49 часть

      Ночь напоминала вязкую, густую субстанцию — словно само время застыло в янтаре, превратившись в тягучий сироп, наполненный тревожными, обрывочными сновидениями. Ада металась в плену шёлковых простыней, дорогая ткань которых, обычно дарующая прохладу и комфорт, сейчас казалась саваном, стягивающим её тело в кокон паники. Её дыхание было прерывистым, поверхностным, а на лбу, висках и шее выступила холодная испарина, заставляя тонкие пряди волос прилипать к коже. В её кошмарах, как в калейдоскопе безумия, смешивались образы, неотступно преследующие её последние недели: мёртвые, остекленевшие глаза Влады, в которых навсегда застыл немой укор; пустой, отсутствующий взгляд Майки, смотрящий сквозь неё, будто она уже стала призраком; искажённое гримасой лютой ненависти лицо Накамуры. И над всем этим хаосом, подобно гласу рока, эхом разносился в гулкой пустоте холодный, обвиняющий голос Дракена, проникающий в самое сознание: «Это предательство, Ада». Она сжималась в комок, пытаясь стать невидимой, раствориться в тени, укрыться от этого вездесущего голоса, но он проникал повсюду, въедаясь в подкорку, отравляя её душу ядом вины. Её внутренний мир, и без того разбалансированный до критической отметки, превратился в настоящее поле боя, где с неумолимой жестокостью сталкивались обломки её прошлой жизни, отчаянная, почти наркотическая любовь к Манджиро, ледяная, выкованная из долга верность клану и растущее, пугающее чувство, что она стремительно теряет контроль над собственной душой, рассыпающейся на осколки. Сон был неспокойным, но глубоким, как тёмный, бездонный омут, в котором она тонула без надежды на спасение до самого утра. Первый луч солнца, пробившийся тонким, острым лезвием сквозь щель в тяжелых бордовых шторах, упал на её лицо, но Ада не открыла глаза. Она чувствовала странное, давящее ощущение, парализующее волю. Чувство, что за ней наблюдают. Оно не было откровенно враждебным, но невероятно настойчивым, заставляя кожу покрываться мурашками даже сквозь вязкую пелену сна. Это ощущение пульсировало где-то на границе сознания, не давая провалиться обратно в спасительное забытье, вытягивая её на поверхность реальности. Это ощущение было до боли, до щемящего чувства в груди знакомым. Так смотрел на неё Каору в её одиннадцать лет, когда она, будучи маленькой проказницей, притворялась спящей, чтобы не идти в школу, а он стоял над ней, скрестив руки на груди, и терпеливо ждал, когда она сдастся. Так он смотрел на неё, когда она очнулась после «смерти» и спала рядом с ним, закутанная в одеяло, проверяя в тревожной тишине, дышит ли она. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Что-то тяжёлое, почти гипнотическое, наполненное невысказанной болью и страхом. Брюнетка, повинуясь древнему, звериному инстинкту, резко распахнула глаза. Её дыхание на мгновение остановилось, сердце пропустило удар. Прямо над ней, заслоняя тусклый утренний свет, нависало бледное, аристократичное лицо Каору. Он стоял на коленях у её кровати, его локти упирались в матрас по обе стороны от её плеч, а подбородок покоился на сцепленных в замок пальцах. Эта поза, полная напряжённой неподвижности, напоминала хищника, застывшего перед решающим броском, или скульптора, в муках творчества склонившегося над своим творением. Его алые глаза, обычно искрящиеся холодной насмешкой или тёплой братской любовью, сейчас были совершенно пусты. В них не было ни одной мысли. Только абсолютная, звенящая задумчивость, бездна, в которой отражалась лишь она. Он смотрел на неё так, словно видел перед собой не живого, дышащего человека из плоти и крови, а картину, сложный ребус, который он отчаянно пытался разгадать. Или призрак, который мог исчезнуть в любую секунду, растворившись в лучах рассвета. Он смотрел на её лицо, на то, как безжалостно время и обстоятельства изменили его. С мягких, детских черт, которые он помнил и лелеял в своей памяти, остались лишь отзвуки, едва уловимые тени. Теперь это было лицо, выкованное из боли, утраты и стали. Скулы заострились, под глазами залегли тени, которые она тщательно маскировала косметикой, но которые он видел всегда, каким бы плотным ни был слой пудры. Он вспоминал вчерашнюю ночь, ту пугающую, душераздирающую метаморфозу, когда она тряслась всем телом в его объятиях. Он видел, как она взрослела с каждым новым днём, неся на своих плечах неподъемный груз, как её взгляд становился всё тяжелее, а улыбки — всё реже и вымученнее. Он чувствовал, что теряет ту девочку, которую укрывал от гнева отца, ту, которая верила, что её старший брат может всё. И мысль о том, что он может потерять её снова, навсегда, сейчас, когда она так близко, была настолько невыносима, что причиняла почти физическую боль. Он боялся даже моргнуть, словно она была лишь порождением его больного, измученного тревогой воображения, прекрасным миражом, которое могло растаять при первом же дуновении ветра. Этот пронзительный, пугающий взгляд вырвал Уэно из остатков сна с неконтролируемым криком страха.       — А-А-А-А-А! — Истошный, срывающийся на визг крик вырвался из её груди, разрывая утреннюю тишину. Она подскочила на кровати с такой взрывной силой, что матрас под ней ходуном заходил. Всё произошло за долю секунды, в одно мгновение. Парень, застигнутый врасплох её внезапным пробуждением, не успел отстраниться. Их лбы столкнулись с глухим, увесистым стуком, эхом разнесшимся по комнате. От удара у Ады в глазах потемнело, а по голове прострелила острая, обжигающая боль, на мгновение парализовавшая всё тело.       — Ай, блять! — взвыл Каору, отлетая назад и инстинктивно хватаясь за пылающий лоб. Он нелепо взмахнул руками, потерял равновесие и с глухим грохотом приземлился на пятую точку прямо на холодный паркет. В его глазах заплясали маленькие белые звёздочки, а в голове зазвенело так, будто он только что на полной скорости въехал головой в бетонную стену. Брюнетка, всё ещё тяжело дыша от пережитого испуга, сидела на кровати, судорожно прижимая ладони к своему ушибленному лбу. Она смотрела на брата, который корчился на полу, потирая ушибленное место, и в её глазах смешались паника, непонимание и начавшее стремительно зарождаться раздражение.       — Каору! Ты… ты что, совсем придурок?! — закричала она, и её голос сорвался на высоких нотах. — Ты с ума сошёл?! Какого чёрта ты так стоишь над моей душой?! Ты меня чуть до инфаркта не довёл! Я думала, это… это конец! Или стрёмный призрак! Или ты наконец-то окончательно решил меня убить самым идиотским способом из всех возможных! У тебя мозги вообще функционируют?! Уэно-старший, всё ещё сидя на полу и сокрушённо потирая лоб, поднял на неё страдальческий взгляд. Его глаза были полны неподдельной боли и детской обиды.       — У меня, — прохрипел он, и его голос драматически дрогнул от пережитого потрясения, — только что… ты мне… последние мозги… вышибла. В прямом смысле слова. Я чувствую, как они сейчас медленно, но верно вытекают через уши вместе с моим рассудком. Какая же у тебя твёрдая голова! Это не лоб, это таран. Откуда в тебе столько силы спросонья? Ты не человек, ты — терминатор, клянусь! Ада, услышав его жалобный, полный неподдельного страдания голос, почувствовала, как волна гнева начинает отступать, уступая место сложному, смешанному чувству вины и щемящей нежности. Она медленно, всё ещё машинально потирая ушибленное место, спустила ноги на пол и подошла к нему. Остановившись над ним, словно строгий судья, она посмотрела на его раскрасневшийся лоб, на котором уже начинала проступать внушительная шишка, и её взгляд смягчился.       — Что ты здесь делал? — спросила она, и в её голосе всё ещё звенели металлические нотки, но уже гораздо тише. — Стоял надо мной, как… как серийный убийца из фильма ужасов! Пришёл любоваться на мой сон? Или хотел проверить, дышу ли я? Что за мания у тебя, а, Каору?! Брюнет, с трудом поднявшись на ноги и продолжая держаться за голову, посмотрел на неё с выражением бесконечной усталости и безграничной, всё покрывающей любви.       — Хотел просто разбудить тебя, — пробормотал он, криво усмехаясь, и от этой усмешки повеяло такой горечью, что у девушки сжалось сердце. — А потом задумался. Просто… задумался. Смотрел на тебя спящую и вспоминал, какой ты была мелкой. Как ты пряталась за моей спиной, доверяя мне свою жизнь, как я укрывал тебя от отца. И как ты быстро выросла. Слишком быстро, Ада. И как мне страшно… Он запнулся, и его голос дрогнул, обнажая ту бездну уязвимости, которую он так тщательно скрывал.       — Как мне до ужаса страшно, что я могу снова тебя потерять. Я смотрю на тебя, и иногда мне кажется, что ты — просто красивая картинка, иллюзия, которая исчезнет, если я слишком громко вздохну или сделаю резкое движение. Поэтому я и застыл… просто проверял, что ты настоящая. Что ты здесь, со мной. Ада замерла. Её раздражение, её гнев мгновенно улетучились, оставив лишь почти невыносимое чувство в груди. Она видела в его тёмно-красных глазах тот самый, животный страх, который он так тщательно скрывал за маской циничного и всесильного оябуна. Она подошла к нему вплотную и, не говоря ни слова, легонько, почти невесомо, коснулась губами его лба, прямо над наливающейся багровым шишкой.       — Ну вот, — сказала она, отстраняясь и заглядывая ему прямо в глаза. — Я настоящая. Я не исчезну, даже не думай. Это приказ. А если захочешь проверить, жива ли я, просто попроси, а не вставай надо мной, как вампир над своей жертвой. Понял? Каору, почувствовав тепло её губ и услышав этот тёплый, почти ласковый, но твёрдый тон, облегчённо выдохнул, и с этим выдохом из него ушло всё напряжение. Он позволил себе слабую, искреннюю улыбку и осторожно коснулся её щеки, убирая выбившуюся прядь волос.       — Понял, — прошептал он. — Просто… с этого дня я буду будить тебя с помощью метлы. На всякий случай. Уэно фыркнула и звонко, от души рассмеялась. Она снова хлопнула его по плечу и подтолкнула к выходу из комнаты.       — Иди, успокойся. И приложи что-нибудь холодное к голове. А я, так и быть, не буду гневаться. Но если ты ещё раз решишь поиграть в призрака, я напинаю тебе под жопу. Теперь иди, пока я не передумала и не решила добить тебя за то, что ты разрушил мои планы на спокойное утро. Каору, бросив на неё последний, полный безграничной благодарности и любви взгляд, тихо закрыл за собой дверь. Ада услышала, как он шаркает по коридору и бормочет себе под нос что-то о «неблагодарных и жестоких сёстрах» и «твёрдолобых якудза». Оставшись одна, она не стала возвращаться в кровать. Сон окончательно пропал, вытесненный адреналином. Она подошла к шкафу, и её взгляд заскользил по рядам вещей. Ей нужен был образ. Образ, который позволил бы ей собраться, почувствовать себя защищённой, сильной. Она вспомнила слова Каору о том, как она изменилась. Может быть, пришло время перестать прятаться за маской взрослой деловой леди и показать миру своё истинное лицо. Ада выдвинула ящик с косметикой. Её макияж сегодня должен был быть дерзким и вызывающим. Холодный, отстранённый взгляд, который она так любила, должен был быть подчёркнут. Она провела по векам угольно-чёрным кайалом, оставляя жирные, размашистые линии, а поверх нанесла слой дымчато-красных теней, создавая эффект болезненной, сломанной красоты. Тени глубокими впадинами легли под глаза, усиливая впечатление усталости, которую она даже не пыталась скрыть. Она провела по губам тёмным тинтом, втирая его в кожу до тех пор, пока они не стали выглядеть искусанными, воспалёнными. В уши она вставила несколько мелких серебряных гвоздиков, а в хрящ — два тонких колечка. На шею лег плотный чёрный бархатный чокер, символ уязвимости и силы, и поверх него — тонкая серебряная цепочка, на которой висел массивный, грубой работы крест. Он холодил кожу, как напоминание о том, что жизнь — это не просто игра, а путь, полный страданий и искупления. На пальцы она надела кольца: массивные, серебряные, готические. Её длинные ногти, покрытые тёмно-красным лаком, казались почти хищными. Она выбрала короткий, облегающий топ. Бордовый шёлк, глубокое декольте и обильное кружево по краям. Он был дерзким, вызывающим, бросающим вызов любым условностям. Поверх топа, до самых локтей, она натянула чёрные митенки — перчатки без пальцев. Металлические клёпки и люверсы на них отчётливо звенели при каждом движении, добавляя образу бунтарской ноты. На ноги сели прозрачные, чёрные колготки, а поверх них — самые короткие чёрные джинсовые шорты, с прорезями, потёртостями и дырками. На талии она затянула широкий чёрный кожаный ремень с массивной металлической пряжкой. С левого бедра свисала декоративная цепь, которая тихо позвякивала при каждом движении, словно предупреждая о её приближении. Её волосы, всё ещё влажные и щекочущие шею, она собрала в низкий, небрежный хвостик, позволяя нескольким пряди выбиться и обрамлять лицо, придавая образу ещё более растрёпанный и дикий вид. Она была Адой Уэно, наследницей одного из самых могущественных кланов. Но сегодня она была не просто ей. Она была бунтаркой, которая плюёт на правила и носит на своей коже вызов всему миру. Она была той девушкой, которая может идти по улице и не бояться, что кто-то её осудит. Осуждение — это слабость, а в ней, Ада знала это точно, слабости больше не было. Когда она спустилась вниз, Каору, уже успевший приложить к голове пакет со льдом и сидевший в гостиной с чашкой крепкого кофе, поднял на неё взгляд. Он закашлялся, поперхнувшись горячим напитком, и уставился на неё с выражением крайнего изумления.       — Ты… ты что, собралась на концерт хэви-метала? Или на съёмки клипа для какой-то альтернативной группы? — выдохнул он, окидывая её оценивающим взглядом, от цепей на поясе до пирсинга в ушах и вызывающего макияжа. — Ты выглядишь так, будто сейчас захочешь набить татуировку дракона во всю спину или проколоть себе язык. Не хватает только гитары. Я серьёзно. Уэно подошла к нему, развернулась, давая ему рассмотреть себя со всех сторон, и театрально взмахнула рукой.       — Нравится? — спросила она с вызовом. — Я решила, что если уж в этом городе все играют в свои игры, то я буду играть в свою. На своих условиях. И если меня хотят видеть монстром, я стану самым стильным монстром в Токио. Парень снова рассмеялся, но в его смехе не было насмешки — только гордость.       — Ты и правда, не перестаёшь меня удивлять, принцесса. Хотя, если честно, когда я смотрю на тебя… у меня возникает странное желание купить кожаную куртку и пойти с тобой разносить какие-нибудь бары. Ты просто магнит для неприятностей.       — Это у нас семейное, — парировала девушка, забирая у него чашку с кофе и делая большой глоток. — Так что насчёт завтрака? Или мы так и будем стоять и восхищаться мной до самого обеда? Ада, уже сделавшая глоток крепкого кофе из его чашки, внезапно замерла. Её взгляд, до этого рассеянно блуждавший по комнате, резко сфокусировался на брате. Она медленно опустила чашку на стол, и на её лице появилось выражение искреннего, неподдельного изумления. Она присвистнула — низко, протяжно и с откровенным восхищением.       — Вау, — выдохнула она, окидывая его долгим, оценивающим взглядом. — Као, а ты, я смотрю, тоже решил не отставать от модных тенденций? Я тебя вообще не узнаю! Это что, новый образ «Демона Уэно»? Или ты решил податься в рок-звёзды, пока я тут вожусь со своими делами? Брюнет, услышав этот одобрительный свист и тон сестры, слегка смущённо улыбнулся, но в его улыбке сквозила и тень гордости. Он поправил спущенную с плеча куртку-бомбер, и его движения были на удивление грациозными и уверенными.       — Надоело ходить в этих удушающих костюмах, — ответил он, проводя рукой по своим растрёпанным волосам и поправляя тёмные очки, сдвинутые на макушку. — Я подумал, что если уж мы сегодня собираемся нарушать все возможные правила и учить тебя летать на мотоцикле, то нужно выглядеть соответственно. По-бунтарски. Ада подошла к нему ближе и принялась разглядывать его наряд с почти профессиональным любопытством.       — Чёрная безрукавка с высоким горлом… свободная бомберка, спущенная с плеча… — она остановилась на его левой руке, и её глаза округлились. — Это… это ты набил себе татуировку?! Охренеть! Когда ты успел?! И зачем? Я думала, ты всегда был против этого! Уэно, довольный её реакцией, слегка приподнял руку, позволяя ей лучше рассмотреть изображение. Красно-чёрный дракон, выполненный в стиле ирэдзуми, занимал всё плечо и часть предплечья. Его голова, искусно вырезанная в ярких, агрессивных тонах, смотрела с вызовом.       — Давно хотел, но всё не решался, — признался он, и его голос звучал чуть мягче. — Решил, что пора. Символ силы, который всегда будет со мной. И… чтобы ты знала: если кто-то захочет причинить тебе вред, этот дракон будет защищать тебя. Он теперь часть меня. Кресноглазая тронула кончиками пальцев его предплечье, ощущая под кожей рельеф рисунка. В её взгляде промелькнула тень глубокой нежности.       — Это… это невероятно, Као. Правда. — она перевела взгляд на его штаны — широкие, свободные, чуть присборенные на обуви, — и затем на массивные чёрные ботинки на высокой подошве. — И весь этот образ… он просто потрясающий. Ты выглядишь так, будто сошёл с обложки какого-то модного журнала для байкеров-отступников. А что это у тебя на спине? Она зашла за него и замерла. На спине его чёрной куртки ярко алел крупный, искусно выполненный принт — цветок паучьей лилии, символ смерти и возрождения, такой мрачный и одновременно красивый.       — Паучья лилия, — тихо сказал парень, не оборачиваясь. — Красивый цветок, который цветёт на грани жизни и смерти. Как и мы, сестрёнка. Как и весь наш мир. Я подумал, что это подходит нам как нельзя лучше. Ада стояла за его спиной, и её взгляд, устремлённый на этот цветок, был наполнен сложной гаммой чувств — гордостью, болью и осознанием того, насколько глубокими и мрачными могут быть их общие корни.       — Красиво, — выдохнула она. — Очень красиво и… правильно. Каору наконец развернулся к ней и, не удержавшись, одобрительно окинул её взглядом в ответ.       — Ну а ты, кошка, — сказал он с улыбкой, — в этом образе ты похожа на роковую королеву из какого-то тёмного фэнтези. Мини-шорты, цепи, чокер… от тебя просто веет опасностью и стилем. Думаю, у нас сегодня самый крутой семейный выход за последние несколько лет.       — Лучший способ начать день, — согласилась девушка, снимая с него очки и на секунду надевая их на себя. — Тогда пошли, завтракать и в гараж. Мне не терпится сесть на твой подарок и показать тебе, кто здесь настоящий гонщик.

