — Все мужчины одинаковы. Абсолютно все. Даже мой гениальный, проницательный, всё на свете просчитывающий на десять ходов вперёд брат — и тот слеп как новорожденный крот, когда дело касается элементарных женских уловок. Эта девица буквально вешается ему на шею, использует самый топорный, самый очевидный предлог из всех возможных, чтобы примчаться к нему домой посреди ночи, а он искренне, без тени сомнения верит, что ей просто "не терпится передать документы". Документы! В полночь! Исключительно лично в руки! Какая, к дьяволу, вопиющая, непробиваемая наивность!»       — Ах, ну да, конечно, — произнесла она вслух, и её голос сочился густым, концентрированным сарказмом. — Просто документы. В половине двенадцатого ночи. Которые непременно нужно отдать лично в руки, хотя их преспокойно можно было бы отсканировать и переслать по электронной почте. Или отправить с курьером. Или привезти завтра утром в офис, в рабочее время. Но нет, ей жизненно необходимо проделать всё это прямо сейчас, под покровом темноты, исключительно из чувства гипертрофированного служебного долга. Каору, я тебя умоляю. Если бы она ещё и папку с документами «случайно» забыла дома, а приехала в вечернем платье с декольте до самого пупа, ты бы, наверное, и это списал на её патологическую рассеянность и крайне чудаковатый, экстравагантный вкус в одежде. Она раздраженно отмахнулась, давая понять, что тема закрыта и она не намерена более тратить время на обсуждение столь очевидных вещей.       — Ладно, проехали, — отрезала она уже сухим, деловым тоном. — Когда она приедет?       — Через пять минут, — ответил парень, всё ещё глядя на неё с лёгким недоумением и, кажется, продолжая прокручивать в голове её слова. — Сообщила, что уже выехала и находится практически у нашего дома. Была где-то в нашем районе, когда набирала. Так что... да, буквально с минуты на минуту будет здесь. Ада задумчиво кивнула. Её взгляд на мгновение остекленел, устремившись в некую отдаленную точку пространства, — верный признак того, что в её голове сейчас выстраивается сложная, многоходовая комбинация. Затем, абсолютно незаметно для брата, уголки её губ дрогнули в странной, едва уловимой усмешке. Это была не та нервная, перекошенная гримаса, что искажала черты несколькими минутами ранее, и не та тёплая, сияющая улыбка, которую она дарила Каору. Нет, в этом выражении сквозило нечто совершенно иное — хищное, предвкушающее, почти инфернальное, промелькнувшее на лице лишь на краткую долю секунды, точно вспышка молнии. Пальцы, свободно опущенные вниз, рассеянно теребили завязку на чёрных шелковых шортах, накручивая тонкий шнурок на указательный палец и снова отпуская. Сам по себе жест не содержал ничего примечательного — чисто машинальная моторика, — однако в сочетании с этой мимолетной, загадочной ухмылкой он приобретал почти зловещий оттенок. Уэно-старший, всё ещё переваривающий информацию о «романтической заинтересованности» Юкико Накамуры, не заметил этого микровыражения. Но уже в следующее мгновение девушка вновь засияла. Её лицо преобразилось разительно, словно кто-то щёлкнул невидимым выключателем, и от мрачной, хищной ауры не осталось ни следа. Теперь перед ним снова стояла та самая Ада — тёплая, любящая сестра, чьи глаза лучились искренним, почти детским энтузиазмом. Она резко, порывисто схватила брюнета за руку и, не давая ему опомниться, потащила за собой. Босые ступни зашлепали по полированному бетону гаража, а затем — по гравиевой дорожке, ведущей обратно к особняку, и двигалась она при этом почти вприпрыжку, с той лёгкой, пружинистой грацией, что была свойственна ей исключительно в моменты наивысшего душевного подъема.       — Пойдём! — воскликнула она, и голос её зазвенел от нетерпения. — Скорее, пока эта твоя «наследница» не нагрянула! У меня тоже найдется для тебя подарок! Правда, он куда скромнее твоего сногсшибательного байка, так что даже не пытайся проводить параллели. Но я гарантирую, что он вкусный. Невероятно, божественно вкусный! Она протащила его сквозь стеклянные двери, через погруженный во тьму холл и решительно втолкнула на кухню. Здесь царил всё тот же полумрак; лишь тусклое сияние уличных фонарей просачивалось сквозь панорамные окна, отбрасывая на мраморные столешницы длинные, причудливые тени. Ада выпустила ладонь брата и, действуя с проворством, абсолютно не свойственным человеку, который ещё полчаса назад пребывал в глубочайшей апатии, метнулась