***

      Завтрак прошёл в лёгкой, непринуждённой атмосфере. Они болтали о пустяках, вспоминали старые истории из детства, когда они вместе удирали от охраны, чтобы купить мороженое. Каору ел с аппетитом, иногда поглядывая на сестру и улыбаясь тому, как она преобразилась. Её рубиновые глаза светились предвкушением, и в них не было и следа той тревожной пустоты, что мучила её всю ночь. Она была жива, ярка и полна энергии. После завтрака они спустились в гараж. Прохладный, пропахший бензином и машинным маслом воздух обнял их, как старый друг. Чёрно-красный мотоцикл, сверкая отполированными деталями, стоял на своём месте, словно нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.       — Он красивый, — прошептала брюнетка, проводя пальцами по гладкому, тёплому корпусу. — Красивый и… злой. Я чувствую его характер. Уэно снял с крючка два шлема — один чёрный, глянцевый, и второй, тёмно-красный, в тон её сегодняшнему настроению. Он протянул ей красный.       — Этот цвет будет тебе к лицу, — сказал он, застёгивая свой собственный шлем. — Ну что, принцесса, готова покорить асфальт? Ада надела шлем, и её глаза, выглядывающие из-под его защитного стекла, сверкнули азартом. Она легко, почти как заправский гонщик, запрыгнула на мотоцикл, но села не сзади, а спереди, как он и учил.       — Я готова, — сказала она, чувствуя, как адреналин уже начинает струиться по венам. Каору улыбнулся, забираясь на заднее сиденье позади неё. Его руки, сильные и уверенные, обхватили её за талию, и он почувствовал, как она слегка дрогнула от его прикосновения. Он наклонился ближе к её уху, его голос, несмотря на гул двигателя, звучал отчётливо и тепло:       — Держись крепче. Сначала я немного покажу тебе, как это делается, а потом — ты сама. Просто доверяй машине. И мне. Мотор взревел, и мотоцикл, словно огромный, хищный зверь, сорвался с места. Выехав за ворота особняка и оставив позади тихий, ухоженный район, они вырвались на широкую магистраль. Ветер, превратившийся в упругую, мощную стену, бил в лицо. Девушка видела, как мелькают огни города, как размываются очертания зданий. Каору управлял байком с той уверенной, лёгкой грацией, которая была свойственна ему во всём. Он плавно, почти незаметно входил в повороты, переключал скорости, и байк, подчиняясь его рукам, будто пел свою собственную песню скорости. Ада чувствовала вибрацию мотора, ощущала его живое, пульсирующее сердце и понимала: это было то самое чувство свободы, которого ей так не хватало. Они долго ехали по городу, а затем вырвались на длинную, пустынную трассу, простиравшуюся вдоль берега, где не было машин и где асфальт, нагретый солнцем, казался бесконечным. Идеальное место для обучения. Брюнет остановил байк и, заглушив мотор, слез с него.       — Теперь твой выход, — сказал он, снимая шлем и убирая с лица влажные пряди волос. — Сиди. Я буду рядом. Ада судорожно выдохнула и предвкушающе потёрла руки. Первое время парень стоял рядом, держа байк за руль и поправляя её ошибки. Он терпеливо объяснял, как чувствовать баланс, как распределять вес, как правильно отпускать сцепление и поворачивать ручку газа. Она слушала его, впитывая каждое слово, и с каждой минутой её движения становились всё увереннее.       — Хорошо, — сказал он наконец, когда она сделала несколько кругов по пустой парковке, почти не сбиваясь с ритма. — А теперь попробуй проехать по прямой. До того столба и обратно. Он отошёл от неё на несколько шагов, позволяя ей почувствовать себя одной. Уэно сделала глубокий вдох. Она сжала ручку газа, медленно, но уверенно, и мотоцикл поехал. Сначала неуверенно, подрагивая, но затем его ход стал ровным, быстрым. Она разогналась так, что ветер засвистел в ушах. Идеальная линия. Идеальный контроль. В какой-то момент она почувствовала, что байк стал её продолжением. Но в голову пришла шальная, дерзкая мысль. Её «тёмная королева», проснувшаяся сегодня утром, требовала выхода. Она развернулась и направила мотоцикл прямо на брата. Она видела, как он, стоявший в центре трассы, сначала непонимающе нахмурился, а затем его глаза расширились от ужаса, когда она не стала тормозить.       — Ада! Твою мать! Остановись! — его голос сорвался на крик, когда мотоцикл, с рёвом и ревом, понёсся на него, и он бросился в сторону, отскакивая с дороги. — Ты с ума сошла?! Это не шутки! Ада, издав громкий, счастливый смех, заложила крутой вираж и, резко затормозив, остановилась в нескольких метрах от него, снимая шлем и прижимая его к себе.       — Намочил штанишки? — спросила она, и её глаза сияли озорством. — Я просто решила проверить твою реакцию. И, кажется, ты отлично прыгаешь. Каору, тяжело дыша и держась за сердце, смотрел на неё с выражением, в котором смешались страх, злость и… восхищение. Он с трудом выдохнул и, покачав головой, подошёл к ней. — Ты мелкая гадина, — сказал он, но его голос был мягок. — Абсолютно сумасшедшая. Я чуть не поседел на месте. Но… — он помедлил и добавил, не в силах сдержать улыбки: — …ты чертовски талантлива. Ты схватываешь на лету. Я горжусь тобой. Они ещё несколько раз проехали по трассе, меняясь местами, смеясь и подкалывая друг друга. Солнце поднималось всё выше, и воздух становился всё теплее. Когда девушка наконец слезла с байка, он показал ей простой жест рукой, приглашая сесть сзади. Она послушно подошла, и он снова занял место водителя.       — Держись за меня крепче, — сказал он, завёл мотор. — Мы поедем в парк. Недалеко отсюда. Там красиво, и можно будет немного отдохнуть. Ветер снова взметнул её короткие волосы, когда байк сорвался с места. Уэно обхватила его руками за талию, чувствуя его сильную, тёплую спину и ощущая, как он уверенно ведёт мотоцикл. Они ехали не слишком быстро, и вскоре городские улицы сменились зелёными аллеями. Парень припарковался у входа в парк, и они, сняв шлемы, вышли из машины.       — Здесь красиво, — сказала брюнетка, осматриваясь. — Я уже давно здесь не была. Они пошли по тенистой аллее, наслаждаясь тишиной и свежестью утреннего парка. И вдруг, в одном из поворотов, красноглазая заметила знакомую фигуру, сидящую на скамейке. Молодой парень, с растрёпанными каштановыми волосами, одетый в стильную, светлую одежду, смотрел в телефон. Это был Рен Такеда. Он поднял голову, и его глаза, наткнувшись на странную пару, которая только что вышла из-за кустов, удивлённо расширились. Он видел перед собой Аду, но не в том образе, к которому привык. На ней были шорты, цепи, боевой макияж и митенки. Рядом с ней стоял высокий, с татуировкой дракона и с цветком паучьей лилии на спине, Каору.       — Ада? — выдавил он, и его голос звучал с откровенным потрясением. — Это… это ты? А это… Каору-сан?! Что вы здесь делаете? И что это за… за наряды? Вы что, собрались на рок-фестиваль? Ада и Каору переглянулись и одновременно рассмеялись.       — Такеда, — улыбнулась девушка, подходя к нему. — Какие люди в наших краях. А ты что здесь делаешь?       — Да вот, решил проветриться, — сказал Рен, всё ещё не веря своим глазам. — Но, судя по всему, вы здесь не просто так прогуливаетесь. Вы сегодня выглядите… грандиозно, что ли. Очень стильно и… дико. Вы что, вдвоём решили захватить мир? Уэно подошла к нему и, встав на цыпочки, чмокнула его в щёку.       — Мир уже почти наш, — подмигнула она. — Мы сегодня с братом учились управлять мотоциклом. И я решила, что выглядеть для этого нужно соответствующе. Ну а ты как? Всё хорошо? Каору, стоявший чуть поодаль, снял тёмные очки с макушки и, прищурившись, с лёгкой, понимающей улыбкой, посмотрел на эту идиллическую картину. Такеда, всё ещё пребывавший в лёгком шоке от неожиданной встречи и не менее неожиданного образа своих друзей, уже открыл рот, чтобы ответить на вопрос подруги, как вдруг его взгляд скользнул куда-то за её спину, и на его лице расцвела ещё более широкая, искренняя улыбка.       — А вот и они! — воскликнул он, махнув рукой кому-то за их спинами. — Говорил же я, что мы все встретимся здесь! Они просто не могли пропустить такой солнечный день. Сиблинги синхронно обернулись. И то, что они увидели, заставило даже видавшего виды главу клана Уэно на мгновение замешкаться, а на лице брюнетки отразилось искреннее, неподдельное любопытство. По аллее, залитой утренним золотистым светом, к ним приближались двое. Они шли уверенно, с той врождённой грацией, которая бывает либо у людей, выросших в богатстве и власти, либо у тех, кто привык, что улица принадлежит им. Их присутствие ощущалось за метр, и воздух вокруг, казалось, слегка наэлектризовался. Девушка, шедшая чуть впереди, была высокой — почти под 180 сантиметров. Её длинные, густые волосы цвета яркого, огненного пламени, спадали до лопаток, обрамляя бледное, с аристократичной остротой черт лицо. У неё были выразительные чёрные глаза, подведённые длинными, резкими стрелками, и тёмная помада на губах, в нижней губе которой поблёскивал небольшой серебряный пирсинг. На её шее плотно сидел широкий чёрный чокер. Она была облачена в белую рубашку-поло, расстёгнутую сверху, с короткими рукавами, закатанными до локтя. Поверх был надет чёрный укороченный жилет-безрукавка. На шее висел тонкий чёрный галстук с крупным серебряным крестом-подвеской. Её чёрные, облегающие брюки-клёш с широкими штанинами были украшены внизу сложными, симметричными белыми узорами, напоминающими переплетающиеся шипы или тернии. От пояса с массивной квадратной пряжкой на бедро свисали две серебряные цепочки. На её правой руке, от запястья до локтя, виднелась татуировка — кисть скелета, выполненная с пугающей реалистичностью. А на её бледном, подтянутом животе, в районе пупка, блестело маленькое серебряное украшение. Завершали образ массивные чёрные ботинки на толстой подошве. Рядом с ней, чуть позади, шёл парень. Он был выше — примерно 184 сантиметра, — и от него исходила аура лёгкой, почти вызывающей небрежности. Его ярко-красные волосы были короткими, объёмными и слегка растрёпанными, с рваной стрижкой и с чёрными тонкими прядями. У него были заострённые черты лица, те же чёрные, как смоль, глаза, что и у его сестры, но в их глубине светилась не ледяная отстранённость, а искра лёгкой, неустанной усмешки. На макушке, как корона, лежали солнцезащитные очки-авиаторы. Под нижней губой и под правым глазом темнели маленькие, изящные родинки, придающие его лицу дополнительный шарм. Он был одет в белую классическую рубашку, расстёгнутую на пуговицу, с немного помятым видом. На ней висел тонкий чёрный галстук, который был небрежно развязан и свободно болтался. Поверх была накинута чёрная кожаная куртка-бомбер с резинками на манжетах и поясе. На его правой кисти, так же, как и у сестры, виднелась татуировка кисти скелета, но у него она была чуть крупнее и детализированнее. Чёрные прямые брюки-слаксы с чёткими стрелками и классические чёрные кожаные полуботинки дополняли образ стильного, но слегка небрежного бунтаря. Они остановились в паре метров от компании, и оба устремили свои обсидиановые глаза сначала на Аду, затем на Каору. В их взглядах не было ни тени враждебности. Напротив, там читалось что-то, что можно было описать только как смесь искреннего восхищения и плохо скрываемого, почти фанатского восторга. Девушка, которая казалась старшей из них, первой нарушила молчание. Её голос, низкий и бархатистый, звучал с откровенной, дерзкой теплотой.       — Ого. Вот это встреча, — произнесла она, и её чёрные глаза, обведённые резкими стрелками, жадно скользнули по девушке, а затем по парню. — Значит, это и есть легендарные Уэно? А мы-то думали, Рен-рен нас разыгрывает. Говорил, что вы просто невероятные, но… — она сделала паузу и оценивающе улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, — …он, как всегда, приуменьшил масштаб. Вы ещё круче, чем я себе представляла. Парень, стоящий рядом, усмехнулся и слегка наклонил голову, чуть приподнимая брови и позволяя солнечным лучам скользнуть по его тёмным очкам-авиаторам. Его голос был похож на голос сестры, но в нём звучала более мягкая, почти ленивая обволакивающая интонация.       — Восхищаться вами — наше любимое хобби, — сказал он, и его чёрные глаза обратились к Каору. — Слышать о вас от Такеды и от… других источников. Вы, наверное, уже привыкли к тому, что вас знают в лицо, но я всё равно не могу удержаться от комплимента. Вы смотритесь просто потрясающе, Уэно-сан. Оба. Ваша репутация говорит сама за себя. Уэно-старший, который за долю секунды успел мысленно просканировать обоих и оценить потенциальную угрозу, чуть расслабился, заметив их восторженные взгляды. Он перевёл взгляд на Рена, и в его голосе прозвучал лёгкий вопрос:       — Такеда, я вижу, у тебя появились новые знакомые? И, судя по тому, как они наслаждаются нашим видом, они явно не случайные прохожие. Рен, который явно наслаждался моментом, широко улыбнулся и шагнул ближе, вставая между двумя группами.       — Да, простите, что не сразу представил, — сказал он, и его голос звучал с той особой, искрящейся теплотой, которая была свойственна ему в компании друзей. — Позвольте представить вам моих старых друзей. Это близнецы, Кё и Рэй Миямото. Мы знаем друг друга уже несколько лет, и они, можно сказать, мои союзники во всех… — он сделал короткую, многозначительную паузу, — …творческих начинаниях. Настоящие бунтари своего клана. Они, кстати, тоже из той же «тусовки», если вы понимаете, о чём я. Девушка, Кё, — судя по тому, как она держалась, именно она была открытой и более напористой из них, — сделала шаг вперёд и протянула руку Аде. Её жест был уверенным, но не навязчивым.       — Кё Миямото, — представилась она, и её голос звучал с дерзкой теплотой, которая сразу располагала к себе. — Мы, наверное, не совсем те, кого вы ожидали встретить в парке в компании Такеды, но я очень рада познакомиться с вами лично. Я слышала о вас так много, что уже боялась, что никогда не встречу. И я должна сказать, — она сделала короткую паузу, и её чёрные глаза, улыбнулись, — вы даже круче, чем в моих влажных фантазиях. Особенно этот образ. Ты выглядишь так, будто готова перевернуть мир, не вставая с постели. Уэно, удивлённая столь бурным и искренним проявлением восторга, слегка нахмурилась, но в её глазах уже заплясали заинтересованные искры. Она пожала руку Кё, и её пальцы сжались в ответ с той же уверенностью.       — Что ж, приятно познакомиться, Кё, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Ты, кажется, тоже не страдаешь от недостатка стиля. И от недостатка смелости, судя по твоей одежде. Девушка, услышав этот комплимент в ответ, слегка приподняла бровь и улыбнулась чуть шире, обнажая ровные зубы и блеск пирсинга в губе.       — О, я знаю, детка. — сказала она с вызовом, поправляя свой чокер. — Стиль — это моя броня. И мне кажется, мы с тобой найдём общий язык. Правда, Рэй? Парень, стоявший позади неё, снял свои очки с головы, прищурившись от яркого солнца и перевёл взгляд на Каору. Его обсидиановые глаза, в которых плясали искры, казались почти бездонными.       — Рэй Миямото, — представился он, и его голос был бархатистым и слегка хрипловатым. — И я абсолютно согласен с сестрой. Мы с вами, Каору-сан, обязательно сработаемся. Наслышаны о вашей… репутации. Нам импонирует ваша решительность. И я хочу сказать, что вы сегодня выглядите так, будто готовы к любым приключениям. Это впечатляет. Надеюсь, мы не нарушили ваших планов своим появлением. Каору, слегка приподняв бровь, окинул его оценивающим взглядом и кивнул.       — Я думаю, что мир не схлопнется от одного знакомства, — сказал он сухо, но в его голосе проскользнула лёгкая, едва заметная заинтересованность. — Тем более, если вы действительно цените стиль и… смелость. Я слышал о клане Миямото. У вас интересная репутация. Рэй, услышав это, слегка наклонил голову, и на его губах заиграла та самая лёгкая, харизматичная усмешка.       — У нас есть свои скелеты в шкафу, как и у всех, — сказал он, и его взгляд на мгновение задержался на татуировке дракона на руке Уэно-старшего. — Но я рад, что мы встретились именно здесь. В парке. Без лишней формальности. Думаю, это к лучшему. Рен, стоявший между ними и наблюдавший за этим разговором с тёплой улыбкой, хлопнул в ладоши.       — Ну вот! — воскликнул он, и его голос звучал так, будто он только что закончил успешную сделку. — Наконец-то все в сборе! Теперь у нас есть идеальная компания для прогулки. И, учитывая, что вы все такие красивые, нам просто необходимо сделать пару фотографий на память. Ада, Каору-сан, не обращайте внимания на их восторг — они просто одержимо фанатеют от вас с самого начала. Но, честно говоря, я их понимаю. Ада, чувствуя, как лёгкая, искрящаяся энергия новых знакомых начинает заражать и её, улыбнулась и подошла ближе к Кё.       — Ну что ж, раз уж мы все здесь, — сказала она, и её голос звучал с игривой интонацией, — может быть, вы покажете нам свои любимые места в этом парке? Мы с братом, если честно, только начинаем его исследовать. Кё, обрадованная этим предложением, схватила Аду за руку и, с лёгкой, почти танцующей походкой, повела её по аллее.       — О, мы здесь знаем каждый уголок! — воскликнула она. — Там есть одно место, где растут старые сакуры. Я думаю, вам там понравится. А ты, Каору-сан, не отставай! Рэй, улыбнувшись, подошёл к Каору и пошёл рядом с ним, засунув руки в карманы своей куртки-бомбер. В его походке чувствовалась та же лёгкая, непринуждённая уверенность.       — Думаю, нам будет о чём поговорить, — сказал он, и в его голосе проскользнула флиртующая нотка. — У нас, кажется, есть общие интересы. И, если честно, я тоже хочу узнать о вас больше. Неформально. Каору кивнул и последовал за ними. Солнце, поднимающееся всё выше, заливало аллею золотистым светом, а в воздухе витал аромат цветущих сакур и травы. Черноглазая, не выпуская руки брюнетки, буквально тащила её за собой по тенистой аллее, усыпанной лепестками сакуры. Её длинные, ярко-алые волосы развевались на ветру, и от неё исходила такая искрящаяся, почти осязаемая энергия, что Уэно, обычно сдержанная и настороженная, чувствовала, как тает её внутренний лёд под напором этого восторга.       — Ты даже не представляешь, Ада! — воскликнула Миямото, и её голос звенел от возбуждения, а глаза горели азартом. — Мы с Рэем уже давно следим за вашими делами. Не в смысле, как шпионы, а как… ну, как за кумирами! То, что вы с братом устроили для уничтожения клана Канэко — это просто легенда! Пытаясь удержать равновесие под этим натиском, девушка слегка улыбнулась.       — Ну, я бы не сказала, что это был целый спектакль, — осторожно ответила она, но Кё уже перебила её, не давая вставить ни слова.       — А помнишь, как вы с Каору-саном на закрытом совещании подменили флешку этого напыщенного директора-кретина из «Мицубиси»? — Красноволосая буквально просияла, сжимая руку Ады. — Боже, это было гениально! Он же вечно ходил с такой важной мордой, а вы его просто… просто уничтожили! Мы с Рэем потом от смеха катались по полу, когда узнали, что на той флешке было! Это было… это было просто божественно! Уэно, услышав это, на мгновение замерла, и на её лице отразилось искреннее изумление. Она перевела взгляд на Миямото, пытаясь понять, не шутит ли та.       — Погоди, — переспросила она, слегка нахмурившись. — Ты имеешь в виду… ту историю с директором «Мицубиси»? С тем, который на собрании пытался нас шантажировать? Кё кивнула, и её лицо расплылось в широкой, почти безумной улыбке.       — Да! Именно! — воскликнула она, и в её голосе зазвенела такая искренняя радость, что Ада даже на мгновение растерялась. — Мы с Рэем тогда как раз разрабатывали свой план по его же… ну, скажем так, «разоблачению». И вдруг — бац! — он приходит на следующее собрание с лицом краснее его собственного галстука! А потом выясняется, что на его флешке вместо стратегических планов оказалась запись, где он… — Кё театрально закатила глаза и прижала свободную руку к груди, — …где он в прямом смысле облизывает ноги какой-то… э-э-э… реалистичной секс-кукле! Это был просто улёт! Я до сих пор не могу забыть его лицо! Ада, которая до этого с удивлением слушала эту откровенную тираду, вдруг почувствовала, как её собственное лицо начинает расплываться в медленной, почти неудержимой улыбке. Она на мгновение прикрыла глаза, и в её голове пронеслась картина — этот самодовольный, напыщенный директор, который пытался диктовать им условия, и его полный, сокрушительный провал. Ирония ситуации была настолько острой, что она не выдержала и рассмеялась.       — Боже, — выдохнула она, всё ещё улыбаясь. — Значит, его позор был не просто позором, а всенародным достоянием? Я и не думала, что это вызовет такой резонанс. Но, знаешь, ты права. История с флешкой, где директор футфетешист… ну, ты поняла, — это, пожалуй, даже более ценная информация, чем какие-то там графики прибыли. Документы можно восстановить, а вот репутацию — нет. Кё, услышав этот ответ, буквально засияла. Она резко остановилась, развернулась к Аде и, не сдерживаясь, обхватила её за талию, скользнув руками по её оголённой коже. Объятие было тёплым и, несмотря на всю внезапность, абсолютно дружеским.       — Красноглазка, ты просто чудо! — воскликнула она, прижимая её к себе на мгновение. — Я знала, что ты крутая, но чтобы настолько… Ты не просто боец, ты ещё и настоящий стратег! Я просто в восторге! Уэно, почувствовав прикосновение её рук к своей талии, слегка напряглась. Она не привыкла к такой открытой, почти фамильярной тактильности от малознакомых людей. Но в объятиях Кё не было ни капли фальши или скрытого подтекста — только чистый, искренний восторг. И от этого неожиданно острого чувства близости, от которого она отвыкла, ей стало одновременно и немного неловко, и странно приятно. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец, и она чуть отстранилась, но не резко, а скорее с удивлённой, немного смущённой улыбкой.       — Эй, полегче, — сказала она, и в её голосе звучала смесь шутки и лёгкой растерянности. — Я, конечно, ценю твой энтузиазм, но предупреждать о таких захватах всё-таки стоит. Я могу и среагировать по привычке. Кё, заметив её лёгкое смущение, отступила на шаг, но её улыбка осталась такой же сияющей.       — Упс, прости! — сказала она с извиняющейся интонацией, но в её глазах всё ещё плясали озорные искры. — Просто я рада тебя видеть. Ты даже не представляешь, как долго я ждала этой встречи. И мне кажется, что мы с тобой будем отличными подругами. Тем временем сзади них, чуть поодаль, разворачивалась не менее занимательная сцена. Рэй и Такеда, двигаясь синхронно с Каору, о чём-то увлечённо спорили, но делали это так легко и непринуждённо, что их диалог больше походил на дружеское соревнование. Рэй, держа руки в карманах своей лёгкой куртки, слегка наклонил голову и обратился к Уэно-старшему с чеширской усмешкой, которая была его визитной карточкой.       — Так ты говоришь, Каору-сан, что предпочитаешь поступки, а не внешний вид? — спросил он, и в его голосе звучал лёгкий вызов. — Но мне кажется, что по настоящему надо это всё совмещать — чтобы твой образ и твои действия были едины. Ты выглядишь как человек, который подбирает себе образы по предстоящим поступкам. Я прав? Брюнет, слегка усмехнувшись этому вопросу, хотел было ответить, как в разговор вмешался Рен. Он ловко обошёл Каору с другой стороны и с улыбкой, в которой читалось искреннее желание перетянуть внимание на себя, добавил:       — Это ты ещё не видел его на мотоцикле, Рэй. Он такой же стильный и в движении. Хотя, признаться, я тоже не прочь посоревноваться с ним в мастерстве. Рэй, услышав это, слегка приподнял бровь и перевёл взгляд на Каору.       — О, мотоциклы? — переспросил он, и в его голосе проскользнул интерес. — Это уже серьёзно. А у меня есть один знакомый, который как раз собирается открыть новый трек. Если хочешь, можем как-нибудь прокатиться. Но, предупреждаю, я не люблю проигрывать. Уэно смотрел на это дружеское соревнование с явным интересом и усмешкой.       — Не любишь проигрывать? — переспросил он. — Это интересно. Я тоже не люблю проигрывать. И, судя по тому, как хорошо ездит моя сестра, — он кивнул в сторону Ады и Кё, уходящих по аллее, — у меня есть достойный противник. Так что тебе придётся постараться. Кареглазый, поняв, что разговор переходит в соревновательную плоскость, ловко подхватил инициативу.       — А я, между прочим, тоже хочу участвовать! — сказал он, и в его голосе прозвучала шутливая нотка обиды. — Я тоже люблю скорость и риск. Не думайте, что я просто дипломат! Каору рассмеялся, искренне и открыто.       — Ну тогда, Такеда, тебе придётся доказать, что ты достоин быть в этой компании. Рэй, ты как, принимаешь его в нашу маленькую гоночную банду? Миямото, слегка наклонив голову, окинул парня оценивающим взглядом и улыбнулся.       — Думаю, один лишний соперник нам не помешает, — сказал он, и в его голосе звучала та же усмешка. — Но только если он не будет жаловаться на проигрыш. В нашей игре проигравшие платят за ужин. Рен, подмигнув Каору, радостно кивнул.       — Договорились! — воскликнул он, и в его голосе звучала такая же, как у Кё, детская искренность. — Кстати, у меня есть один знакомый ресторанчик, где подают лучший рамен в Токио. Если проиграю, я лично угощаю вас всех! Ада, услышав позади этот шумный, радостный разговор, улыбнулась. Она чувствовала, как лёгкое, почти забытое тепло разливается по груди. Сегодняшний день, начавшийся со странного пробуждения и неожиданного, но очень удачного знакомства, обещал быть по-настоящему хорошим. И, возможно, именно такие люди — яркие, безбашенные и искренние — были тем, чего ей так не хватало в последнее время.