к холодильнику. Распахнув тяжёлую дверцу, она извлекла оттуда тот самый перламутровый пакет, с которым вернулась из кафе, — с атласными ленточками и тисненым логотипом дорогого кафе. Торжественно, словно преподнося королевские регалии, она водрузила пакет на кухонный островок прямо перед всё ещё ничего не понимающим Каору. Затем отступила на шаг, скрестила руки на груди и замерла в ожидании, наблюдая за его реакцией с тёплой, чуть насмешливой полуулыбкой. Уэно, всё ещё пребывая в лёгком удивлении от столь стремительной перемены в её настроении, медленно, почти с опаской развязал атласные ленты и заглянул внутрь. Его красные глаза, всё ещё хранящие отблески пламени, изумленно расширились. Один за другим он принялся извлекать на свет содержимое: стильные контейнеры из матового пластика, в которых, точно драгоценные украшения, покоились аккуратно уложенные блинчики с какой-то соблазнительной начинкой; увесистый кусок нежнейшего чизкейка с ягодным топпингом; два идеальных, золотистых круассана; и целая россыпь разноцветных макарунов, переливающихся всеми оттенками радуги. Последним он достал изящный высокий стакан с плотно закрытой крышкой, в котором ещё плескался, источая божественный аромат, карамельный латте. Парень взирал на всё это великолепие, разложенное перед ним на холодном мраморе, и на его лице медленно, словно рассвет над горами, расцветала та самая нежная, трепетная улыбка. Из груди его вырвался тихий, почти неслышный смешок, исполненный такого чистого, незамутненного счастья, что Ада снова ощутила предательское жжение в глазах. Он поднялся из-за стола, обошел кухонный островок и, приблизившись к ней вплотную, одной рукой крепко, по-медвежьи обнял за плечи, притягивая к себе. Губы легко, почти невесомо коснулись её виска.       — Принцесса, — пробормотал он, и голос его, прозвучавший глухо, был наполнен всей глубиной его благодарности и привязанности, — что бы я вообще без тебя делал? Без моей предусмотрительной, заботливой, самой лучшей в этом мире сестрёнки? Ты даже представить себе не можешь, насколько я голоден. Эти бесконечные собрания высасывают все соки, а шавки Канэко даже не додумались предложить нормальный ужин. Ты — моё спасение. Честное слово. Их семейную идиллию, этот хрупкий, тёплый пузырек уюта посреди холодной ночи, разорвал резкий, пронзительный дверной звонок. Мелодия эхом разнеслась по пустому холлу, отражаясь от мраморных стен и высоких сводчатых потолков, мгновенно разрушая всю магию момента. Каору с явной неохотой отстранился. Его ладонь, всё ещё покоившаяся на её плече, скользнула вверх, к затылку, и он ещё раз — коротко, но с какой-то особенной, щемящей теплотой — поцеловал сестру в макушку, вдохнув аромат её всё ещё влажных локонов.       — Ну всё, мой маленький лаковый комод, — прошептал он с улыбкой, и в его интонации проскользнула лёгкая, едва уловимая грусть от осознания, что их время наедине безвозвратно истекло. — Пора идти открывать двери нашей гостье. Постарайся не съесть её с порога. Хотя бы в прихожей. Дождись, пока она переступит порог гостиной, — там ковёр гораздо легче поддается чистке. Ада ничего не ответила. Она лишь прикрыла веки, и длинные ресницы на мгновение скрыли бушующую в алых зрачках бурю.       «Эта особа уже выводит меня из себя, — пронеслось у неё в голове, и мысль эта оказалась холодной, острой и начисто лишенной какой бы то ни было рациональной основы. — Она раздражает меня одним лишь фактом своего существования. Я даже не видела её ни разу, не слышала её голоса вживую, а она уже действует на нервы просто своим намерением приблизиться к моему брату. Это иррационально. Это незрело. Но, чёрт подери, это чистейшая правда». Она глубоко вдохнула, беря эмоции под контроль, и, распахнув глаза, невесомо, почти бесшумно заскользила следом за братом. Пока парень пересекал холл, направляясь к массивной парадной двери, брюнетка не пошла за ним след в след. Вместо этого она остановилась в проёме, ведущем из холла в гостиную, и прислонилась плечом к резному деревянному косяку. Поза её была нарочито расслабленной, почти вальяжной. Босые ступни упирались в прохладный мрамор пола, одна нога слегка согнута в колене. Руки скрещены на груди, отчего белая футболка с алой камелией натянулась, рельефно подчеркивая линию плеч и тонкую талию. Её лицо оставалось бесстрастным, точно гипсовая маска, но в глубине зрачков притаился тот самый опасный, изучающий огонёк, который