***

Солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая небо над парком в нежные персиковые и лиловые тона, когда Ханагаки Такемичи почувствовал это. То самое, уже знакомое ощущение — лёгкое головокружение, странный звон в ушах и чувство, будто реальность вокруг него начинает слегка расплываться, теряя свою чёткость. Он знал, что это значит. Время снова сдвигалось. Он стоял на тихой аллее, в нескольких метрах от шумной компании, и смотрел на Хинату. Она была такой живой, такой настоящей. Её светло-розовые волосы мягко переливались в лучах заходящего солнца, а глаза, эти большие, тёплые глаза, смотрели на него с той особенной, беззаветной любовью, которая делала его сильнее.       — Хина, — тихо позвал он, и его голос дрогнул. Девушка повернулась к нему, и на её лице появилась лёгкая, вопросительная улыбка.       — Что, Такемичи-кун? Ты какой-то странный. У тебя всё в порядке? Он не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд и крепко, почти отчаянно обнял её. Она была тёплой, пахла ванилью и тем особенным, родным запахом, который он запомнил навсегда. Он прижался лицом к её плечу, чувствуя, как её руки, немного удивлённо, но нежно, обхватывают его в ответ.       — Береги себя, — прошептал он ей на ухо, и его голос звучал глухо, с трудом пробиваясь сквозь ком, вставший в горле. — Пожалуйста, береги себя. Хината, почувствовав странную, почти паническую нотку в его голосе, слегка отстранилась и заглянула ему в глаза.       — Такемичи, что случилось? Ты меня пугаешь, — сказала она, и в её голосе звучала искренняя тревога. Он покачал головой, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти болезненной.       — Всё хорошо, — соврал он. — Просто… просто хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Он отпустил её и повернулся к Наото. Мальчик смотрел на него с тем же любопытством, что и в прошлый раз, и в его больших голубых глазах читалось непонимание.       — Наото, — сказал Такемичи, протягивая ему руку. — Береги сестру. Ты теперь главный мужчина в её жизни, пока меня нет. Обещаешь? Наото, явно смущённый такой внезапной серьёзностью, но тронутый, пожал его руку.       — Обещаю, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная для его возраста твёрдость. Ханагаки держал его руку в своей. Он знал, что у него остались считанные секунды. Он посмотрел на Тачибану в последний раз — на её милое, обеспокоенное лицо, на её персиковые глаза, в которых блестели непролитые слёзы. Он запомнил этот момент навсегда.       «Всё должно быть хорошо, — подумал он, чувствуя, как мир начинает расплываться вокруг него. — Я спас Дракена. Я сдружился с Адой. Я спас её от того удара ножом. Я изменил будущее. Хината выживет. Она должна выжить. Я сделал всё, что мог». Мир вокруг него схлопнулся в одну точку, а затем снова развернулся, но уже по-другому. Парень моргнул. Он стоял ровно на том же месте, но всё вокруг изменилось. Вечерний парк исчез, уступив место просторному, залитому холодным люминесцентным светом помещению. Ряды стеллажей с дисками, яркие обложки альбомов, тихая, успокаивающая музыка, льющаяся из динамиков. Его обычная работа. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Перемещение всегда было выматывающим. Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, в каком именно моменте времени он оказался. Всё выглядело как обычно, но что-то внутри него уже начало беспокойно шевелиться.       — Такемичи, — раздался скучающий, равнодушный голос из-за прилавка. Он обернулся. За кассой стояла девушка — его начальница, с вечно сонным лицом и безразличным взглядом. Она даже не подняла на него глаз, просто лениво покручивая в пальцах карандаш.       — Ты чего застыл, как истукан? — сказала она. — Давай, переложи диски на витрину. Те, что слева, сдвинь вправо. Новые поступления. У тебя есть час, чтобы закончить, а потом я закрываю магазин. Не задерживайся. Ханагаки кивнул, машинально принимая приказ, но в его голове уже билась одна-единственная мысль: «Новости». Ему нужно было проверить новости. Он отошёл к стеллажам, но вместо того чтобы перекладывать диски, он судорожно вытащил телефон из кармана. Пальцы дрожали, когда он открывал браузер. Он ввёл в поисковик знакомые слова: «Тачибана Хината», «авария», «происшествие Токио». Страница загружалась мучительно медленно. Сердце брюнета колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Он боялся того, что мог увидеть. Но когда новостная лента наконец загрузилась, он несколько раз перечитал результаты. Ничего. Никаких сообщений о смерти Хинаты. Никаких аварий. Никаких происшествий. Он выдохнул, и этот выдох был таким глубоким, что у него закружилась голова. Она жива. Она была в безопасности. Его план сработал. Не помня себя, он резко развернулся и почти бегом направился к выходу из магазина. Девушка за кассой удивлённо подняла на него глаза.       — Ханагаки, ты куда? — крикнула она ему вслед. — А работа? А диски?       — Я беру выходной! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Срочно! Он вылетел на улицу и остановился, тяжело дыша. Вечерний Токио шумел и жил своей привычной жизнью. Неоновые вывески, гул машин, толпы прохожих. Всё было как обычно. Но для парня этот мир казался новым, словно он только что родился заново. Он схватил телефон, лихорадочно прокручивая список контактов. Ему нужно было позвонить Наото. Детектив должен был знать, что всё получилось. Его пальцы бегали по экрану, но нужного имени не было.       — Блять, — прошептал он, чувствуя, как паника снова начинает сдавливать горло. — Где номер Наото?! Куда он подевался?! Он перерыл все контакты, проверил историю вызовов, но номер бесследно исчез. И тогда он заметил это. Напоминание, всплывшее в углу экрана: «Салон красоты «Ирис», 21:00». Такемичи уставился на это напоминание, пытаясь вспомнить, зачем он его ставил. И внезапно, словно пелена спала с глаз, он поднял голову и огляделся. Прямо напротив, через улицу, сияла неоновая вывеска: «Ирис. Салон красоты». Он стоял как вкопанный, глядя на стеклянные двери салона, когда они открылись. Оттуда вышел парень. Среднего роста, стройный, с коротко стрижеными светлыми волосами. На нём были стильные тёмные очки и безупречно сидящий светлый пиджак. Он казался таким знакомым, хотя Ханагаки не мог сразу вспомнить, кто это. Парень оглянулся назад и крикнул кому-то внутрь:       — А-кун! Убедись, что дверь закрыта, когда закончишь уборку! И не забудь выключить свет в подсобке! Блондин махнул рукой и, не замечая застывшего Такемичи, уверенно зашагал по улице, растворяясь в вечерней толпе. Брюнет не раздумывал ни секунды. Он перебежал дорогу и, распахнув стеклянную дверь салона, почти влетел внутрь. Внутри было тихо и уютно. Пахло дорогими шампунями и лаком для волос. Зеркала, кресла, стойка с инструментами. И посреди этого всего, с метлой в руках, стоял Ацуши Сендо. Такемичи замер на пороге, не веря своим глазам. А-кун, его старый друг, его союзник, его брат по несчастью — стоял здесь, в этом салоне, и выглядел… счастливым. У него были бордовые волосы, аккуратно уложенные, и он был одет в стильный, чёрный жилет поверх белой рубашки. — А-кун? — выдохнул парень, и его голос дрогнул. Ацуши поднял голову и, увидев друга, расплылся в широкой, почти озорной улыбке.       — Такемичи! — воскликнул он, отбрасывая метлу в сторону. — Ты пришёл! Я уже думал, ты забудешь. Или решишь, что это слишком скучно для тебя.       — Что… что ты здесь делаешь? — спросил голубоглазый, подходя ближе. — Ты теперь парикмахер? Ты действительно смог выполнить свою мечту!? Сендо усмехнулся и, подойдя к Такемичи, легонько хлопнул его по плечу.       — Да, смог. — Сказал он, и в его голосе слышалась та же добрая ирония, что и раньше. — Помнишь, я тебе обещал, что если ты когда-нибудь решишь сменить причёску, я буду твоим первым парикмахером? Так что держу слово. Ты у меня будешь первым клиентом. Ханагаки почувствовал, как к горлу подступает тёплый, обжигающий ком. На его глазах выступили слёзы — слёзы облегчения и радости. А-кун был жив, он был здесь, и он был счастлив.       — Ты… — начал парень, и его голос предательски дрогнул. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Ацуши, заметив его влажные глаза, слегка удивлённо приподнял бровь, но в его взгляде тут же зажглась искорка тёплой насмешки.       — Ого, Такемичи, — протянул он, чуть склоняя голову набок. — Ты что, плачешь? Ты же у нас всегда был таким крутым и бесстрашным! А тут слёзы из-за какой-то стрижки? Такемичи, услышав это, резко шмыгнул носом и попытался выдавить из себя возмущённое «нет!», но оно вышло каким-то сдавленным и писклявым.       — Я не плачу! — заявил он, но его голос предательски дрогнул, а на глазах всё ещё блестели слёзы. — Это… это просто пыль в глаза попала! В салоне у вас, видимо, не очень хорошая вентиляция. Сендо, ничуть не убеждённый, усмехнулся и, покачав головой, подошёл к нему ближе.       — Конечно, конечно, пыль, — сказал он, и в его голосе звучала насмешка. — Ты всегда был плаксой, Такемичи. Но я тебя за это и люблю. Пойдём, я тебя подстригу. У меня сегодня есть немного времени, и я обещаю, что ты будешь выглядеть так, что все девчонки с ума посходят. Такемичи, чувствуя, как напряжение последних часов начинает медленно отпускать его, слабо улыбнулся и послушно прошёл к креслу. Он опустился в него, чувствуя, как мягкая кожа обнимает его тело. А-кун заботливо накинул ему на плечи пелерину и, взяв в руки расчёску и ножницы, принялся методично перебирать его волосы.       — Сиди смирно, — сказал парень, и его голос звучал сосредоточенно и успокаивающе. — Я сделаю из тебя человека. Ханагаки закрыл глаза, позволяя теплу этого момента окутать его. Он почти расслабился, но в этот момент его телефон пронзительно зазвонил. Он резко открыл глаза и, взглянув на экран, почувствовал, как сердце снова пропускает удар. На экране высветилось имя: «Наото Тачибана».       — Прости, А-кун, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Это срочно. Я сейчас вернусь. Он отошёл к стене и нажал кнопку ответа, затаив дыхание.       — Наото? — произнёс он, и его голос дрогнул. — Это ты? Ты в порядке? Я… я не мог найти твой номер, я думал, что…       — Такемичи, — раздался в трубке голос Наото. Голос был усталым, но в нём звучала знакомая теплота. — Ты справился. Я знаю. Хината жива. Всё в порядке. Брюнет замер, прижимая телефон к уху. Он смотрел на своё отражение в зеркале, на свои влажные глаза, на свою нелепую улыбку, и чувствовал, как где-то глубоко внутри него наконец-то, впервые за долгое время, воцаряется долгожданный, хрупкий покой. Голос Наото в трубке звучал ровно, но в нём чувствовалась особая, тёплая усталость, которая бывает у человека, только что пережившего сильное напряжение.       — Такемичи, собирайся, — сказал детектив, и в его голосе проскользнула лёгкая, едва заметная улыбка. — Мы едем. Я уже рядом с твоим салоном. Выходи через пять минут. Ханагаки, всё ещё прижимая телефон к уху, часто заморгал, пытаясь осознать услышанное.       — В смысле, едем? — переспросил он, и его голос предательски дрогнул. — Куда мы едем, Наото?       — К Хинате, — просто ответил тот. — Я говорил тебе. Выходи. В трубке раздались короткие гудки. Такемичи опустил руку и уставился на тёмный экран телефона, чувствуя, как внутри него разливается странная, почти болезненная смесь волнения, страха и невероятной, всепоглощающей радости. Он повернулся к А-куну, который всё ещё стоял с расчёской в руках, и на его лице застыла такая же широкая, почти идиотская улыбка.       — А-кун, мне нужно идти, — сказал он, и его голос звучал сбивчиво, почти как у ребёнка, который только что получил самый лучший подарок в своей жизни. Ацуши, увидев это выражение, усмехнулся и покачал головой.       — Иди, — сказал он, положив расчёску на столик. — Иди уже, счастливчик. Только не забудь вернуться за стрижкой. Я тебя жду. Такемичи, не помня себя, рванул к выходу. Он вылетел из салона и остановился, тяжело дыша. Ночной Токио встретил его прохладным ветром и гулом проезжающих машин. Он огляделся по сторонам, ища знакомую машину. И тут он увидел её. Чёрный седан, припаркованный прямо у тротуара. Из открытого окна на него смотрел Тачибана. Детектив выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а на лице лежала печать пережитого напряжения, — но в его взгляде горел тот особенный, тёплый свет, который Такемичи не видел уже очень давно.       — Запрыгивай, — коротко бросил мужчина, открывая переднюю дверцу. Ханагаки, не задавая лишних вопросов, нырнул в салон и захлопнул за собой дверцу. Машина тут же плавно тронулась с места, вливаясь в вечерний поток машин. Несколько минут они ехали в полном молчании. Такемичи смотрел на мелькающие за окном огни, и его мысли метались в голове, словно стая испуганных птиц. Он пытался представить эту встречу. Как она будет выглядеть? Что она скажет? Улыбнётся ли она ему? Бросится ли в объятия? Его сердце колотилось где-то в горле, и от этого ритма, казалось, весь мир двигался в его такт.       — Я никогда не верил в тебя, Такемичи, — вдруг сказал Наото, не отрывая взгляда от дороги. Его голос звучал ровно, но в нём проскользнула едва заметная горьковатая нотка. Такемичи вздрогнул и повернул голову, уставившись на профиль детектива.       — Чего? — переспросил он, и его голос дрогнул от неожиданности. — Что значит «не верил»? Наото усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, лишь какая-то усталая, почти отеческая ирония.       — Я думал, что ты неудачник, — сказал он, и его слова повисли в воздухе, словно тяжелые камни. — Ты всегда казался мне таким. Вечно трясущийся, вечно сомневающийся. Я думал, что ты просто сломаешься. Что ты не сможешь справиться с тем, что на тебя свалилось. Брюнет почувствовал, как внутри него закипает странное, почти болезненное раздражение. Он резко выпрямился на сиденье и повернулся к Наото, и в его голосе проступила редко просыпающаяся в нём агрессия.       — Ты что, по ебалу захотел получить? — выпалил он, и его голос прозвучал громче, чем он сам ожидал. — Я что, похож на неудачника, который только что спас свою девушку от смерти, спас своего друга и переписал, блять, будущее? Наото, услышав эту вспышку, на мгновение повернул голову и посмотрел на Такемичи. В его взгляде мелькнула тень насмешки, но это была добрая насмешка.       — Ну вот, — сказал он, и в его голосе зазвучала тёплая улыбка. — А ты, оказывается, умеешь говорить. И даже злиться. Молодец, Такемичи. Главное, что у тебя получилось. Ты справился. Чего я от тебя и не ожидал. Такемичи, всё ещё пунцовый от возбуждения, но уже начавший остывать, открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Тачибана его перебил.       — Мы приехали, — сказал он, указывая на высокую, современную многоэтажку, выросшую перед ними. Машина плавно затормозила у подъезда. Ханагаки на мгновение замер, глядя на освещённые окна. Сердце его колотилось так сильно, что он боялся, что оно выпрыгнет из груди.       — Она живёт здесь? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло.       — Да, — кивнул Наото. — Она работает учительницей в начальной школе в соседнем квартале. Сняла квартиру неподалёку, чтобы не тратить время на дорогу. Она теперь… ну, у неё своя жизнь. Такемичи сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он представлял эту встречу снова и снова. Он видел, как Хината, увидев его, с радостным криком бросится к нему, обхватит руками за шею и прижмётся, а он будет гладить её по волосам и шептать, что всё хорошо, что она жива, что он всё исправил. Он вышел из машины и, не оглядываясь, направился к подъезду. Наото, вышедший следом, молча шёл за ним, держась на пару шагов позади. Они вошли в лифт, и парень нажал на кнопку нужного этажа. Каждое движение давалось ему с трудом, словно он двигался сквозь густую, вязкую воду. Лифт плавно поднялся, и двери бесшумно открылись. Они вышли в тихий, уютный коридор. Такемичи медленно двинулся вперёд, и его шаги отдавались в пустом пространстве глухим, нервным эхом. И вдруг он остановился. Прямо перед дверью, ведущей в квартиру Хинаты, он замер, чувствуя, как его накрывает волна ледяного страха.       — Наото, — прошептал он, не оборачиваясь. — Я… я не могу. Я не хочу её тревожить. Она, наверное, уже спит. Или занята. Я просто… я не могу так просто ворваться в её жизнь. Я не имею права. Я… я дурак. Зачем я сюда приехал? Он сделал шаг назад, готовясь развернуться и уйти, проклиная себя за собственную трусость.       — Какой же я тупой, — прошептал он, чувствуя, как его сердце сжимается от боли и разочарования в самом себе. — Какой же я еблан. Но он не успел сделать и шага. Двери лифта с мягким, шипящим звуком открылись прямо за его спиной, и оттуда, почти налетев на него, вышла она. Хината. Она была в простом, уютном домашнем платье, её длинные светло-розовые волосы были слегка растрёпаны, а в руках она держала пакет с мусором, явно собираясь спуститься вниз. Она не ожидала увидеть его здесь. Она остановилась, и их лица оказались так близко, что их лбы с тихим, приглушённым стуком столкнулись.       — Ой! — выдохнули они одновременно. Такемичи, чувствуя, как от этого неожиданного, тёплого прикосновения по телу пробегает электрический ток, отшатнулся назад, чуть не споткнувшись о собственные ноги.       — Прости! Прости, я не хотел! — залепетал он, отчаянно размахивая руками. — Я просто… я не знал, что ты… я шёл и думал, что ты уже спишь, и я не хотел тебя тревожить, а тут ты выходишь, и я… Он замер. И осознал, что смотрит прямо на неё. В глаза. В эти большие, тёплые, такие родные глаза. Внутри него что-то рухнуло. Сломалось. Плотина, которую он так долго и мучительно выстраивал, рухнула, и всё напряжение последних дней, вся боль, весь страх и вся любовь выплеснулись наружу единым, ослепительным потоком.       — Хина… — прошептал он, и его голос, этот жалкий, срывающийся голос, предательски дрогнул. А затем слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз. Он не мог их сдержать. Он стоял перед ней, размазывая их по лицу рукавом, и не стеснялся. Он был счастлив. Невероятно, невыразимо счастлив. Хината смотрела на него, и на её лице медленно, словно утреннее солнце, разгоралась тёплая, мягкая улыбка. Она поставила пакет с мусором на пол и сделала шаг к нему.       — Такемичи-кун, — сказала она, и её голос был таким же мягким и нежным, как и всегда. — Ты всё такой же плакса. Боже, как же я по тебе скучала.       — Я не плакса! — сдавленно возразил он, но его голос утонул в новых рыданиях. — Просто… просто пыль… в глаза… Она не дала ему договорить. Она сделала ещё один шаг и, протянув руки, крепко обняла его за плечи, прижимая к себе. Она была тёплой, пахла ванилью и тем особенным, домашним запахом, которого ему так не хватало.       — Дурак ты, — прошептала она ему в плечо, и в её голосе слышалась бесконечная нежность. — Какой же ты дурак, Такемичи-кун. Такемичи, чувствуя, как её руки обнимают его, как она прижимается к нему, уткнулся лицом в её плечо и разрыдался уже окончательно, не стесняясь ни Наото, ни случайных прохожих, ни всего мира. Он обнимал её, прижимал к себе и чувствовал, как внутри него, в том месте, где долгие месяцы зияла ледяная, пустая пропасть, наконец-то начинает разрастаться тепло. Тёплое, живое, настоящее. Ханагаки всё ещё стоял в коридоре, прижимая к себе девушку и чувствуя, как её тепло постепенно успокаивает его бурное сердце. Слёзы медленно высыхали на его щеках, и он уже начал улыбаться сквозь влажные ресницы, когда за его спиной раздался деликатный, но настойчивый кашель.       — Простите, что прерываю вашу трогательную сцену, — произнёс Наото, в его голосе слышалась лёгкая, сдержанная усмешка. — Но, может быть, мы переместимся в более подходящее место? Я мог бы отвезти вас куда-нибудь. В кафе, например. Или в парк. Всё-таки не очень удобно стоять в коридоре, когда есть столько хороших мест в городе. Такемичи и Хината одновременно подняли головы и посмотрели на детектива. Они оба были слегка смущены, но в их взглядах читалась благодарность.       — Это было бы… замечательно, — сказала Тачибана, её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась лёгкая нотка смущения. — Я, наверное, выгляжу не очень прилично в этом домашнем платье. Но если вы не против, я быстро переоденусь.       — Конечно, — кивнул Наото, и в его взгляде мелькнула теплота. — Мы подождём в машине. Никуда не торопимся. Хината скрылась в квартире, оставляя Ханагаки стоять в коридоре с глупой, почти детской улыбкой на лице. Он повернулся к Наото, и в его глазах всё ещё блестели слёзы.       — Спасибо, Наото, — тихо сказал он. — За всё. За то, что верил в меня. Даже если не верил. За то, что привёз меня сюда. За то, что…       — Хватит, — перебил его детектив, поднимая руку. — Ты уже всё сказал. Пойдём. Хината, наверное, будет готова через пять минут. Они спустились вниз и сели в машину. Через несколько минут из подъезда вышла Тачибана. Она была одета в простое, но элегантное платье, на её плечи был накинут лёгкий кардиган, а волосы были аккуратно собраны в небрежный пучок. Она выглядела так же прекрасно, как и всегда. Они тронулись. В машине царила уютная, почти домашняя атмосфера. Наото вёл машину уверенно и спокойно, иногда бросая на них короткие, заинтересованные взгляды в зеркало заднего вида. Такемичи и Хината сидели на заднем сиденье, и их плечи почти соприкасались. Они молчали, но это молчание было тёплым и наполненным смыслом.       — Хината, — вдруг сказал Наото, не оборачиваясь. — Может быть, вы хотите выйти где-нибудь прогуляться? Я видел недалеко отсюда хороший парк. Там тихо и спокойно. Вы могли бы немного побыть вдвоём. Девушка, услышав это предложение, слегка покраснела, но на её лице расцвела тёплая, благодарная улыбка.       — Да, — сказала она. — Спасибо, Наото. Мы бы с удовольствием.       — Тогда я остановлю здесь, — кивнул детектив, плавно прижимаясь к обочине. — Я буду ждать вас здесь через пару часов. Никуда не торопитесь. Они вышли из машины. Вечерний воздух был прохладным и свежим, пах влажной листвой и цветами. Такемичи и Хината медленно пошли по тенистой аллее парка, наслаждаясь тишиной и близостью друг друга. Несколько минут они шли молча, наслаждаясь этим моментом. Парень чувствовал, как его сердце бьётся ровно и спокойно, и впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему счастливым.       — Такемичи-кун, — вдруг сказала розововолосая, останавливаясь. Она указала на небольшую, уютную скамейку, стоящую под старым раскидистым деревом. — Давай присядем здесь. Они сели. Вокруг было тихо и спокойно, лишь лёгкий ветер шелестел листвой. Хината опустила взгляд на свои руки и на мгновение задумалась. Затем она подняла голову и посмотрела на Ханагаки. В её глазах появилась печальная глубина, которую он никогда не видел раньше.       — Знаешь, Такемичи-кун, — начала она, и её голос звучал тихо и задумчиво. — На этом месте, ровно двенадцать лет назад… меня бросил один парень. Такемичи вздрогнул, словно его ударили током. Он уставился на неё, не в силах произнести ни слова.       — Это было на Рождество, — продолжила она, и в её голосе послышалась боль. — Он сказал, что я не та, кто ему нужен. Что он нашёл что-то лучшее. И просто ушёл. Стоял здесь, на этом самом месте, и ушёл. А я осталась одна. Я не могла забыть его много лет. Думала, что, может быть, это я была в чём-то виновата. Брюнет слушал её, и его сердце сжималось от боли. Он смотрел на неё, на её грустное, задумчивое лицо, и не мог поверить в то, что слышал.       — Хина, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Как можно бросить тебя? Ты… ты такая замечательная, такая тёплая, такая… как можно было быть таким придурком, чтобы оставить тебя одну? Девушка медленно подняла на него взгляд. В её глазах блеснули слёзы, и она слабо, почти беззвучно улыбнулась.       — Тогда почему ты меня бросил, Такемичи-кун? — спросила она, и её голос, тихий и дрожащий, разорвал тишину парка, словно удар колокола. — Почему ты тогда ушёл? Ханагаки окаменел. Его мир сузился до одной-единственной точки — до её глаз, полных слёз и боли. Слова застряли у него в горле. Он не понимал, что она имеет в виду. Как он мог её бросить? Этого никогда не было. Или… было? Воспоминания смешались в его голове, и он не мог отделить реальность от того, что произошло во время его прыжков во времени.       — Я… я не понимаю, — прошептал он, чувствуя, как паника начинает сковывать его грудь. — Я не… Он резко встал, чувствуя, что не может больше выносить этот взгляд.       — Мне… мне нужно отойти, — выдавил он, отводя взгляд в сторону. — Я сейчас… я сейчас вернусь. И, не дожидаясь ответа, он почти побежал прочь, оставляя Тачибану одну на скамейке. Туалет парка был небольшим, унылым помещением, пахнущим хлоркой и сыростью. Такемичи влетел внутрь и опёрся руками о раковину, глядя на своё отражение в мутном, старом зеркале. Его лицо было бледным, глаза покрасневшими. Он тяжело дышал, чувствуя, как внутри него всё сжимается.       «Как я мог её бросить? — думал он, и в его голове проносились обрывки воспоминаний. — Когда это было? Как это произошло? Я же… я бы никогда не сделал этого. Я люблю её. Но она сказала… она сказала, что я бросил её. Значит, это было. Где-то. Когда-то. Когда я попал в прошлое? Изменилось ли будущее? Что я натворил?» Он уставился на своё отражение, и в его голове медленно, мучительно выстраивалась картина. Он понял, что, возможно, в какой-то из версий реальности, в какой-то из временных линий, он действительно бросил её. И это осознание было невыносимым.       — Всё изменится, — прошептал он, глядя в свои глаза. — Я изменюсь. Я сделаю всё, чтобы она никогда не чувствовала себя брошенной. Я приглашу её на свидание. Нет, я приглашу её на сотню свиданий. Я буду рядом с ней всегда. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Затем, чувствуя, как внутри него растёт новая, твёрдая решимость, он выпрямился и направился к выходу. Он толкнул дверь и шагнул обратно в коридор. Навстречу ему, играя ключами и насвистывая какую-то мелодию, шёл высокий парень. Он прошёл мимо Такемичи, бросив на него короткий, равнодушный взгляд.       — Оу, так ты не в машине, — сказал он, в его голосе слышалась лёгкая, насмешливая нотка. — Какая жалость. Он прошёл мимо, и Ханагаки проводил его взглядом. Он почувствовал странное, неприятное ощущение. Что-то в этом парне было не так.       — Странный тип, — пробормотал он себе под нос, качая головой. — Разговаривает сам с собой. Или с кем-то другим? Но… стоп. Брюнет резко обернулся. Он увидел татуировку на его руке — на кисти мелькнул смутно знакомый иероглиф.       — Это же… — прошептал он, чувствуя, как холодный пот выступает на его лбу. — Это Ханма! Он замер, вглядываясь в удаляющуюся фигуру. Внутри него всё похолодело.       — У меня плохое предчувствие, — сказал он, и в его голосе плескалась тревога. — Что-то здесь не так. Что-то очень не так. И в этот момент кто-то сзади легонько похлопал его по плечу. Такемичи резко обернулся, замирая на месте. Перед ним стоял высокий, подтянутый мужчина с усталыми карими глазами, в которых, казалось, отражалась бесконечная, невыносимая печаль. Его короткие каштановые волосы, в которых была искусно спрятана чёрная прядь, были идеально уложены. На нём был дорогой, безупречно сидящий костюм — чёрный, с бежевыми вставками, делавший его силуэт ещё более стройным и изящным. На его кисти, выглядывающей из-под рукава пиджака, виднелась аккуратная, сложная татуировка — красные цветки паучьей лилии, переплетённые в замысловатый узор. Он смотрел на парня с выражением глубокой, почти вселенской усталости, и в его взгляде читалась тревога.       — Тебе нужно бежать к Хинате, — сказал он, и его голос, низкий и хриплый, звучал с такой убеждённостью, что у Такемичи по спине пробежал холодок. — Немедленно. Её собираются убить. Ханагаки замер, парализованный ужасом. Он смотрел на этого незнакомца, пытаясь осознать его слова.       — Что… — выдавил он, и его голос предательски дрогнул. — Ты кто? Мужчина не успел ответить. Прямо за спиной брюнета раздался озорной, мелодичный голос, который звонко разорвал напряжённую тишину:       — Эй, Такеда! Принцесска тебе уши надерёт, если ты сейчас не окажешься у неё на собрании! Парень резко обернулся. У выхода из коридора, прислонившись к мотоциклу, стоял ещё один мужчина. Он был высоким, стройным, и его длинные красные волосы с чёрными прядями были собраны в высокий хвост. Пронзительные чёрные глаза, как два драгоценных камня, впились в Такемичи. Он был одет в бордовую рубашку с закатанными рукавами, расстегнутую на три верхние пуговицы, и чёрную жилетку, которая подчёркивала его стройную фигуру. На его шее виднелась та же татуировка, что и у мужчины в костюме. Он играл ключами, и на его губах блуждала ехидная, насмешливая улыбка. Мужчина в костюме, Такеда, обернулся на голос и, увидев парня у мотоцикла, холодно посмотрел на Ханагаки. Затем он развернулся и, не говоря ни слова, направился к нему. Парень смотрел им вслед, чувствуя, как его охватывает паника. Кто эти люди? Что им нужно? И что они знают о Хинате? Не раздумывая ни секунды, он рванул с места и бросился обратно к скамейке, где он оставил Тачибану. Его сердце колотилось в груди, и он слышал только один звук — свой собственный, отчаянный голос, который кричал ему: «Беги! Беги к ней! Спаси её!» Он бежал, не разбирая дороги, и его мысли метались, словно стая испуганных птиц.       «Кто этот Такеда? Откуда он знает меня? И что значит «её собираются убить»? Я должен найти ответы. Я должен узнать больше об этом человеке. Я должен защитить Хинату.» Такемичи, обезумев от страха, бежал по аллее, не разбирая дороги. Ветки хлестали его по лицу, но он не замечал боли. В его голове билась тревожная мысль: «Хината! Она в опасности! Я должен успеть!» Он вылетел на ту самую поляну, где оставил её, и его сердце пропустило удар. Скамейка была пуста. Хината исчезла. На месте, где она сидела, лежал только её кардиган, мягко колышущийся на ветру, словно последний привет от ушедшего тепла.       — Хината! — закричал он, и его голос сорвался на хрип. — Хината! Где ты?! Он заметался по поляне, оглядываясь по сторонам. И вдруг он увидел её. Вдали, у дороги, стояла машина Хинаты. А рядом с ней, медленно разгоняясь, двигался чёрный внедорожник. Такемичи почувствовал, как кровь стынет в его жилах.       — Хината! — закричал он, бросаясь вперёд. — Хината, беги! Беги оттуда! Но было поздно. Чёрный внедорожник с рёвом врезался прямо в машину Тачибаны. Удар был такой силы, что её автомобиль смяло, как консервную банку, и отбросило в сторону. Ханагаки, не помня себя, рванул к месту столкновения. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь, пока не оказался прямо перед искореженной машиной, из которой валил дым. И тогда он увидел его. Ацуши. А-кун сидел за рулём внедорожника, его лицо было залито кровью, а глаза стеклянными. Он тяжело дышал, и каждый его вздох был похож на предсмертный хрип.       — А-кун?! — закричал Такемичи, хватая его за плечо. — А-кун, какого хрена?! Зачем ты это сделал?! Зачем?! Сендо с трудом повернул голову, и его взгляд, полный боли и отчаяния, встретился с голубыми глазами Ханагаки. Его голос был хриплым, почти неразборчивым.       — Мне… мне пришлось… — прошептал он. — Кисаки… у меня не было выбора…       — Кисаки?! — Он в ужасе отшатнулся. — Но ты же… ты же просто барбер! Ты не имеешь к этому никакого отношения! Зачем тебе подчиняться ему?!       — Он… он угрожал моей семье, — выдавил А-кун, и его голос сорвался в кашель, окрашенный кровью. — У меня не было выбора, Такемичи. Прости… я не хотел… но я должен был… — он с трудом поднял руку и схватил парня за запястье. — Ты должен… ты должен спасти их всех. Ты — плаксивый герой… я всегда знал… Слёзы хлынули из глаз Такемичи.       — Ты уже говорил это! — закричал он, сжимая руку друга. — Ты уже говорил мне это! Зачем ты повторяешь это сейчас?! А-кун, держись! Я вытащу тебя! Но Ацуши лишь слабо улыбнулся. Его глаза начали закрываться, а из груди вырвался последний, почти беззвучный вздох.       — Прощай, Такемичи… — прошептал он. И в этот момент внедорожник взорвался. Огненная волна отбросила Ханагаки в сторону, и он с глухим ударом приземлился на асфальт, потеряв сознание на несколько секунд. Очнувшись, он увидел только пылающие обломки.       — Нет! — закричал он, поднимаясь на ноги. — Хината! Хина! Он бросился к её машине, туда, где она сидела, придавленная обломками. Её лицо было залито кровью, голова безжизненно свесилась набок.       — Хината! — он упал на колени рядом с ней, пытаясь дотянуться до неё через разбитое окно. — Дай мне руку! Я вытащу тебя! Хина! Она медленно подняла голову. Её глаза были полны слёз, но на губах играла та самая, тёплая улыбка, которую он так любил.       — Такемичи-кун… — прошептала она. — Ты пришёл…       — Я здесь! — закричал он, протягивая руку. — Бери меня за руку! Я вытащу тебя! Мы выберемся! Она слабо покачала головой, и слёзы покатились по её щекам, смешиваясь с кровью.       — Я не могу… — прошептала она. — Я не чувствую своих ног, Такемичи.       — Нет! — закричал он, отчаянно пытаясь дотянуться до неё. — Я не позволю тебе умереть! Я не позволю! Хватайся за меня!       — Спасибо тебе за всё, — сказала она, в её голосе не было страха, только бесконечная благодарность. — За то, что ты был рядом. За то, что ты спас меня. За то, что ты сражался за меня.       — Это всё потом! — закричал он, чувствуя, как его сердце разрывается на части. — Выходи оттуда! Мы всё обсудим потом! Сейчас просто выходи! Она покачала головой и протянула руку, касаясь его щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение было тёплым.       — Знаешь, Такемичи-кун… — прошептала она, и в её голосе слышалась та особенная, нежная интонация, которую он помнил с самого детства. — Я рада, что встретила тебя. Я рада, что ты боролся за меня. Спасибо тебе… за всё, что ты сделал. Он обнял её через разбитое окно, прижимая к себе, и слёзы текли по его лицу.       — Я люблю тебя, Хина, — прошептал он. — Я всегда любил тебя. И буду любить всегда. Даже после стольких лет… ты всегда была в моём сердце. Она улыбнулась и заплакала в ответ.       — Я тоже люблю тебя, Такемичи-кун. Всегда.       — Держись! — закричал он, пытаясь вытащить её. — Держись, я вытащу тебя! Но она покачала головой.       — Уходи, — прошептала она. — Уходи, пока не поздно.       — Я никуда не уйду! — закричал он. — Я останусь с тобой!       — Я не хочу, чтобы дорогой моему сердцу умер вместе со мной, — сказала она, и в её голосе звучала такая сила и такая любовь, что Ханагаки почувствовал, как его сердце разрывается. — Иди. Спаси их. Я всегда буду с тобой, Такемичи-кун. Она вытолкнула его из окна. Такемичи отлетел в сторону, упав на асфальт. Он поднял голову и увидел её лицо в последний раз — залитое кровью, но улыбающееся, полное любви и прощения.       — Я люблю тебя, Такемичи Ханагаки, — прошептала она одними губами. И машина взорвалась. Огненный шар поглотил всё, и Такемичи, отброшенный взрывной волной, рухнул на асфальт, потеряв сознание.