не сулил ничего доброго объекту её пристального наблюдения. Каору тем временем приблизился к двери. Он бросил короткий, почти незаметный взгляд через плечо, встретился с её непроницаемым взглядом, хмыкнул чему-то своему и отпер замок. Тяжёлая створка из тёмного дерева плавно, с тихим, солидным скрипом отворилась, впуская в дом поток прохладного ночного воздуха и серебристого света уличных фонарей. На пороге стояла Юкико Накамура. Уэно, оставаясь в глубокой тени дверного проема, приподняла брови. Её взгляд — холодный, препарирующий, лишенный какой-либо эмоциональной окраски — неторопливо, с почти хирургической методичностью прошелся по фигуре гостьи сверху вниз. А затем ещё раз. И ещё. Она с колоссальным трудом подавила рвущийся наружу смех — не весёлый, а сардонический, пропитанный злорадным удовлетворением. Она оказалась права. Абсолютно, стопроцентно, убийственно права. Юкико Накамура была облачена в вечернее платье. Не в деловой костюм, не в повседневный кэжуал, не в пресловутое «я просто забежала передать документы по пути». Нет. На ней красовалось роскошное, явно дизайнерское платье цвета тёмного, переливающегося сапфира. Ткань — струящийся, тяжёлый шёлк — облегала фигуру, точно вторая кожа, подчеркивая высокую грудь, тонкую талию и крутой изгиб бёдер. Декольте оказалось глубоким — настолько, что балансировало на самой грани фривольности, открывая взору безупречную, фарфорово-бледную кожу и соблазнительную впадинку. Подол доходил до середины икры, а сбоку шёл дерзкий, высокий разрез, обнажавший стройную ногу, обутую в изящную, усыпанную стразами туфельку на высокой шпильке. Её волосы — длинные, густые, цвета воронова крыла — были уложены в сложную, явно салонную прическу: крупные, голливудские локоны волнами спадали на одно плечо, а с другой стороны пряди были сколоты изящной заколкой, сверкающей бриллиантовой россыпью. Лицо её было красивым — этого девушка не могла отрицать даже при всей своей предубежденности. Классические, точёные черты, высокие скулы, аккуратный, чуть вздернутый нос. Глаза — большие, миндалевидные, темно-карего, почти чёрного оттенка, искусно подведенные так, чтобы взгляд казался томным и загадочным. Полные, четко очерченные губы покрывала темная, вишневая помада, влажно блестевшая в свете фонарей. Довершал композицию легкий, но безошибочно дорогой аромат парфюма — нечто приторно-цветочное, с тяжелыми, мускусными нотами, мгновенно заполнившее собой всё пространство холла. Каору, открывший дверь, замер. Его лицо вытянулось в буквальном смысле слова. Глаза, только что смотревшие на мир с привычным скепсисом, расширились от изумления, а брови поползли вверх, практически исчезая под растрепанной чёлкой. Он недоуменно скривился — это была та самая гримаса, что появлялась у него всякий раз, когда реальность превосходила даже самые смелые, самые гротескные предположения. В голове, словно эхо, прозвучали слова сестры: «Если бы она еще и папку с документами "случайно" забыла, а приехала в вечернем платье с декольте до пупа...». Неужели? Неужели Ада, как всегда, попала в самое яблочко? Он медленно, почти механически перевёл взгляд на руки посетительницы. Папка, надо отдать ей должное, при ней имелась — тонкая, кожаная, зажатая под мышкой. Однако этот факт сейчас выглядел настолько незначительным, настолько откровенно второстепенным на фоне всего остального антуража, что его хотелось просто проигнорировать за полной неубедительностью. Юкико, казалось, совершенно не замечала его ошеломленного состояния. Она изящным, до автоматизма отработанным жестом поправила ниспадающий на плечо локон и растянула накрашенные вишневым губы в странной, медлительной усмешке. Это была усмешка, полная томного, уверенного в себе обещания, смешанного с лёгким, кокетливым прищуром. Усмешка женщины, привыкшей получать желаемое без малейших усилий.       — Добрый вечер, Каору-сан, — проворковала она, и её голос — тот самый приторный, нарочито растянутый голос, что Уэно слышала по телефону, — прозвучал в тишине холла, точно мурлыканье дорогой, породистой кошки. — Прошу простить меня за столь поздний визит. Но я просто не в силах была дожидаться завтрашнего дня. Мне было жизненно необходимо передать вам эти документы лично в руки. Вот, возьмите, пожалуйста. Она протянула ему папку — медленно, словно преподнося драгоценный дар, — и когда брюнет, всё ещё пребывая в лёгком ступоре, машинально принял её, Юкико не отступила. Вместо этого она издала нежный, переливчатый смешок, похожий на звон серебряных колокольчиков, и, чуть склонив голову набок, добавила тоном, который, по её замыслу, должен был звучать как невинная шутка, но на деле оказался прозрачнее горного хрусталя:       — Ах, знаете, на улице так прохладно... Может быть, вы пригласите бедную, продрогшую девушку на чашечку горячего чая? Всего на пять минут. Обещаю, я не отниму у вас много драгоценного времени. Каору моргнул. Затем ещё раз. Он вежливо, но с отчетливым напряжением в голосе начал отказываться:       — Боюсь, это не лучшая идея, Накамура-сан. Уже действительно очень поздно, и я как раз намеревался отправиться ко сну. День выдался чрезвычайно тяжёлым... Но Юкико не сдавала позиций. Она сделала крошечный, почти незаметный шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличного минимума.       — О, всего на одну чашечку! Я так ужасно замёрзла, а до моего дома ещё ехать и ехать... Неужели вы окажетесь настолько жестоки, что выгоните беззащитную девушку на холод? Ада, всё это время молча наблюдавшая за этим низкопробным спектаклем из своего укрытия в тени дверного проёма, ощутила, как её терпение лопается с громким, почти слышимым треском. Всё. Хватит. Она более не могла и не желала оставаться безучастным зрителем этого дешевого, бездарно поставленного водевиля. Данная особа перешла все мыслимые и немыслимые границы дозволенного. Она медленно, с той самой текучей, исполненной хищной грации пластикой, которую так хорошо знал и ценил её брат, оттолкнулась от дверного косяка и направилась к входной двери. Босые ступни ступали по мраморному полу абсолютно бесшумно. Приблизившись к парню со спины, она, не говоря ни слова, схватила его за плечо — крепко, по-хозяйски. Прохладные пальцы сжались на ткани рубашки, и она с лёгкой, но не терпящей возражений силой отодвинула его в сторону, вынуждая сделать шаг назад. Затем встала рядом с ним — плечом к плечу, вальяжно, заняв позицию, которая не оставляла ни малейших сомнений относительно её статуса и её исключительных прав. Теперь Юкико видела её во всей красе. Аду Уэно — босую, в простой белой футболке и чёрных шёлковых шортах, с всё ещё влажными, зачесанными назад волосами, с мертвенно-бледным лицом, на котором не было ни грамма декоративной косметики. И с алыми, пылающими в полумраке глазами, которые сейчас взирали на непрошеную гостью с выражением абсолютного, ледяного, не терпящего конкуренции превосходства. Девушка медленно, демонстративно растянула губы в ухмылке. Это была та самая ухмылка — холодная, острая, точно отточенное лезвие бритвы, исполненная такого концентрированного яда и сарказма, что им можно было бы отравить целую армию.       — Добрый вечер, Накамура-сан, — произнесла она, и её голос, в отличие от голоса визитерши, оказался ровным, глубоким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Он звучал подобно шёлку, под которым спрятан смертоносный клинок. — Какая неожиданная, но, безусловно, весьма... эффектная встреча. Я смотрю, вы подготовились к передаче документов со всей возможной тщательностью и размахом. Вечернее платье, бриллианты, безупречный макияж... Должно быть, эти бумаги имеют поистине государственную важность, раз вы облачились ради них, словно на аудиенцию к самому императору. Или, — она выдержала короткую, но убийственно многозначительную паузу, и её ухмылка стала ещё шире, ещё ядовитее, — вы просто перепутали наш скромный дом с банкетным залом? Уверяю вас, здесь сегодня не планировалось званого ужина. Только тихий, сугубо семейный вечер. Без посторонних. Юкико замерла. Её томная, кокетливая полуулыбка мгновенно сползла с лица, словно её стерли невидимым ластиком. Расширившиеся от неожиданности тёмные глаза уставились на Аду, и в них промелькнула целая гамма противоречивых эмоций: изумление, полное непонимание происходящего, глухое раздражение и... нечто ещё, нечто тёмное и крайне неприятное. Она быстро, инстинктивно оглядела соперницу с ног до головы — точно так же, как та несколькими минутами ранее оглядела её саму, — и на красивом, холеном лице проступила гримаса, которую она не сумела вовремя замаскировать. Скривившись, Юкико перевела взгляд на Каору, и её голос, когда она заговорила вновь, прозвучал уже совершенно иначе — не приторно-нежно, а как-то сухо, напряженно, с плохо скрываемым разочарованием и едва заметными обвинительными нотками:       — Ах, Каору-сан... — протянула она, и её взгляд снова нервно метнулся к девушке, а затем обратно. — Так вы здесь не один. Уэно, всё это время сохранявший каменное, непроницаемое выражение лица, наконец-то решил взять ситуацию под контроль. Он был воспитан в строгих, незыблемых традициях старой аристократии, и каким бы раздражающим ни казался собеседник, какими бы прозрачными ни были его намерения, он никогда не позволял себе опускаться до откровенной, неприкрытой грубости. Во всяком случае, не с теми, кто формально не предоставил для этого достаточного повода. Таков был его личный кодекс — старомодный, возможно, даже архаичный в современном циничном мире, но он соблюдал его с неукоснительной строгостью. Уничтожить оппонента можно было десятком иных, куда более изощренных способов — финансово, политически, репутационно, — но хамить и открыто глумиться над женщиной, которая, по большому счёту, ничего предосудительного ему не сделала, являлось, по его глубокому убеждению, ниже его достоинства. Поэтому он избрал тактику, предписанную классическим этикетом. Слегка, едва заметно откашлявшись и тем самым разрядив повисшее в воздухе напряжение, он сделал плавный, исполненный врожденного достоинства жест рукой в сторону сестры. Его голос, когда он заговорил, звучал ровно, галантно, но с той самой, едва уловимой холодцой, которая не оставляла ни малейших сомнений: он всё прекрасно осознает и не намерен потакать чужим иллюзиям.       — Юкико-сан, позвольте официально представить вам мою младшую сестру, Аду Уэно, — произнёс он, и в его тоне прозвучала та особая, слегка подчеркнутая гордость, с которой он неизменно говорил о ней в обществе. — Ада, это Юкико Накамура, наследница уважаемого клана Накамура. Мы имели удовольствие тесно сотрудничать с её семьей на сегодняшнем затянувшемся собрании. Юкико перевела взгляд с Каору на Аду, затем снова на Каору, и её лицо отразило сложную, почти комичную гамму быстро сменяющих друг друга эмоций. Сначала — глубокое непонимание. Затем — внезапное, стремительное осознание, словно в её голове с громким щелчком сработал некий тумблер и разрозненные кусочки головоломки мгновенно сложились в единую, кристально ясную картину. Её накрашенные вишневой помадой губы приоткрылись, и она издала короткий, мелодичный смешок — на этот раз гораздо более искренний, чем все предыдущие, тщательно отрепетированные кокетливые смешки.       — Ах! — воскликнула она, и её глаза, только что смотревшие на Аду с плохо скрываемым раздражением, внезапно озарились совершенно иным, почти радостным светом. — Так это ваша сестра! Каору-сан, ну конечно, как же я сразу не догадалась! Прошу меня покорнейше простить, Ада-сан, я... мне так неловко. Понимаете, вы с братом поразительно, просто невероятно похожи. Те же благородные черты лица, тот же характерный разрез глаз, та же... э-э... аура. Это моя непростительная глупость, что я моментально не провела параллель. Я решила... впрочем, совершенно неважно, что я там себе напридумывала. Вы просто сногсшибательная девушка, Ада-сан! Абсолютно сногсшибательная! Уэно выслушала эту пространную, сбивчивую тираду с выражением глубочайшего, почти философского терпения, застывшим на лице. Её брови поползли вверх, но не от удивления, а от переполнявшей её иронии — настолько густой и концентрированной, что её, казалось, можно было при желании зачерпывать столовой ложкой. Она вытянулась в лице, и это выражение оказалось настолько красноречивым, что Каору, знавший сестру досконально, едва заметно прикусил губу изнутри, силясь удержать рвущийся наружу смех.       — О да, — протянула девушка, и её голос был подобен дорогому бархату, под которым копошится целое осиное гнездо. — Мы действительно поразительно похожи. Просто до неприличия. И не только внешне, знаете ли. У нас с братом, к вашему сведению, ещё и характеры практически идентичны. Один в один. И принципы тоже. Особенно принципы, касающиеся... м-м-м... оперативного устранения особо назойливых и неприятных личностей. В этом вопросе мы полностью и безоговорочно солидарны. Не так ли, братик? Она перевела взгляд на брюнета, и в её тёмно-красных глазах заплясали те самые инфернальные искры, которые он так превосходно знал. Юкико, услышав эту фразу, ощутимо побледнела. Её уверенная, кокетливая ухмылка предательски дрогнула и трансформировалась в нервную, натянутую гримасу, которая совершенно не гармонировала с роскошным вечерним туалетом и