***

      На противоположной стороне улицы, скрываясь в тени старого здания, стояли двое. Они наблюдали за этой душераздирающей сценой с совершенно разными выражениями на лицах. Такеда смотрел на всё происходящее с холодной задумчивостью. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула тень, которую он тут же подавил. Он смотрел на то, как Ханагаки рыдает над обломками, как он бьёт кулаками по асфальту, и в его душе не было ни капли сочувствия. Только воспоминания о собственной боли, о собственных потерях. Рядом с ним, прислонившись к своему мотоциклу, стоял Рэй. Его длинные красные волосы с чёрными прядями колыхались на ветру, а в чёрных, пронзительных глазах плясала игривая, насмешливая заинтересованность. Он смотрел на сцену с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая не касалась его глаз.       — Ты только посмотри, какая драма, — сказал Рэй, его голос звучал с откровенной, насмешливой лёгкостью. — Я сейчас заплачу! Я уж думал, что они вместе помрут. Прямо настоящая любовь. Рен, услышав это, скосил на него взгляд.       — Завались, — сказал он, и его голос был холодным и резким. — Тебе всё равно не понять.       — Ой, да ладно тебе, — Рэй усмехнулся, качая головой. — Не пойму, ты в спасатели заделался, что ли? Карму не отчистишь, не надейся. Ты убил больше, чем спас. Из этого дерьма тебе не выбраться, друг. Такеда закатил глаза, и на его лице отразилась плохо скрываемая усталость.       — Я сказал закрой рот, Рэй. Тебя спросить забыл. Миямото запрокинул голову и громко, заливисто расхохотался. Его смех, искренний и беззаботный, резко контрастировал с мрачной сценой, разворачивающейся перед ними.       — Ой всё, не злись, папочка — сказал он, игриво шлёпнув Рена по плечу. — Поехали, иначе наша кошка нам глаза выцарапает. Она не любит, когда опаздывают. Кареглазый, всё ещё храня на лице ледяное выражение, молча развернулся и направился к мотоциклу. Он сел позади Рэя, и его руки, сильные и уверенные, сомкнулись на талии парня.       — Держись крепче, — бросил Миямото, заведя мотор. — Мы летим. Мотоцикл сорвался с места, оставляя за собой облако пыли и дыма. Они пронеслись мимо горящей машины, не сбавляя скорости. Такемичи, всё ещё сидевший на коленях и разбивающий кулаки в кровь, даже не поднял головы, чтобы увидеть их. Когда они проезжали мимо, Такеда мельком увидел лицо Ханагаки — искажённое отчаянием, залитое слезами. Он сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки, и резко отвернулся, устремив взгляд вперёд, на дорогу.       — Быстрее, — бросил он, и его голос был глухим, почти безжизненным. Рэй, ничего не отвечая, нажал на газ, и мотоцикл, взревев, понёсся по ночным улицам Токио. Они остановились у высокого, стильного здания, которое больше напоминало элитный ночной клуб, чем место для деловых встреч. Неоновая вывеска тускло мерцала в темноте, и у входа стояли двое охранников в строгих костюмах.       — Мы на месте, — сказал мужчина, глуша мотор и спрыгивая с мотоцикла. Они прошли внутрь. Мягкий полумрак, приглушённая музыка, запах дорогого парфюма и алкоголя. Они поднялись на второй этаж, в VIP-ложу, откуда открывался вид на весь зал. Там, за длинным столом, уже собрались все участники встречи. В центре, во главе стола, сидела она. Уэно Ада. Её длинные чёрные волосы со скошенной чёлкой, прикрывающей левый глаз, спадали на плечи. Её тёмно-красные глаза, абсолютно пустые, без единого блеска, были устремлены на вошедших. На её мертвенно-бледной коже выделялись синяки под глазами, придавая ей измождённый, почти призрачный вид. Она была одета в чёрную рубашку, расстёгнутую на три верхние пуговицы, открывающую вид на ключицы и грудь. На её плечах было накинуто чёрное пальто, а ноги обтягивали чёрные брюки. Она подняла на них свои холодные, ничего не выражающие глаза, и её голос, низкий и ровный, прозвучал в тишине:       — Вы опоздали. И замолчала. Никаких вопросов, никаких упрёков — только констатация факта, произнесённая с ледяным безразличием. Рэй, ничуть не смутившись, широко улыбнулся и, развалившись в кресле, закинул ногу на ногу. Его игривый, почти флиртующий голос разрезал повисшую тишину.       — Прости, босс, — сказал он, в его голосе проскользнула насмешливая нотка. — Мы задержались по очень важному делу. Было одно… представление, — он мельком глянул на Такеду, который стоял чуть позади, — просто нельзя было пропустить. Но мы здесь. Мы уже здесь. Рен, в отличие от Миямото, не стал оправдываться. Он молча прошёл к свободному месту, стараясь не встречаться взглядом с Адой. Он прекрасно понимал, что нарушил её приказ не лезть в прошлое, и это понимание тяжелым грузом лежало на его плечах. Он опустился на мягкий диванчик, и его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась лёгкая, едва заметная вина. Когда все расселись, Уэно перевела взгляд на другую часть комнаты. Там, в кресле, с бокалом вина в руках, сидела Кё. Её длинные рыжие волосы были собраны в высокий хвост, а на лице играла насмешливая ухмылка. Она была одета в облегающую бордовую рубашку с глубоким декольте, чёрные облегающие шорты и тёмные чулки, из-под которых выглядывала татуировка паучьей лилии — та самая метка, которая была у каждого, кто ходил под крылом Уэно Ады.       — Ну что, — сказала Кё, голос звучал с лёгкой, расслабленной интонацией. — Начнём наконец? А то я уже заскучала. Ада едва заметно кивнула, и собрание началось. Переговоры шли тяжело. Обсуждались территории, сделки, границы влияния. Но внезапно в разговор влез новый голос — саркастичный, резкий, с откровенной насмешкой.       — О, а я думал, мы будем обсуждать здесь что-то действительно важное, — раздался голос из угла комнаты. — А не просто переливать из пустого в порожнее. Все взгляды обратились на парня, который до этого молча сидел в тени. У него были короткие, растрёпанные белые волосы с чёрной прядью, спадающей на лоб, и кислотно-жёлтые глаза, которые смотрели на всех с вызывающей насмешкой. Его одежда была откровенной и дерзкой — расстёгнутая чёрная рубашка, обнажающая грудь, и узкие чёрные брюки. Ада медленно перевела на него свой пустой, ничего не выражающий взгляд.       — Где шляется Аш? — спросила она, голос был таким же ледяным, как и всегда. Парень, ничуть не смутившись, широко ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла.       — Всё ещё на задании, босс, — сказал он, и в его голосе слышалась едва скрытая гордость. — Скоро принесёт много пользы для вас. Уж поверьте, это будет… впечатляюще. Брюнетка равнодушно перевела взгляд, даже не удостоив его ответом. Она снова повернулась к остальным участникам собрания, и её голос, сухой и безжизненный, разрезал воздух:       — Продолжим. Рэй и Такеда переглянулись. Они знали, что эти переговоры могут изменить всё. И что цена ошибки здесь — смерть. Ада сидела во главе стола, и её хладнокровные тёмно-красные глаза медленно скользили по лицам присутствующих, не задерживаясь ни на ком. Обсуждались финансовые потоки, перераспределение территорий, новые каналы поставок. Голоса участников то и дело повышались, кто-то спорил, кто-то пытался продавить свои условия. Но Уэно оставалась бесстрастной, лишь изредка вставляя короткие, ледяные фразы, которые мгновенно охлаждали самый горячий спор. И вдруг Кё, сидевшая с бокалом вина в руках и лениво поигрывающая ножкой бокала, отставила его в сторону и подалась вперёд. Её рыжие волосы качнулись, а на губах заиграла хитрая ухмылка, которая обычно предвещала что-то важное.       — Босс, — сказала она, и её голос, обычно ленивый и насмешливый, стал серьёзным. — У меня есть кое-что, что тебя заинтересует. Ада медленно перевела на неё свой взгляд. Ни слова, ни жеста — только ожидание. Кё достала из-за пазухи тонкую кожаную папку и, открыв её, разложила на столе несколько фотографий и распечаток. На них был запечатлён один из участников их организации — невысокий, щуплый парень с бледным лицом и вечно бегающими глазами. Он сидел в кафе с кем-то, кто был явно не из их круга.       — Я вычислила предателя, — сказала Миямото. — Это он. Наш "надёжный" информатор, который уже несколько месяцев сливает информацию Манджиро Сано. Документы, компроматы, планы операций — всё уходит к нему. Она перевела взгляд на красноглазую.       — Он работает на Манджиро Сано, босс. И он приносит ему всё, что мы обсуждаем на наших собраниях. В комнате повисла звенящая, почти осязаемая тишина. Все взгляды обратились на Уэно, ожидая её реакции. Но она оставалась неподвижной. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Только уголок её губ едва заметно, почти неуловимо дёрнулся — словно тень усмешки, которая исчезла прежде, чем кто-либо успел её заметить. И в этот момент дверь VIP-ложи с грохотом распахнулась. Внутрь влетело тело — испуганный, избитый, почти неживой парень. Его швырнули на пол, и он рухнул у ног брюнетки, скуля от боли. За ним, в дверном проёме, стояли двое подчинённых Ады — массивные, с каменными лицами.       — Мы нашли его у чёрного входа, босс, — сказал один из них. — Пытался сбежать. Ада медленно, с грацией хищницы, поднялась из-за стола. Её каблуки тихо, почти гипнотически застучали по паркету, когда она начала обходить стол, направляясь к поверженному предателю. Каждый её шаг отдавался в тишине, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды его жизни. Она остановилась перед ним, глядя сверху вниз. Её лицо оставалось бесстрастным, но в пустых тёмно-красных глазах мелькнула искра — холодная, как лёд.       — Ну что, чёрная шмара, — вдруг выплюнул предатель, и его голос, дрожащий от страха, вдруг сорвался на истеричную, надменную усмешку. — Давай, убивай! Босс тебя по стене размажет, когда найдёт! Он узнает, что ты сделала! В комнате повисла гробовая тишина. Рэй и Кё напряглись, готовые броситься на предателя, но Ада даже не шелохнулась. Она лишь слегка выгнула бровь — и на её губах, впервые за долгое время, медленно расцвела улыбка. Это была не тёплая улыбка и не дружелюбная — это была улыбка хищника, который наконец-то нашёл свою добычу.       — Да я сама его ищу, милый, — сказала она, и её голос был тихим, почти ласковым. — Подсобишь, если твоя смерть действительно приведёт его ко мне в руки. Буду очень признательна. Парень на мгновение опешил, но затем снова натянул на лицо свою жалкую, надменную усмешку. Он сплюнул на пол — прямо под ноги девушки.       — Хуй тебе, шмара! — выплюнул он, и его голос дрожал от злобы и страха. Такеда, сидевший на диване, нахмурился и напрягся. Его пальцы сжались в кулаки. Кё и Рэй одновременно вскочили с мест, их лица исказились агрессией.       — Ах ты, мразь! — закричала Кё, делая шаг вперёд.       — Я тебя сейчас на куски порву! — рявкнул Рэй, сжимая кулаки. Но Ада, не оборачиваясь, подняла руку — всего один короткий, властный жест. И близнецы замерли, словно наткнулись на невидимую стену. Она стояла над предателем, и в её глазах больше не было пустоты. Там пылал холодный, ледяной огонь. А затем она двинулась. Быстро. Молниеносно. Её нога, обутая в тяжёлый чёрный ботинок на массивном каблуке, взметнулась в воздух и с разворота врезалась прямо в лицо предателя. Раздался глухой, влажный хруст. Парень отлетел в сторону, и его тело с глухим стуком рухнуло на паркет. Из разбитого носа и рассечённой губы хлынула кровь. Он застонал, пытаясь приподняться, но брюнетка уже была рядом. Она наступила ему на руку — тяжело, безжалостно. Её каблук вдавился в его пальцы, и она медленно, с наслаждением начала крутить его, вдавливая в пол.       — А-А-А-А-А! — заорал предатель, дёргаясь под её ногой. — Сука! Я тебя убью! Босс! Меня спасёт! Уэно даже не взглянула на него. Она переставила ногу на его грудную клетку — и надавила. Хрустнули рёбра. Парень закричал снова, но его крик перешёл в булькающий, полный боли стон. Она стояла на нём, как на ковре, и её лицо оставалось абсолютно спокойным.       — Достаньте, — сказала она, не повышая голоса. Один из подчинённых молча протянул ей небольшой кинжал и зажигалку. Она взяла их, щёлкнула зажигалкой, и лезвие кинжала начало медленно нагреваться, становясь красным. Она опустилась на корточки перед предателем, всё ещё стоя одной ногой на его груди, и поднесла раскалённое лезвие к его лицу. Парень дёргался, пытаясь отползти, но каблук Ады вдавливал его в пол.       — Ты не представляешь, — сказала она тихо, почти нежно, — как долго я искала повод снова встретиться с твоим боссом. Она медленно провела лезвием по его щеке, и запах палёной кожи смешался с запахом крови и страха.       — Когда он узнает, где я, — продолжила она, — передай ему… или не передай, мне всё равно… что я жду его. Что я всегда буду ждать его. Где бы он ни был. Парень завизжал, когда лезвие коснулось его кожи, но девушка лишь улыбнулась — той же холодной, ледяной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       — Но сначала, — добавила она, — ты расскажешь мне всё. Абсолютно всё. А потом… потом я решу, убить тебя быстро и безболезненно или медленно и мучительно. Она убрала кинжал и поднялась, снимая ногу с его груди. Парень лежал на полу, дрожа и хватая ртом воздух, и в его глазах больше не было ни злобы, ни надменности. Только животный, всепоглощающий ужас. Ада вытерла лезвие о его рубашку и протянула кинжал обратно подчинённому.       — Уведите его, — сказала она, её голос снова стал безжизненным, как и всегда. — Я поговорю с ним позже. Когда он будет готов говорить. Она повернулась к остальным, и на её лице снова была та же пустая, ничего не выражающая маска.       — Можем продолжить, — сказала она, садясь обратно за стол. — У нас ещё много дел. Рэй и Кё медленно опустились на свои места, переглядываясь. В их глазах читался нездоровый, безумный восторг. Рен сидел в углу, и его лицо было непроницаемым, но в душе он чувствовал странное, тревожное волнение. Что-то в Аде изменилось. Что-то стало другим. И он не знал, к чему это приведёт.

***

      Собрание закончилось далеко за полночь. Последние вопросы были улажены, последние документы подписаны, и напряжение, которое давило на всех присутствующих, начало медленно рассеиваться. Уэно откинулась на спинку дивана, и на её лице, всё ещё хранящем следы ледяной пустоты, мелькнула тень усталости.       — На сегодня всё, — сказала она. — Вы свободны. Но никто не спешил уходить. В атмосфере VIP-ложи произошла неуловимая перемена. Официанты бесшумно внесли новые бутылки дорогого алкоголя и закуски, и тяжёлая, официальная атмосфера начала таять, уступая место чему-то более расслабленному. Близнецы, которые до этого сидели с каменными лицами, вдруг разом выдохнули и расхохотались. Кё схватила бутылку виски и, не дожидаясь бокалов, сделала большой глоток прямо из горлышка.       — Ну наконец-то! — воскликнула она, и её глаза заблестели от выпивки. — Я уж думала, мы тут до утра будем эти бумажки перебирать. У меня уже голова кругом от этих цифр! Рэй, не отставая от сестры, уже наполнял свой бокал и подливал всем желающим. Его красные волосы растрепались, и на лице играла привычная озорная ухмылка.       — За то, чтобы у нас всегда были такие продуктивные вечера! — провозгласил он, поднимая бокал. — И чтобы предатели сами приползали к нам в руки! Кё рассмеялась и чокнулась с ним.       — И за то, чтобы мы всегда были на шаг впереди! — добавила она, и её голос звучал уже с лёгкой хрипотцой. Вскоре к ним присоединились и другие участники собрания. Белобрысый парень, которого звали Джуничи, достал из кармана несколько небольших пакетиков с белым порошком и с заговорщическим видом положил их на стол. Миямото, увидев это, радостно засвистели.       — О, Джуничи, ты наш герой! — воскликнула девушка, хватая один из пакетиков. — Вот это я понимаю — расслабляться по-настоящему! Жаль только, что Аша сегодня нет с нами.       — Да, без Аша не то, — подхватил Рэй, но его глаза уже горели нетерпением. — Он бы оценил. Но ничего, мы за него оторвёмся! Джуничи, который до этого держался отстранённо, с явным удовольствием наблюдал за тем, как его подарок вызывает такой восторг.       — Для вас, дорогие мои, только лучшее, — сказал он, в его жёлтых глазах мелькнула искра. — Отдыхайте, расслабляйтесь. Завтра будет новый день. Черноглазая уже вовсю смеялась над какой-то шуткой брата, запрокинув голову и хлопая его по плечу. Её рыжий хвост раскачивался в такт её движениям, а на глазах выступили слёзы от смеха. Рэй, в свою очередь, рассказывал какую-то нелепую историю, активно жестикулируя и изображая голоса всех участников.       — А он такой: «Босс, но это же невозможно!» — ржал парень, изображая перепуганного подчинённого. — А она ему: «Возможно, если ты не ссыкливый нытик». Кё хохотала, запрокинув голову.       — О боже, я помню это! — выкрикнула она сквозь смех. — Он потом два дня не выходил из дома, потому что боялся к ней вернуться! Все вокруг смеялись, расслаблялись, кто-то уже успел попробовать содержимое пакетиков, кто-то просто пил и наслаждался атмосферой. Ада сидела на диване, наблюдая за этим хаосом, но её лицо оставалось бесстрастным. Она не пила, не смеялась, не участвовала в общем веселье. Она просто смотрела на всех своим безэмоциональным, ничего не выражающим взглядом. И вдруг она резко встала. Все взгляды на мгновение обратились к ней, но она даже не посмотрела в их сторону. Она направилась к стеклянной двери, ведущей на небольшой балкон, и вышла наружу, оставив своё чёрное пальто на диване. Кё на мгновение замолчала, глядя ей вслед, но тут же снова разразилась смехом над очередной шуткой Рэя. Только Такеда не смеялся. Он сидел в углу, мрачный и напряжённый, и сверлил взглядом фигуру Уэно, которая скрылась за стеклянной дверью. Его пальцы сжимали бокал, который он так и не поднёс к губам. Он смотрел на её тонкий силуэт, виднеющийся за стеклом, и чувствовал, как внутри него нарастает странное, тягучее напряжение. Когда Ада вышла на балкон, Рен поднялся с дивана. Он не сказал ни слова, не посмотрел ни на кого. Он просто встал и направился к стеклянной двери, оставляя за спиной шумную, пьяную компанию. Он вышел на прохладный ночной воздух и остановился чуть позади неё, прислонившись к дверному косяку. Девушка стояла у перил балкона, глядя на огни ночного Токио. В руках она держала тонкую сигарету, и дым, поднимающийся от неё, медленно таял в прохладном воздухе. Она выглядела такой хрупкой и одновременно такой далёкой в этот момент. Он стоял молча, не нарушая тишины. Он знал, что она знает о его присутствии, но она не обернулась. Тогда он снял свой пиджак — чёрный, идеально сидящий, — и медленно, почти неслышно подошёл к ней сзади. Он накинул пиджак ей на плечи, и она вздрогнула — едва заметно, но он почувствовал это движение. Ада медленно обернулась, и её взгляд, пустой и ничего не выражающий, встретился с его взглядом.       — Пытаешься загладить вину? — спросила она, в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — Не хочешь объясниться, зачем ты продолжаешь лезть в прошлое? Такеда застыл. Он чувствовал, как его лицо деревенеет, а на губах появляется нервный тик. Он сглотнул и дёрнул уголком губ, понимая, что от неё действительно ничего нельзя скрыть.       — Я… — начал он, но она перебила его, не давая закончить.       — Ты знаешь, что я не люблю, когда кто-то суёт нос в мои дела, — сказала она хладнокровным тоном. — Я ясно дала тебе понять, что моё прошлое — это только моё прошлое. И никто не имеет права туда лезть. Даже ты. Она сделала затяжку и медленно выпустила дым, глядя на него сквозь него.       — Ты нарушил мой приказ, Такеда, — продолжила она, голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. — Ты пошёл туда, куда я не разрешала. Ты видел то, что не должен был видеть. И теперь ты стоишь здесь и пытаешься загладить вину, накидывая на меня свой пиджак, как будто это может что-то изменить.       — Я не хотел тебя ослушаться, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Я просто… я не мог оставаться в стороне.       — Не мог? — она хмыкнула, в этом звуке не было и капли тепла. — Ты думаешь, что можешь решать за меня? Думаешь, что знаешь, что для меня лучше? Она шагнула к нему, сокращая расстояние между ними почти до нуля. Теперь она стояла так близко, что он мог видеть отражение огней города в её пустых алых глазах.       — Я знаю, что ты чувствуешь вину, — сказала она, голос девушки стал почти гипнотическим. — Я вижу это в твоих глазах. Ты думаешь, что если будешь защищать меня, если будешь следовать за мной, то сможешь искупить свои прошлые грехи. Но это не так, Рен. Ты не можешь искупить то, что уже сделано. Никто не может. Она замолчала, давая ему время осознать её слова. Он стоял перед ней, и в его глазах боролись противоречивые эмоции.       — Я не пытаюсь искупить вину, — сказал он наконец, его голос был хриплым. — Я просто… я хочу быть рядом с тобой. Я хочу защищать тебя. Это всё, что имеет значение. Уэно усмехнулась, в этой усмешке было что-то горькое.       — Защищать меня? — переспросила она. — Ты думаешь, я нуждаюсь в защите?       — Я знаю, что ты не нуждаешься, — сказал он, его тон стал твёрже. — Но это не значит, что я не буду этого делать. Я принадлежу тебе, Ада. И ты это прекрасно знаешь. Она замерла. Её рубиновые глаза на мгновение потеряли свою ледяную отстранённость, и в них мелькнуло что-то неуловимое — удивление, может быть, или лёгкая тень боли.       — Я верен тебе, — продолжил он, голос мужчины звучал тихо, но в нём была такая сила, что у неё перехватило дыхание. — Я всегда буду идти следом за тобой, даже если ты идёшь по самой тёмной дорожке. Даже если ты пытаешься меня оттолкнуть. Я буду здесь. Всегда. Она стояла, оперевшись о холодные перила, и смотрела на огни ночного Токио, которые рассыпались под ними тысячами дрожащих, живых искр. Ветер трепал её волосы, и в этом освещении её лицо казалось высеченным из мрамора — бледным, отстранённым, почти нечеловеческим. Пиджак Такеды всё ещё висел на её плечах, но она, казалось, даже не замечала его. Она вообще ничего не замечала. Его слова — «я буду здесь, всегда» — повисли в воздухе, не находя отклика. Прошло несколько долгих, мучительных секунд. Рен стоял позади неё, не решаясь ни приблизиться, ни отойти. Его сердце билось тяжело и глухо, как барабан похоронной процессии. Он знал, что сказал слишком много. Знал, что обнажил то, что должен был держать в себе. И теперь ждал приговора. Брюнетка затянулась сигаретой. Кончик вспыхнул оранжевым, и дым, смешиваясь с холодным ночным воздухом, поднялся вверх, растворяясь в темноте. Она медленно выдохнула и, не оборачиваясь, произнесла:       — Твоя верность мне не нужна. Голос был ровным. Даже слишком ровным. Он прозвучал не как удар, а как нечто гораздо более страшное — как констатация факта, произнесённая без каких-либо эмоций. Будто она говорила о погоде. Будто его чувства значили для неё не больше, чем шум машин внизу. Такеда застыл.       — Мне не нужны те, кто видит во мне смысл для искупления, — продолжила она тем же пустым, безжизненным тоном. — Я не твой крест, Такеда. И не твоё спасение. Хочешь следовать за мной — следуй. Но не надейся, что это что-то изменит. Для меня ты — инструмент. Полезный, но заменимый. И если однажды ты сломаешься, я не стану оглядываться. Она поднесла сигарету к губам, но не затянулась. Просто держала её, глядя на тлеющий кончик.       — Запомни это. Мужчина не ответил. Да и что он мог ответить? В его груди что-то тихо, почти беззвучно хрустнуло. Не сердце — нет. Скорее, невидимая нить, которая связывала его с ней. Или ему только показалось, что связывала. Он медленно опустил взгляд. Его карие глаза потупились, уставившись на тёмный пол балкона, на узоры теней, на собственные руки, безвольно повисшие вдоль тела. Впервые за долгое время он не знал, куда себя деть. Все слова, которые он мог бы сказать, казались теперь мелкими, пустыми, бессмысленными. Он просто стоял, ссутулившись, и смотрел в сторону, на далёкие неоновые вывески, расплывающиеся в ночной дымке. Ада не повернулась. Ей и не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что её слова достигли цели. Она сделала очередную затяжку — на этот раз медленную, почти ленивую, — и снова устремила взгляд на город. Они стояли молча. Ветер гулял между ними, раскачивая полы накинутого пиджака и трепля каштановые волосы Рена. Снизу доносился приглушённый шум машин, далёкие голоса, обрывки музыки из соседних клубов. Токио жил своей ночной жизнью, равнодушный к их личной драме. Прошла минута. Или пять. Такеда уже не считал. Вдруг Уэно резко усмехнулась. Это был не смех. Это был короткий, сухой звук, больше похожий на хрип, сорвавшийся с её губ. Он прозвучал так неожиданно, что мужчина вздрогнул и поднял голову.       — Значит, всё же умерла, — произнесла она, в её голосе звучала странная, почти издевательская интонация. — Досада. Такемичи теперь снова будет взахлёб прыгать в прошлое. Такеда застыл. Его глаза медленно расширились. Он смотрел на неё, но видел перед собой только её профиль — острый, как лезвие, и такой же холодный. Её губы всё ещё были тронуты лёгкой, горькой усмешкой, но глаза оставались пустыми, как у куклы.       — Что? — выдохнул он. Голос прозвучал глухо, почти незнакомо. Рен сделал шаг вперёд, неосознанно сокращая расстояние между ними. Его взгляд всё ещё был прикован к её лицу, к этой странной, нездоровой улыбке, которая не предвещала ничего хорошего.       — Что ты сказала? — повторил он, уже громче. Брюнетка не обернулась. Она подняла руку с сигаретой и, глядя на тлеющий кончик, медленно произнесла:       — Хината Тачибана. Мёртвая. Снова. Её голос был таким же ледяным, как и прежде. Но теперь в нём слышалось что-то ещё. Что-то тёмное, почти ликующее, спрятанное за маской безразличия.       — Этот идиот Такемичи, — продолжила она, и её губы снова тронула лёгкая, почти незаметная усмешка, — он так и не понял, что прошлое не прощает. Оно как петля. Чем сильнее дёргаешься, тем туже затягивается. Такеда молчал. Он всё ещё пытался осмыслить услышанное. Хината Тачибана. Та самая девушка, ради которой Такемичи снова и снова бросался в прошлое. Та самая, которую он пытался спасти любой ценой. Она умерла. Опять. И Ада знала об этом.       — Откуда ты… — начал он, но осёкся. Уэно наконец повернулась к нему. Медленно, с грацией хищницы, она повернула голову, и её тёмно-красные глаза сверкнули в темноте, как два раскалённых угля. Улыбка исчезла с её лица, оставив после себя лишь каменную, ледяную маску. В этом взгляде больше не было ни усталости, ни отстранённости. Только холодная, сконцентрированная ярость.       — Приведите мне его, — сказала она. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. Каждое слово — как удар клинка по наковальне. Чётко. Безжалостно. Окончательно.       — Любым способом. Главное — оставьте в живых. Кареглазый замер. Его дыхание перехватило. Он смотрел в её лицо, в эти сверкающие в полумраке глаза, и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Она не спрашивала. Она не приказывала в привычном смысле. Она выносила приговор, который не подлежал обсуждению.       — Ты хочешь… — начал он, но осёкся, понимая, что не знает, как закончить фразу.       — Хочу, — оборвала она его, в голосе девушки не было ни капли сомнения. — Я хочу увидеть его лицо, когда он поймёт, что все его жалкие попытки изменить прошлое — всего лишь пыль. Я хочу, чтобы он ответил за всё. Она сделала шаг к нему. Один. Медленный. Неумолимый.       — Или у тебя с этим проблемы, Рен? Он сглотнул.       — Нет, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. — Никаких проблем.       — Вот и хорошо. Она отвернулась к городу и снова затянулась сигаретой. Дым поднялся вверх, и в этом дыму её фигура казалась ещё более призрачной, чем обычно. Пиджак Такеды висел на её плечах, но теперь он выглядел чужеродным. Как насмешка. Как напоминание о том, что он — всего лишь инструмент.       — Ступай, — бросила она, не оборачиваясь. — И не заставляй меня повторять дважды. Мужчина ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на её спину. Затем медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, развернулся и направился к стеклянной двери. Он не оглянулся. Не потому, что не хотел. А потому, что знал: если оглянется, то уже не сможет уйти. А остаться значило окончательно разрушить то немногое, что ещё связывало его с самим собой. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Шумная компания внутри продолжала веселиться, не подозревая, что за стеклом только что было принято решение, которое изменит всё. Ада осталась на балконе одна. Она стояла, опираясь на перила, и смотрела на ночной город. Сигарета медленно тлела в её пальцах, и дым, поднимаясь вверх, растворялся в холодном ночном воздухе.       — Ну что ж, Ханагаки, — прошептала она, и её губы снова тронула лёгкая, горькая усмешка. — Поиграем. С этими словами она бросила окурок вниз, на проезжающие машины, и, резко развернувшись, направилась обратно в зал.