сверкающими бриллиантовыми заколками. Каору же, напротив, скосил взгляд на сестру, и его губы медленно, очень медленно растянулись в той самой фирменной чеширской, хищной усмешке, которая была его безошибочно узнаваемой визитной карточкой. До него наконец-то дошло. Вот в чем корень проблемы. Эта маленькая, ядовитая, любимая им принцесса банально, примитивно, по-детски ревнует. Ревнует его к какой-то совершенно посторонней девице, которая возымела дерзость заявиться к их дому в откровенном платье и предпринять бесхитростную попытку охмурить его предложением чая. Осознание этого простого, но невероятно лестного факта наполнило всё его существо таким тёплом и таким искренним, почти мальчишеским весельем, что он с колоссальным трудом подавил рвущийся наружу смех. Он незаметно для Накамуры хохотнул, умело замаскировав этот звук под короткий, сухой кашель, и предусмотрительно прикрыл рот кулаком. Плечи его едва заметно дрогнули, а в кровавых глазах, устремленных на сестру, читалось откровенное обожание.       «Моя маленькая, ревнивая фурия, — подумал он с бесконечной нежностью. — Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас смешная и восхитительная одновременно». Каору, всё ещё пряча в уголках губ остатки чеширской усмешки, принял окончательное решение, что затянувшееся, абсурдное представление пора заканчивать. Он выпрямился, расправил плечи, и его лицо мгновенно приняло то самое выражение безупречной, светской вежливости, которым он виртуозно владел с ранних юношеских лет. Вежливость эта, однако, была подобна тончайшему, прозрачному слою льда, под которым угадывалась бездна холодного, стального, абсолютного безразличия.       — Что ж, Юкико-сан, — произнес он, и его голос зазвучал ровно, галантно, с той особой, обволакивающей интонацией, которая не оставляла собеседнику ни малейшей лазейки для пререканий или возражений. — Я искренне признателен вам за то, что вы проделали такой долгий путь в столь поздний час, исключительно для того, чтобы лично доставить эти документы. Ваше рвение и преданность делу, безусловно, заслуживают самой высокой похвалы. Однако время сейчас действительно неподобающее. Очень позднее. И я, как человек, искренне заботящийся о вашем благополучии, просто не могу не отметить, что сбивать режим сна — крайне пагубная привычка, разрушительная для здоровья. Особенно для столь юной и цветущей девушки, как вы. Он мастерски натянул на лицо маску напускной, почти отеческой заботливости — настолько фальшивой и гротескной, что Ада, продолжавшая стоять рядом, едва не поперхнулась от подступившего к горлу нервного смеха. Но Юкико, к её величайшему изумлению, похоже, совершенно не заметила этого грубого, неприкрытого подвоха. Её глаза, только что нервно метавшиеся между братом и сестрой, вновь засияли, и она с благодарной, польщенной улыбкой воззрилась на парня. — Вы, безусловно, абсолютно правы, Каору-сан. Вам и самому не следует пренебрегать режимом. — Накамура нежно стрельнула глазками, и принялась накручивать локон на пальчик. — Благодарю. После столь изнурительного, тяжелого дня нам просто необходим полноценный, здоровый, восстанавливающий силы сон. Отправляйтесь домой, в постель, и отдохните как подобает. Завтра наступит новый день, и я абсолютно уверен, что мы все встретим его с новыми силами, свежими идеями и кристально ясной головой. Последняя фраза — про «постель» и «отдых» — была произнесена им абсолютно невинно, без малейшей задней мысли, но Юкико, судя по тому, как её щеки моментально залились заметным румянцем, истолковала её совершенно превратно и в высшей степени вольно. Её улыбка сделалась ещё шире, ещё более польщенной и многозначительной. Она томно, театрально вздохнула, поправила и без того идеально лежащий локон и наконец-то — о, чудо из чудес! — сделала шаг назад, отступая с порога на освещенное фонарями крыльцо.       — Вы так невероятно заботливы, Каору-сан, — проворковала она на прощание. — Хорошо, я последую вашему мудрому совету. Спокойной ночи вам. И вам, Ада-сан, — она бросила короткий, всё ещё слегка натянутый взгляд в сторону сестры её объекта симпатии. — Приятно было познакомиться, пусть и столь неожиданно. Думаю, всем нам было бы весьма неплохо как-нибудь ещё встретиться вновь. В более... подходящей и непринужденной обстановке.       — Непременно, — процедила брюнетка сквозь зубы, растягивая губы в очередной фальшивой, ледяной, не сулящей ничего хорошего усмешке. Уэно-старший ещё раз коротко, подчеркнуто сухо попрощался и закрыл дверь. Тяжёлая деревянная створка с глухим, монументальным стуком встала на место, намертво отрезая их и от промозглого ночного холода, и от самого присутствия назойливой, бесцеремонной гостьи. В холле вновь воцарилась первозданная тишина. Ада, не сдерживая себя более ни единой секунды, резко, почти яростно развернулась и со всей дури, с чувством, с протяжкой впечатала крепко сжатый кулак в твёрдое дверное полотно. Тяжёлый, глухой удар гулким эхом раскатился по мраморному холлу.       — Ещё чего! — громко, на весь огромный дом, выкрикнула она, и в её голосе гремучей смесью смешались жгучее раздражение, злость и какое-то почти детское, неподдельное возмущение. — «Было бы неплохо ещё встретиться»! Размечталась, наивная! Пусть только посмеет ещё раз сунуться сюда со своими фальшивыми документами и вызывающим декольте! Я ей такое «рандеву» организую, такой незабываемый приём устрою, что она наш особняк до конца своих дней будет обходить десятой, самой дальней дорогой! Парень, который до этого героически держался из последних сил, наконец-то дал волю своему неудержимому веселью. Он расхохотался — громко, заливисто, абсолютно не стесняясь и не сдерживаясь. Его смех, глубокий, бархатистый, перекатывающийся раскатистыми волнами, мгновенно заполнил собой всё обширное пространство холла, многократно отражаясь от мраморных стен и высокого сводчатого потолка. Он смеялся так, как не смеялся уже очень давно, — от души, искренне, до слёз, смахивая выступившую в уголках глаз влагу.       — Ох, Ада, — выдохнул он наконец, всё еще вздрагивая всем телом от приступов утихающего хохота. — Ты просто... ты абсолютное, неподражаемое нечто. Ты настолько уморительна в своей ревности! Честное слово, я не наблюдал ничего более комичного и одновременно трогательного за последние несколько лет. Твоё лицо в тот момент, когда ты с абсолютно серьёзным видом вещала про «принципы устранения неприятных личностей»... это следовало запечатлеть для истории и потомков! Юкико, по-моему, до сих пор пребывает в глубокой прострации и так и не поняла, шутила ты или озвучивала реальную угрозу. Ада, услышав его безудержный смех, резко обернулась к нему. Её щёки, только что бледные, точно каррарский мрамор, заметно порозовели, и она надулась — по-настоящему, совершенно по-детски, выпятив нижнюю губу и демонстративно скрестив руки на груди. Это было классическое выражение лица маленькой, капризной девочки, у которой только что самым бессовестным образом отобрали любимую игрушку, а теперь вдобавок еще и беззастенчиво потешаются над её горем.       — Ничего смешного, — буркнула она, упрямо отводя взгляд куда-то в сторону. — Вот увидишь, однажды ты найдешь себе какую-нибудь красивую, томную девицу с вечерними платьями, бриллиантовыми заколками и приторным голосом — и напрочь забудешь о существовании собственной сестры. Я останусь одна, всеми покинутая и забытая, в этом огромном, пустом доме, пока ты будешь распивать чай в компании с этими... с этими... Накамурами. Каору мгновенно перестал смеяться. Его лицо вновь смягчилось, и на него опустилось то самое выражение глубокой, безграничной, всеобъемлющей нежности, которое он приберегал исключительно для неё. Он сделал шаг навстречу, сокращая разделявшее их расстояние, и его тёплая, надежная ладонь мягко легла на её макушку. Он ласково, успокаивающе потрепал сестру по волосам, ещё больше взлохмачивая и без того изрядно растрепанные пряди.       — Ада, глупенькая ты моя, маленькая, — произнес он тихо, и его голос прозвучал подобно мягкому, обволакивающему бархату. — Прошу тебя, не ревнуй. И даже не допускай подобных абсурдных мыслей в своей голове. Ты — моя любимая, единственная сестрёнка, и ты навсегда, до самого конца останешься для меня на первом, самом главном месте. Никакие Юкико Накамуры, никакие самые распрекрасные и соблазнительные женщины во всей вселенной не смогут изменить этот незыблемый факт. Ты — моя семья. Моя кровь. Моя единственная, неповторимая, ядовитая и колючая маленькая принцесса. И я никому, слышишь, ни единой живой душе не позволю занять твоё законное место. Никому и никогда. Ты меня поняла? Уэно подняла на него глаза, и в них больше не осталось ни единой капли раздражения или детской обиды. Они сияли — ярко, радостно, переливаясь тем самым детским, незамутненным, чистым счастьем. Её губы растянулись в широкой, довольной, торжествующей улыбке, и она, всё ещё сохраняя напускную гордость и неприступность, надулась ещё сильнее и высокомерно вздернула подбородок.       — Вот и отлично! — заявила она тоном маленькой королевы, только что получившей неопровержимое, документальное подтверждение своей абсолютной власти над подданным. — И не смей никогда забывать об этом, братец. Я за тобой пристально, неусыпно слежу. Брюнет снова тихо хохотнул, но на этот раз в его смехе не было и тени насмешки — лишь бесконечная, всепрощающая теплота. Они ещё немного постояли так, в тишине остывающего холла, обмениваясь безмолвными, понимающими, полными глубокой привязанности улыбками, пока Каору не зевнул — широко, от всей души, деликатно прикрывая рот ладонью. Накопленная за этот бесконечный, выматывающий день чудовищная усталость наконец-то решительно брала своё, и даже их весёлая, эмоциональная перепалка оказалась не в силах её окончательно прогнать. Ада, будучи крайне наблюдательной, мгновенно заметила этот красноречивый симптом. Она тут же переключилась из режима «капризная принцесса» в режим «строгая, но заботливая сестра». Решительно ткнув брата указательным пальцем в грудь, она безапелляционно скомандовала:       — Так, всё. Хватит разговоров. Марш в постель. Немедленно и без возражений. Завтра у нас с тобой запланирована интенсивная тренировка на трассе, и я абсолютно не намерена тебя щадить. Так что выспись как следует, потому что я собираюсь гонять тебя до полного изнеможения и седьмого пота. Будешь учить меня каждому, даже самому незначительному повороту, каждому хитрому трюку и техническому нюансу, пока я не начну водить этот байк лучше тебя самого. Каору театрально, с проникновенным трагизмом схватился за сердце, блестяще изображая смертельно раненного.       — О, небеса! — простонал он с наигранным, вселенским ужасом в голосе. — Какая же ты бессердечная и жестокая! Родная сестра! Я ещё не успел толком вручить тебе этот роскошный мотоцикл, а ты уже цинично планируешь загнать меня до смерти изнурительными тренировками! Где та милая, нежная, заботливая Ада, которая каких-то полчаса назад принесла мне божественные блинчики и восхитительный чизкейк? Девушка легонько, но достаточно увесисто ударила его кулаком в плечо и решительно подтолкнула в направлении широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж.       — Та Ада будет терпеливо ждать тебя завтра утром, когда ты проснешься, примешь душ и спустишься к завтраку. А пока — брысь. Живо иди. Спокойной ночи, братец. Каору, уже поставив ногу на первую ступеньку, обернулся через плечо и в самый последний раз за этот бесконечно долгий вечер ласково потрепал её по макушке. Его алые, всё еще мерцающие в густом полумраке глаза смотрели на неё с безграничной теплотой, нежностью и любовью.       — Спокойной ночи, Ада. Сладких, безмятежных снов. И, умоляю тебя, постарайся не планировать и не осуществлять полномасштабных диверсий против клана Накамура, пока я сплю. Хотя бы до завтрака. Дай им призрачный шанс. Ада лишь многозначительно хмыкнула в ответ, одарив его загадочной, не сулящей ничего определенного улыбкой, и проводила взглядом до тех пор, пока он не поднялся по лестнице и бесшумно не растворился в густой, бархатистой темноте второго этажа. Затем она развернулась и босиком прошлепала обратно на просторную, залитую лунным светом кухню. Там, на мраморной поверхности островка, всё ещё сиротливо стояли открытые контейнеры с нетронутыми, но уже порядком остывшими сладостями и стакан с окончательно потерявшим температуру карамельным латте. Она принялась аккуратно, методично, с какой-то почти медитативной сосредоточенностью закрывать контейнеры и расставлять их по полкам огромного холодильника. «Ничего страшного, — подумала она, убирая стакан с остывшим кофе. — Завтра утром я непременно заставлю его съесть всё это. До последней аппетитной крошки. Ему отчаянно понадобятся силы для нашей тренировки. А также для того, чтобы и дальше безропотно терпеть все мои бесконечные выходки и капризы». Она тихо, тепло, умиротворенно улыбнулась собственным мыслям, бесшумно закрыла тяжёлую дверцу холодильника и, выключив на кухне свет, направилась в свою спальню. Этот невероятно длинный, выматывающий, до краев переполненный драматическими потрясениями день наконец-то подошел к своему логическому завершению. И, вопреки всему, что случилось ранее, закончился он действительно хорошо. Очень хорошо.