***

      Дождь моросил с самого утра — мелкий, почти невесомый, оседающий на чёрных зонтах холодной серебристой пылью. Небо над Токио было низким, серым, будто сам город скорбел вместе с теми, кто собрался в этот день на кладбище. Строгие ряды людей в тёмной одежде молча стояли у свежевырытой могилы, и только тихий стук капель по крышам зонтов нарушал гнетущую тишину. Такемичи стоял в первых рядах, неподвижный, как каменное изваяние. Его руки были сжаты в кулаки, а ногти до боли впивались в ладони. Он смотрел на белые цветы, уложенные на гроб, на фотографию Хинаты — счастливую, улыбающуюся, живую, — и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Не боль, не горе — именно пустота. Та самая, которая приходит, когда человек теряет что-то настолько важное, что слова теряют смысл. Наото стоял рядом. Его плечи подрагивали, а по щекам, не переставая, текли слёзы. Он не вытирал их. Просто стоял и плакал, глядя на гроб сестры, и в его груди что-то громко, невыносимо разламывалось.       — Почему… — прошептал он, и голос его сорвался. — Почему это произошло?! Он сделал шаг вперёд, но ноги его подкосились, и он упал на колени прямо у могилы, вжимая ладони в мокрую землю.       — Я думал, мы справились! — закричал он, его крик разорвал тишину, заставив нескольких присутствующих вздрогнуть. — Я думал, что мы изменили всё! Что она будет жить! Что всё это не зря! Его плечи тряслись, а голос то срывался на хрип, то поднимался до отчаянного воя. Люди вокруг не знали, куда смотреть. Кто-то опускал глаза, кто-то отворачивался. Слишком личное. Слишком больно.       — Почему? — снова прошептал Наото, и его пальцы вцепились в землю. — Почему я не смог её защитить?! Ханагаки стоял рядом, не проронив ни слова. По его лицу текли слёзы — тихие, тяжёлые, смывающие дождевые капли, — но он даже не всхлипывал. Его глаза, покрасневшие и опухшие, были устремлены на фотографию Хинаты, и в них застыла такая глубокая, почти пугающая решимость, что если бы кто-то сейчас заглянул в его лицо, то невольно отшатнулся бы. Он не мог плакать навзрыд, как Наото. Потому что если бы он позволил себе это, то больше не смог бы подняться. А ему нужно было подняться. Ему нужно было идти дальше. Ради неё. Ради всех. Церемония закончилась быстро. Слишком быстро. Будто сам мир хотел поскорее избавиться от этого невыносимого момента. Люди начали расходиться, оставляя за собой мокрые следы на каменных дорожках. Тачибана с трудом поднялся с земли, и Такемичи, не говоря ни слова, помог ему устоять. Они вышли в небольшой сад при кладбище — тихий, уединённый уголок с каменными скамьями и старыми клёнами, листья которых уже начали облетать. Дождь почти прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. Мужчина тяжело опустился на скамью, закрыв лицо ладонями. Его плечи всё ещё подрагивали, но слёзы уже не текли. Он просто сидел, раскачиваясь вперёд-назад, как человек, который потерял точку опоры. Ханагаки остановился чуть поодаль, глядя на серые облака, медленно ползущие по небу. Он не знал, что сказать. Да и нужно ли было что-то говорить? Вдруг позади раздался тихий, мягкий голос:       — Ты Такемичи Ханагаки-кун? Такемичи обернулся. Перед ним стояла женщина — невысокая, хрупкая, с такими же мягкими, светло-розовыми волосами, как у Хинаты. На ней было строгое чёрное платье, а в руках — небольшой белый платок. Её лицо, всё ещё мокрое от слёз, хранило ту самую теплоту, которую Такемичи так хорошо помнил по Хинате.       — Я мама Хинаты, — сказала она, и её голос дрогнул. Парень мгновенно выпрямился и поклонился — низко, почтительно, так, как кланяются перед самыми дорогими людьми.       — Да, — сказал он. — Я Такемичи Ханагаки. Женщина слабо улыбнулась, но улыбка вышла печальной и болезненной.       — Я знаю. Хината много о тебе рассказывала. Даже когда вы были маленькими. Такемичи замер. Сердце сжалось. Мать Хинаты протянула ему белый платок, аккуратно свёрнутый в несколько слоёв. Брюнет сначала не понял, но потом заметил, что внутри что-то поблёскивает.       — Это было её любимое украшение, — сказала женщина, в её голосе зазвучали слёзы. — Она носила его не снимая. Даже когда вы расстались… — она запнулась, — даже тогда она не снимала. Такемичи осторожно взял платок из её рук. Он развернул его — и замер. Внутри лежало ожерелье. Маленький серебряный кулон в форме четырёхлистного клевера. Тот самый. Который он подарил Хинате много лет назад, когда они были ещё подростками. Тогда он казался таким простым, почти безделушкой. Но теперь, глядя на него, парень почувствовал, как к горлу подступает невыносимый ком.       — Хината очень дорожила им, — продолжила мать, и её голос прервался. — Она говорила, что это самое важное, что у неё есть. И я подумала… я подумала, что будет правильно, если оно останется у тебя. Она бы этого хотела. Ханагаки смотрел на кулон, лежащий на его ладони, и чувствовал, как его глаза снова наполняются слезами. Они текли по щекам, капали на серебро, смешиваясь с дождевой влагой. Он не вытирал их. Просто смотрел на маленький клевер, который когда-то подарил девочке, пообещав, что всегда будет рядом.       — Спасибо… — прошептал он, голос его был едва слышен. — Спасибо, что отдали его мне. Мать Хинаты слабо кивнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и медленно пошла прочь. Её фигура быстро растворилась среди мокрых клёнов, оставив Такемичи стоять с ожерельем в руке. Он сжал его в кулаке — сильно, до боли, чувствуя, как серебро впивается в ладонь. Ему хотелось закричать. Хотелось ударить кулаком по ближайшему дереву. Хотелось провалиться под землю. Но он не сделал ничего. Просто стоял, опустив голову, и смотрел на белый платок, зажатый в дрожащих пальцах. Наото, всё это время сидевший на скамье, поднял голову. Его глаза были опухшими, но уже сухими.       — Я провёл расследование, — тихо сказал он. Такемичи обернулся, но не ответил.       — По Ацуши Сендо, — продолжил Наото, глядя перед собой. — Тому самому, который… который управлял машиной. Он сделал паузу, и его голос стал глуше.       — Он был женат. У него было двое детей. Ханагаки нахмурился. Он медленно подошёл к скамье и сел рядом, не сводя глаз с Тачибаны.       — Двое детей? — переспросил он. — Но тогда почему…       — Почему он так поступил? — Наото горько усмехнулся и покачал головой. — Потому что у него не было выбора. Семью использовали, Такемичи. Его жену, его детей. Угрожали. Давили. И он сломался. Такемичи почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику.       — Семью Ацуши использовали, чтобы заставить его выполнять приказы, — продолжил Наото, и в его голосе звучала такая усталость, что каждое слово казалось свинцовым. — Он был не просто исполнителем. Он был жертвой. Как и все мы. Такемичи молчал. Его мысли метались в голове, выстраивая цепочку. Ацуши Сендо. Семья. Давление. Приказы. Тосва. Всё сходилось. Всё вело к одному — к Верхушке Тосвы. К тем, кто сидел на самом верху и дергал за ниточки, не показываясь на свет.       — Всё бесполезно, — вдруг сказал мужчина, и в его голосе не было ни злости, ни отчаяния — только пустота. — Мы ничего не добьёмся. Мы бьёмся с тенями, Такемичи. С тенями, которые нельзя поймать. Которые всегда на шаг впереди. Ханагаки покачал головой.       — Ты ошибаешься. Наото медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах блеснуло что-то похожее на насмешку.       — Что?       — Спасение Дракена ничего не изменило, — сказал брюнет, его голос, всё ещё дрожащий, начал обретать твёрдость. — Я думал, что если вытащить его из этого, если изменить прошлое, то всё встанет на свои места. Но это не так. Всё повторилось. Снова. По кругу. Он сглотнул и посмотрел на свои сжатые кулаки.       — Поэтому я проберусь в Верхушку. Я уничтожу Тосву. Изнутри. Наото застыл. Несколько секунд он просто смотрел на него, не в силах осознать услышанное. А затем его лицо исказилось в горькой, истеричной усмешке.       — Чего я ожидал? — пробормотал он, качая головой. — Опять эта бредовая логика. Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Пробраться в Верхушку? Уничтожить Тосву? Ты — обычный парень из DVD магазина. Ты ничего не можешь.       — Я серьёзно, — твёрдо сказал Такемичи.       — Это безнадёжно! — рявкнул Тачибана, голос эхом разнёсся по пустому саду. — Ты хоть понимаешь, с кем собираешься играть? Это не уличные банды, с которыми ты разбирался в прошлом. Это верхушка преступного мира. Люди, которые стирают таких, как ты, одним движением пальца. Ты труп, Такемичи. Просто ещё не знаешь об этом.       — Да поебать мне! — выкрикнул брюнет, голос сорвался на крик. Наото вздрогнул. Такемичи вскочил со скамьи, и его глаза, полные слёз, уставились на Наото с такой яростью и отчаянием, что тот невольно отшатнулся.       — По-е-бать! — повторил он, чеканя каждое слово. — Мне плевать, что это безнадёжно! Плевать, что я труп! Я сделаю всё, чтобы спасти Хину! Всё, слышишь?! Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Его плечи тряслись, а кулаки сжимались так сильно, что костяшки побелели.       — Я уже терял её! — продолжал он, и его голос ломался от боли. — Снова и снова! И каждый раз я думал, что вот теперь, вот теперь я всё исправил! Но нет! Она умирала снова! И снова! Он замолчал, тяжело дыша, и наступившая тишина была страшнее любого крика. Наото смотрел на него, в его глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на уважение. Парень вытер глаза рукавом и медленно выдохнул.       — Я попрошу помощи у Ады, — сказал он. Наото нахмурился.       — Что? — переспросил он. — У Ады? Ты смеёшься?       — Она поможет мне влиться в Верхушку Тосвы, — продолжил он, не обращая внимания на тон мужчины. — У неё есть связи. Она знает систему. Она сможет меня ввести. Тачибана резко встал со скамьи.       — Ты глупый? — бросил он, его тон сменился на гневный. — Думаешь, она станет помогать по доброте душевной? Ада Уэно — не твоя подружка, Такемичи. Она — акула. Она разорвёт тебя, как только почует выгоду. Ты не знаешь, что эта женщина сделала.       — Зато ты, я смотрю, знаешь! — огрызнулся Ханагаки, и его глаза вспыхнули. Брюнет замер.       — Вообще-то, в прошлом ты сам строил ей глазки! — продолжил он, и в голосе парня проскользнула ядовитая насмешка. — Какого хрена ты сейчас так выёбываешься?! Тачибана густо покраснел.       — Это… это тут вообще к чему?! — воскликнул он, и его обычно спокойный голос, сорвался на возмущённый фальцет. — Мне тогда тринадцать лет было!       — Ну и что?! — не унимался парень. — Тринадцать, четырнадцать — какая разница! Ты смотрел на неё как на богиню! А теперь она, значит, акула?       — Я был ребёнком! — почти закричал Наото, и его щёки стали пунцовыми. — И вообще, это не имеет никакого отношения к делу!       — Имеет! — рявкнул он снова. — Потому что ты знаешь, что она не просто какая-то бездушная машина! Ты видел в ней человека! И я видел! Она спасла меня! Она спасла Дракена! Она может спасти и Хину! Наото тяжело задышал, отводя взгляд. Его руки дрожали, но уже не от горя — от гнева и смущения.       — Ты сумасшедший, — прошептал он.       — Возможно, — ответил Такемичи, в его голосе больше не было слёз. — Но я не собираюсь сидеть сложа руки. Не собираюсь больше просто надеяться. Я пойду до конца. Даже если этот конец будет стоить мне жизни. Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, оставляя Наото стоять в одиночестве под мокрыми клёнами. Мужчина долго смотрел ему вслед, а затем, опустив голову, тихо выдохнул:       — Ты идиот, Такемичи. Но в его голосе уже не было ни насмешки, ни злости. Только усталость и странная, почти забытая надежда.

***

      На следующий день Такемичи проснулся с тяжёлой головой и липким, противным ощущением во всём теле. Вчерашний дождь сменился сухим, холодным утром, и серое небо, как и вчера, висело над городом, словно набухшая тряпка. Он долго лежал, глядя в потолок, прокручивая в голове всё, что произошло за последние сутки. Похороны. Ожерелье. Разговор с Наото. И его собственное, до сих пор звучащее в ушах обещание: «Я проберусь в Верхушку. Я уничтожу Тосву». Он не спал почти всю ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед ним всплывало лицо Хинаты — то улыбающееся, то залитое кровью. Иногда ему казалось, что он всё ещё чувствует запах гари. Иногда — что слышит её голос. Это сводило с ума, но в то же время придавало сил. Он поднялся с кровати, умылся, оделся в первое, что попалось под руку, и уже собирался выйти, чтобы купить что-нибудь поесть, как в дверь его квартиры раздался громкий, настойчивый стук. Ханагаки нахмурился и подошёл к двери.       — Кто там?       — Открывай. Живо. Голос Наото звучал глухо, но в нём слышалась такая спешка и тревога, что Такемичи невольно напрягся. Он открыл дверь и увидел детектива, стоящего на пороге. Вид у него был помятый: волосы растрёпаны, рубашка вылезла из-под ремня, а глаза лихорадочно бегали по сторонам.       — Что случилось? — спросил парень, но ответа не получил. Тачибана схватил его за запястье и резко потянул за собой.       — Потом, — бросил он через плечо. — Сейчас — быстро. И не оглядывайся.       — Да стой ты! — Такемичи попытался вырваться, но хватка у Наото оказалась неожиданно сильной. Они вылетели из подъезда и почти бегом направились к машине. Наото всё время нервно оглядывался, бросая быстрые взгляды на окна соседних домов, на прохожих, на припаркованные вдоль дороги машины. Его поведение было настолько странным, что Такемичи начал не на шутку тревожиться.       — Наото, да какого хуя?! — выкрикнул он, когда они пробежали половину квартала. Ноги у него уже гудели, лёгкие жгло, а рука, которую Наото сжимал, как клещами, начала неметь.       — Объясни хотя бы, куда мы несёмся! — продолжал он, задыхаясь. — У меня уже ноги отваливаются! И кисть, между прочим, ты мне чуть не вырвал! Наото резко остановился. Ханагаки по инерции налетел на него и чуть не упал. Детектив развернулся, и его лицо, напряжённое и бледное, оказалось совсем близко.       — Я не могу объяснять на бегу, — сказал он, тяжело дыша. — Слишком рискованно. Нам нужно убраться отсюда.       — Да куда убраться-то?! — не выдержал Такемичи. — Может, ты всё-таки скажешь, что происходит? Тачибана несколько секунд смотрел на него, затем медленно отпустил его руку и выпрямился. Он поправил растрепавшиеся волосы, одёрнул рубашку и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Но глаза его всё ещё бегали по сторонам, и пальцы нервно подрагивали.       — До меня дошёл слух, — начал он, и голос его звучал тихо, но отчётливо. — Тебя ищет сама Уэно. Такемичи моргнул.       — Ада? — переспросил он, и на его лице, вопреки всему, начала расцветать улыбка. — Да это же отлично! Ну, то есть… Я как раз собирался её найти! А тут она сама меня ищет. Это даже к лучшему! Он полез в карман за телефоном.       — У меня, кажется, был её номер. Сейчас гляну…       — Ты совсем спятил?! — рявкнул мужчина, выхватывая у него телефон. Парень замер, ошарашенно глядя на него.       — Ты что творишь?!       — А ты что творишь?! — вскипел Наото, и в его голосе прозвучало столько злобы, что Такемичи невольно отступил на шаг. — Ты хоть понимаешь, что несешь? «Пойти к ней»? Ты что, думаешь, она хочет с тобой чаю попить и поболтать о старых временах?! Он сунул телефон в карман своего пиджака и сжал кулаки.       — Ада Уэно уже не та, кем ты её знал, Такемичи, — сказал он, и его голос стал ниже, жёстче. — Ты всё ещё думаешь о ней как о той девчонке, которая спасла тебе жизнь. Но эта женщина изменилась. Сильно. И не в лучшую сторону. Ханагаки нахмурился.       — Что значит «изменилась»? Тачибана выдохнул и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Она буквально отдала приказ… — начал он, но голос его дрогнул. — Она приказала швырнуть тебя на колени перед ней. Любым способом. Живым или… почти живым. Такемичи застыл.       — Чего? — выдохнул он, и его лицо побледнело.       — Да, — продолжил Наото, не давая ему опомниться. — Её люди уже ищут тебя по всему городу. Я не знаю, что ты ей сделал или что она задумала, но она не собирается с тобой мириться или ностальгировать. Она хочет видеть тебя на коленях, сломленного и покорного. И поверь мне, если её люди найдут тебя раньше, чем ты доберёшься до неё, — ты не выйдешь из этого целым. Брюнет молчал. Его мозг отказывался воспринимать услышанное. Ада? Его подруга? Та самая, которая поймала голой ладонью лезвие ножа от нескольких сантиметров его лица? Та, с которой он делил тайны и душевные разговоры? Та, которая обещала, что всегда будет рядом? И теперь она… приказала схватить его? Швырнуть на колени? Он покачал головой.       — Нет, — прошептал он. — Этого не может быть.       — Может, — жёстко оборвал Наото. — Потому что она — не та, кого ты помнишь. И если ты не начнёшь относиться к этому серьёзно, ты закончишь так же, как Хината. Упоминание имени Хинаты подействовало на Такемичи, как пощёчина. Он вздрогнул и уставился на Наото.       — Не смей, — тихо сказал он. — Не смей использовать её в этом разговоре.       — Я не хочу, чтобы ты умер, идиот! — не выдержал Тачибана. — Потому что если ты умрёшь, то уже никого не спасёшь! Ни Хинату, ни себя! Он схватил Такемичи за плечи и встряхнул.       — Послушай меня, — сказал он, и в его глазах блеснуло отчаяние. — Мы едем к Кену Рюгуджи. Я всё устроил. Он знает, что ты жив, и он ждёт нас. Но если мы задержимся хоть на минуту — нас перехватят. Люди Ады повсюду. Они уже были у твоего дома, понял? Они следят за мной. За тобой. За всеми, кто хоть как-то с тобой связан. Такемичи тяжело задышал.       — Но почему? — спросил он, и в его голосе промелькнула боль. — Почему она хочет меня схватить? Я же ничего ей не сделал. Я только хотел попросить о помощи…       — Вот именно, — перебил Наото. — Ты хотел попросить о помощи. А она не из тех, кто помогает безвозмездно. И если она заинтересовалась тобой, значит, у неё есть на то свои причины. И вряд ли они тебе понравятся. Он отпустил его плечи и огляделся по сторонам.       — Машина за углом. Идём. Быстро. Ханагаки не сдвинулся с места.       — Я не поеду, — тихо сказал он. Наото резко обернулся.       — Что?       — Я не поеду к Дракену, пока не пойму, что происходит, — сказал Такемичи, его тон стал стальным. — Ада была моей подругой. Спасла меня. Я не верю, что она могла стать… такой. Я должен сам с ней поговорить. Мужчина закатил глаза и в отчаянии выдохнул.       — Ты невыносим! — почти простонал он. — Тебя же убьют, дурак!       — Ну и пусть! — рявкнул Такемичи. — Лучше умереть, чем бегать от собственного друга!       — Друга?! — взорвался Наото. — Какого друга?! Ты видел её за последние двенадцать лет?! Ты хоть знаешь, через что она прошла?! Через что прошла её семья?! Уэно — не те люди, с которыми можно дружить, Такемичи! Они — хищники! И она — худшая из них! Парень замер, глядя на него.       — Ты говоришь так, будто лично её знаешь, — медленно произнёс он. Наото отвёл взгляд.       — Я знаю достаточно, — сказал он глухо. — Больше, чем хотел бы. Они стояли посреди пустой улицы, тяжело дыша и не глядя друг на друга. Где-то вдалеке завыла сирена, и Наото вздрогнул.       — Всё, хватит, — резко бросил он, хватая брюнета за руку. — Мы уходим. Сейчас. Если хочешь жить — просто заткнись и иди за мной. Ханагаки попытался вырваться, но Тачибана держал крепко.       — Отпусти!       — Не пущу! Они дёргались, как два уличных драчуна, пока наконец Наото не выдержал и не развернулся к нему с лицом, полным ярости и отчаяния.       — Я уже потерял сестру! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Я не хочу потерять и тебя, кретин! Потому что кроме тебя у меня никого не осталось! Такемичи замер. Тишина повисла между ними, тяжёлая и звенящая. Мужчина тяжело дышал, и в его глазах, покрасневших и усталых, блестели слёзы, которые он изо всех сил пытался сдержать.       — Поэтому… — тихо продолжил он, — просто позволь мне сделать хоть что-то правильно. Позволь мне вытащить нас из этого дерьма. Хотя бы на этот раз. Голубоглазый смотрел на него, и его гнев медленно угасал, сменяясь чем-то другим — тяжёлым, горьким пониманием. Он сглотнул и медленно кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Веди. Наото слабо выдохнул и, не отпуская его руки, повёл Такемичи к машине.

***

      Машина неслась по утренним улицам Токио, рассекая редкий поток автомобилей. Наото сидел за рулём, вцепившись в него так, будто от этого зависела его жизнь. Его лицо было сосредоточенным, но время от времени он бросал быстрые взгляды в зеркало заднего вида — проверял, нет ли за ними хвоста. Такемичи сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие мимо дома. В голове у него было пусто и одновременно слишком тесно — мысли теснились, сталкивались, рассыпались, не давая сосредоточиться. Он снова и снова прокручивал в памяти вчерашний день. Похороны. Белый платок. Ожерелье. Мать Хинаты. А потом — тот странный эпизод в парке, перед самым взрывом. Мужчина. Высокий, усталый. Костюм с бежевыми вставками. Татуировка паучьей лилии на кисти. И его слова: «Тебе нужно бежать к Хинате. Её собираются убить». Тогда Ханагаки не понял. Не успел. Но теперь, сидя в машине рядом с Наото, он вдруг осознал, что этот человек знал. Знал заранее. Пытался предупредить. И фамилия его — Такеда. Он медленно выпрямился и повернулся к Тачибане.       — Наото, — тихо позвал он. Детектив не отреагировал, продолжая сверлить взглядом дорогу.       — Вчера, перед тем как всё случилось, — продолжил парень, — я видел двух человек. Странных. Один из них звался Такедой. Наото бросил на него быстрый, настороженный взгляд.       — Что?       — Такеда, — повторил Такемичи. — Он подошёл ко мне в парке. Сказал, что Хинату собираются убить. Что я должен бежать к ней немедленно. Голубоглазый нахмурился, но ничего не сказал, давая ему продолжить.       — А потом появился ещё один, — Ханагаки нервно сглотнул. — Молодой мужчина. С длинными красными волосами. У него была такая… чеширская ухмылка. Понимаешь, как у кота, который знает что-то, чего не знаешь ты. Он назвал того мужчину Такедой и сказал, что «принцесска» ему уши надерет, если он не явится на собрание. Наото резко сбросил скорость и свернул на боковую улицу. Его лицо стало ещё более напряжённым.       — Красные волосы, говоришь? — переспросил он.       — Да. И чёрные пряди. Длинные, собранные в хвост. И глаза — чёрные, как смоль. Он выглядел… опасным. Даже безумным. Будто ему было всё равно, что я слышу. Тачибана выдохнул и откинулся на спинку сиденья, не отрывая взгляда от дороги.       — Такеда, — медленно произнёс он. — Рен Такеда. Ты хоть понимаешь, кто это? Такемичи покачал головой.       — Нет. Но он знал меня. Знал, что Хината в опасности. Наото покачал головой и невесело усмехнулся.       — Рен Такеда — правая рука Уэно, Такемичи. Её доверенное лицо. Её тень. Человек, который выполняет самые грязные поручения клана. Если он был в парке — значит, Уэно знала обо всём заранее. Знала, что должно произойти. Парень замер.       — Погоди… — пробормотал он. — Правая рука Ады? Тот самый мужчина, который предупредил меня о покушении, — её правая рука? Тачибана кивнул.       — Да. И это значит, что либо она послала его предупредить тебя, либо… либо он действовал сам. Но второй вариант маловероятен. Рен Такеда не делает ничего без её ведома. Он слишком предан ей. Ханагаки откинулся на сиденье и уставился в потолок машины.       — Тогда почему он хотел помочь? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Если он работает на Аду, и Ада теперь… такая, как ты говоришь, — зачем ему было предупреждать меня? Какой смысл? Наото задумался. Он был погружён в свои мысли, и его пальцы нервно постукивали по рулю.       — Не знаю, — признался он наконец. — Может быть, он просто хотел, чтобы ты был в нужном месте в нужное время. Или, может быть, он действительно пытался помочь. Но я бы не стал доверять никому из окружения Уэно. Даже тому, кто делает вид, что хочет тебе добра. Такемичи покачал головой.       — Он выглядел… мрачно, — сказал он. — Устало. Но в нём не было злобы. Не было этой… насмешки, как у того парня с красными волосами. Тот ухмылялся так, будто всё вокруг — просто игра. А Рен Такеда… он был серьёзен. По-настоящему серьёзен. Наото бросил на него короткий взгляд.       — Ты хочешь сказать, что с ним можно было бы поговорить? Ханагаки пожал плечами.       — Не знаю. Но, может быть. Если он всё ещё остался человеком… если не совсем потерял себя… может, он смог бы понять. Тачибана долго молчал, глядя на дорогу. Затем тяжело вздохнул.       — Забудь пока об этом, — сказал он. — Сначала нам нужно добраться до Рюгуджи.

***

      Тюрьма встретила их высокими серыми стенами, колючей проволокой и тяжёлыми воротами, за которыми скрывался мир, живший по своим законам. Такемичи никогда здесь не был и чувствовал, как его пробирает дрожь от одного вида этих стен. Наото, напротив, держался уверенно, но всё ещё нервно оглядывался по сторонам. Они прошли через несколько контрольно-пропускных пунктов, предъявили документы, дождались разрешения. Всё это время Ханагаки молчал, но в голове его роились вопросы. Наконец, когда они вошли в длинный, гулкий коридор, ведущий к камерам, он не выдержал.       — Наото, — тихо позвал он. — Что мы здесь делаем? Это же тюрьма. Зачем мы здесь? Наото не ответил. Он шагал вперёд, глядя перед собой, и его лицо было таким же напряжённым, как и утром.       — Наото, — повторил брюнет, догоняя его. — Ты обещал, что мы едем к Дракену. Но почему сюда? Здесь что, тоже есть какие-то камеры для допросов? Они подошли к массивной металлической двери, за которой находился блок для особо опасных преступников. Тачибана остановился и повернулся к Такемичи.       — Потому что Кен Рюгуджи, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, — находится здесь. Такемичи застыл.       — Что?..       — В камере смертников, — добавил Наото, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость. Тишина, повисшая между ними, была настолько тяжёлой, что Ханагаки на мгновение перестал дышать.       — В камере смертников?.. — выдохнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Я узнал это во время расследования, — продолжил Тачибана, понижая голос. — Сначала я искал информацию о Рюгуджи в открытых источниках. Думал, что если он связан с Тосвой или с кланом Уэно, то должны быть хоть какие-то упоминания. Но ничего не было. Вообще. Он сделал паузу и пригладил волосы.       — Ни связи с Тосвой. Ни связи с Уэно. Ни информации о его смерти. Вообще ничего. Как будто человека не существовало. И это было странно, потому что после инцидента с Манджиро… после всего, что произошло, о Рюгуджи должны были остаться хоть какие-то данные. Такемичи слушал, не перебивая.       — Я копал глубже, — продолжал Наото. — Задействовал старые связи, поднял архивы, закрытые базы. И в конце концов нашёл. Он здесь. В камере смертников. Ожидает приведения приговора в исполнение. Ханагаки покачал головой.       — Но за что? — выдавил он. — За что его посадили? Наото посмотрел ему прямо в глаза.       — За то, что он сделал после того, как ты «спас» его. За то, что произошло после твоего вмешательства. Он развернулся и двинулся дальше по коридору.       — Идём. Он ждёт. Такемичи стоял на месте, не в силах сдвинуться. Его мысли метались в голове, а сердце билось так громко, что казалось, его слышно на весь коридор. Дракен. В камере смертников. Он сжал кулаки и, набрав в грудь побольше воздуха, пошёл за мужчиной. Свидание с заключённым проходило в небольшой, почти стерильной комнате, разделённой толстым пуленепробиваемым стеклом. Серые стены, холодный свет ламп, металлический стул, на котором сидел Такемичи, — всё это давило на него, лишало воздуха, заставляло сердце биться где-то в горле. Рядом, на таком же стуле, сидел Наото, и его лицо было напряжённым, сосредоточенным, как у человека, который не знает, чего ожидать, но готов ко всему. А за стеклом было пусто. Парень смотрел на пустой стул по ту сторону и нервно теребил край своей рубашки. Он представлял себе эту встречу сотни раз за последние часы. Но всё равно не был готов. Наконец тяжёлая дверь по ту сторону открылась. В комнату вошёл человек в сопровождении охранника. Наручники на его запястьях тихо звякнули, когда он опустился на стул напротив. Такемичи вздрогнул. Это был Кен. Но как же он изменился. Высокий, похудевший, с выбритой наголо головой, на которой проступали очертания старой татуировки. Одетый в серый костюм, он выглядел старше своих лет. В его глазах больше не было того дерзкого огня, того юношеского задора, который Такемичи помнил так отчётливо. Вместо этого — глубокая, почти невыносимая усталость. Потухший взгляд. Медленные, тяжёлые движения. Он сел и поднял глаза на Ханагаки. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А затем Дракен улыбнулся — мягко, устало, но по-настоящему.       — Давно не виделись, Такемичи, — раздался его голос из динамика. Хриплый, низкий, с той самой знакомой интонацией, от которой у Такемичи защипало в носу. — Я рад, что ты в порядке. У парня задрожали губы. Он сглотнул, пытаясь удержать подступающие слёзы, но они всё равно наполнили глаза, затуманивая картинку перед ним.       — Дракен… — прошептал он, и голос его сорвался. Он хотел сказать так много. Хотел извиниться, спросить, что произошло, объяснить, что он чувствует. Но слова застряли в горле, и он лишь смотрел на друга сквозь слёзы. Наото, сидевший рядом, выпрямился.       — Здравствуй, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я Тачибана Наото. Младший брат Хинаты. Рюгуджи перевёл на него взгляд и слегка кивнул. — Я понял, — сказал он. — Хината… хорошая была девушка. Соболезную. Тачибана сжал челюсть, но ничего не ответил. Лишь коротко кивнул. Ханагаки наконец смог взять себя в руки. Он вытер глаза ладонью и подался вперёд, ближе к стеклу.       — Это Наото устроил нашу встречу, — сказал он. — Без него я бы… я бы не знал, что ты здесь. Дракен снова перевёл взгляд на Наото и едва заметно усмехнулся.       — Спасибо, — сказал он. — Значит, ты не просто так носишь фамилию Тачибана. Умеешь добиваться своего. Наото не ответил. Он сидел, сложив руки на коленях, и внимательно смотрел на Кена. Пауза затянулась. Тишина в комнате была почти осязаемой, и только едва слышный гул вентиляции нарушал её.       — В чём дело? — спросил наконец Дракен, и его голос прозвучал ровно, даже спокойно. — Раз вы пришли сюда, значит, случилось что-то серьёзное. Такемичи глубоко вздохнул.       — Я не знал, — начал он, и голос его дрогнул. — Я не знал, что тебя приговорили к смертной казни. Что ты… что ты кого-то убил. Он посмотрел на Кена, и в его глазах отразилась боль.       — Что с тобой стало, Дракен-кун? — спросил он. — Почему ты убил кого-то? Что случилось с Тосвой? Дракен медленно опустил взгляд на свои сцепленные руки. Его лицо оставалось спокойным, но в нём проступила тень — та самая, которую Такемичи видел у людей, переживших слишком много.       — Я не жалею о том, что сделал, — сказал он тихо. — Это то, что я заслужил. Парень замер.       — Что?..       — Тосва стала такой из-за меня, — продолжил мужчина, не поднимая глаз. — Потому что я не остановил того парня. Потому что я бросил ту девушку, когда она нуждалась в поддержке. Наото нахмурился.       — Того парня? — переспросил он. — Ту девушку? Дракен поднял глаза, и на его губах снова появилась та усталая, почти нежная улыбка.       — Тосва была лучше, когда мы были детьми, — сказал он. — Всё, что мы делали, — гонялись по округе, пытались сделать банду лучше, дрались как сумасшедшие. А потом шли латать раны к нашему стратегу. Она ставила нас на колени, дёргала за уши и отчитывала так, что даже Майки сжимался, как нашкодивший котёнок. Ханагаки слушал, затаив дыхание. В его груди что-то дрогнуло. Он представил это — маленьких, взъерошенных, вечно побитых пацанов, сидящих в каком-нибудь заброшенном месте, и одну девчонку, которая, несмотря ни на что, умудрялась держать их в узде. И впервые за долгое время в его душе затеплилось что-то тёплое.       — Тосва была для меня всем, — продолжил Дракен, и его голос стал тише. — И если бы мне дали шанс прожить ту жизнь заново, я бы снова пошёл по тому же пути. Даже зная, чем всё закончится. Глаза Такемичи блеснули. Он смотрел на Дракена и видел перед собой не сломленного заключённого, а того самого парня, который когда-то, рискуя всем, защищал остальных. Рюгуджи не изменился. Он всё ещё был тем, кем был. Просто жизнь избила его так сильно, что внешне он погас. Но внутри — внутри всё ещё горел тот самый огонь.       — Но если бы я мог изменить что-то одно, — вдруг сказал Дракен, и его голос стал жёстче, — то я бы убил Кисаки. И спас бы Каору. Тишина рухнула, как стекло.       — Что?! — выдохнул Наото, подаваясь вперёд.       — Кисаки?! — одновременно с ним выкрикнул Такемичи, и его глаза округлились. — Каору?! Каору Уэно?! Он хлопнул ладонью по столу, и этот звук эхом разнёсся по комнате.       — Ты хочешь сказать, что Кисаки… — начал он, но договорить не успел. Сзади послышались шаги. К ним подошёл полицейский и, постучав костяшкой по стеклу, сухо произнёс:       — Время окончено. Такемичи вскочил со стула.       — Погодите! — крикнул он. — Ещё минуту! Пожалуйста! Но Кен уже поднялся. Наручники звякнули. Охранник с той стороны шагнул к нему, но тот на мгновение остановился и повернул голову.       — Такемичи, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на прощание. — Съёбывай из Токио.       — Чего? — опешил Такемичи.       — Тебя почти убили, да? — продолжил Дракен, глядя на него через плечо. — Вот почему ты пришёл ко мне. Не просто так. Ты понял, что один не справишься. Ханагаки сглотнул.       — Ада сейчас ведёт войну с Кисаки, чтобы добраться до Майки, — сказал Дракен, и каждое его слово было тяжёлым, как свинец. — Они переубивают людей, вытянут всех, кто хоть как-то связан прошлым. Если Уэно захочет найти — она найдёт. Поверь. Вопрос только в том, кто сделает это быстрее. Он шагнул к двери.       — Дракен! — закричал Такемичи, бросаясь к стеклу. — Погоди ещё минуту! Кен остановился. Он не обернулся, но по его напряжённой спине было видно, что он слушает.       — Почему?.. — выдохнул Такемичи, и голос его сорвался. — Почему меня хотят убить? Зачем это нужно? Дракен медленно повернул голову. В его глазах, усталых и потухших, мелькнуло что-то, похожее на жалость.       — Я не гарантирую, что Ада действительно собирается тебя убить, — сказал он. — Но Кисаки — да. Он точно этого жаждет. Он сделал паузу, и в комнате снова стало тихо.       — Кисаки обожал Майки, — продолжил он. — По-настоящему. До безумия. Но когда Майки узнал, что он сделал, когда он увидел, кем стал Кисаки… обожание сменилось ненавистью. И теперь Кисаки хочет отнять всё, что дорого Манджиро. Всё. Рюгуджи посмотрел Ханагаки прямо в глаза.       — Единственные, до кого он ещё не добрался, — это ты и Ада. Сердце Такемичи пропустило удар.       — И если ты не уедешь, — добавил Дракен, — то следующим, кто ляжет в землю, будешь ты. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным звуком. Такемичи стоял, прижав ладони к стеклу, и смотрел на пустое место, где только что сидел его друг. По его щекам текли слёзы, но он не замечал их. Наото медленно поднялся со стула.       — Идём, — тихо сказал он. — Нужно убираться отсюда. Но парень не сдвинулся с места.       — Кисаки, — прошептал он, и в его голосе зазвучала ярость. — Значит, это всё из-за него. Значит, Хината погибла из-за него. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.       — Я убью его, — сказал он. — Клянусь, я убью его. Наото ничего не ответил. Он просто стоял рядом, глядя на пустое стекло, и в его глазах отражалась та же боль, что и у Такемичи. Только у него она была старше. Глубже. И он давно уже не верил, что от неё можно избавиться.

***

      Они вернулись домой к Тачибане уже под вечер. Солнце, так и не показавшееся за весь день, окончательно скрылось за плотной пеленой серых туч, и город снова погрузился в привычный для этого времени года сумрак. Наото, не проронив ни слова, снял пиджак, бросил его на спинку стула и тяжело опустился на кухонный стул, уставившись в одну точку. Такемичи прошёл в гостиную и рухнул на диван, чувствуя, как усталость наваливается на него свинцовой тяжестью. Они долго молчали. Каждый переваривал то, что услышал в тюрьме. Наконец Такемичи, не глядя на Наото, тихо произнёс:       — Я не верю, что Дракену вынесли смертный приговор. Наото медленно поднял голову.       — А что здесь такого? — спросил он. — Ты же сам слышал его. Он взял на себя вину за всех. За Тосву. За то, что произошло после.       — Это несправедливо! — выкрикнул Ханагаки, и в его голосе зазвучала злость. — Он не убийца! Он не такой! Я знаю его! Это всё из-за этой чёртовой Тосвы! Из-за Кисаки! Он резко замолчал, осознав, что снова сорвался. Затем сделал глубокий вдох и, стараясь говорить спокойнее, спросил:       — Наото… кто такой Кисаки? Мужчина откинулся на спинку стула и устало потёр переносицу.       — Кисаки Тетта, — начал он. — Сейчас в Тосве он занимает место действующего лидера. Он помолчал и продолжил:       — Именно Кисаки, по моим данным, ответственен за повторяющиеся убийства моей сестры. Не напрямую, конечно. Он никогда не пачкает руки сам. Но все ниточки ведут к нему. Полиция бросила все силы на расследование, но мы не можем найти никаких зацепок. Ни свидетелей, ни улик. Будто призрак убивает её раз за разом. Такемичи нахмурился и опустил голову.       — Я ни разу не встречал его в прошлом, — пробормотал он. — Как бы я ни хотел его отпиздить, мы даже не знаем, где он сейчас. Он замолчал, прокручивая в голове всё, что знал. В его памяти всплывали обрывки чужих разговоров, упоминания, намёки. Но ничего конкретного. Кисаки Тетта оставался для него загадкой.       — Наото, — снова заговорил он, поднимая взгляд. — А что ты узнал о смерти Уэно Каору? Наото задумался. Его лицо снова стало хмурым, а пальцы, лежащие на столе, слегка напряглись.       — Тут всё ещё сложнее, — сказал он после долгой паузы. — Вся информация засекречена. Полностью скрыта. Ни в одном открытом источнике, ни в закрытых архивах — ничего. Единственные люди, которые знают, как умер Каору Уэно, — это его сестра и те, кто находился в момент смерти рядом с ним. Возможно, кто-то из ближнего круга Ады что-то знает. Но я не смог подобраться достаточно близко, чтобы выяснить. Ханагаки задумался, потирая подбородок.       — Значит, нам всё-таки нужно выйти на след Такеды, — сказал он. — Попытаться поговорить с ним. Тачибана покачал головой.       — Такеда не собирается предавать Уэно, — отрезал он. — Ты же слышал: он — её правая рука. Он славится своей преданностью. Ему нечего терять, и он не из тех, кто легко идёт на контакт.       — Но мы же не собираемся вредить Аде! — воскликнул Такемичи. — Мы хотим помочь! Узнать, как умер Каору, чтобы понять, как остановить Кисаки! Это же, блять, не предательство!       — А как им это объяснить? — горько усмехнулся мужчина. — Они слова тебе вставить не дадут. Первая же твоя попытка заговорить с ними закончится тем, что ты будешь собственной кровью захлёбываться. Ты хоть понимаешь, с кем имеешь дело? Такемичи замолчал. Он знал, что Наото прав. Знал, что люди из мира Ады не станут слушать незнакомца. Но сдаваться он не собирался. Он откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Мысли его лихорадочно крутились в голове.       «Рен Такеда, — думал он. — Правая рука Ады. Значит, они познакомились давно. Возможно, ещё до того, как она стала той, кем является сейчас. Если Такеда так близок с ней, значит, в прошлом между ними должна быть какая-то связь. И если я смогу найти его в прошлом… если смогу с ним подружиться там… то в будущем он, возможно, выслушает меня.» Он резко выпрямился.       — Наото, — позвал он. — Что ты знаешь о прошлом Рена Такеды? Наото поднял на него усталый взгляд.       — А это-то зачем?       — Просто скажи. Детектив тяжело вздохнул, но всё же поднялся со стула, подошёл к письменному столу и выдвинул верхний ящик. Там лежали папки, документы, фотографии — всё, что он собирал за время расследования. Он порылся в бумагах и вытащил тонкую картонную папку.       — Вот, — сказал он, протягивая её Такемичи. — Здесь то, что я смог найти. Брюнет открыл папку и замер. С фотографии на него смотрел парень. Молодой, с растрёпанными каштановыми волосами и блестящими карими глазами. Он улыбался — широко, открыто, по-настоящему. В его улыбке было столько тепла и жизни, что Такемичи на мгновение растерялся.       — Это Такеда? — спросил он, переводя взгляд на Наото. Тот кивнул.       — Да. Это он. До того, как связался с Уэно. Такемичи снова посмотрел на фотографию. Он пытался сопоставить это лицо с тем, что видел в парке. Тот человек был мрачным, усталым, потухшим. А этот… этот выглядел как довольный щенок. Как человек, который ещё не знает, что такое боль.       — Он не похож на себя, — пробормотал парень. — Его жизнь потрепала. Тачибана усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — Рен Такеда родом из Киото, — начал он. — Познакомился с Адой Уэно, когда та находилась в Киото. В школе. Ей тогда было тринадцать. Такемичи вытянулся в лице.       — Тринадцать?..       — Да. Судя по всему, они вместе учились. И с тех пор не расставались. Часто были рядом. Слишком часто, чтобы это можно было назвать случайностью. Брюнет отложил папку и уставился перед собой.       — Значит, они дружили с самого детства, — пробормотал он. — И он знает её настоящую. Ту Аду, которая была до всего этого. Его глаза загорелись.       — Наото! — воскликнул он, вскакивая с дивана. — Я понял! Наото устало взглянул на него.       — Ну что ещё?       — Я сдружусь с Такедой в прошлом! — заявил Такемичи, и в его голосе зазвенел мальчишеский энтузиазм, который так бесил и одновременно восхищал Наото. — Если мы станем друзьями тогда, то в будущем он сможет нас выслушать! Он не откажет мне, если будет помнить, что я был рядом в трудный момент! Тачибана скептично посмотрел на него.       — Это… звучит бредово.       — Но это сработает! — не унимался Такемичи. — Главное — найти его в прошлом. И Аду заодно. Мне нужно с ней поговорить. Рассказать ей о будущем. Спросить, почему она меня ищет! Наото тяжело вздохнул.       — Ну, это хотя бы… более лучшая из твоих идей, — признал он, потирая виски. — По крайней мере, в ней есть логика. Безумная, но логика. Такемичи улыбнулся, сверкнув глазами.       — Я стану главой Тосвы, — сказал он решительно. — И подружусь с Реном Такедой. Тогда у нас будет шанс. Наото молчал, глядя на него. Затем медленно покачал головой, но в его взгляде уже не было прежней насмешки.       — Сначала станешь командиром, — сказал он. — Потом — главой. Посмотрим, что из этого выйдет. Он встал и протянул парню руку.       — Но я буду верить в тебя. Как бы глупо это ни звучало. Такемичи крепко пожал его руку.       — Спасибо. И в этот момент мир вокруг него начал расплываться. Он почувствовал знакомое головокружение, лёгкий звон в ушах, и перед глазами всё поплыло. Наото ещё что-то говорил, но его голос уже тонул в нарастающем гуле. Такемичи зажмурился, а когда открыл глаза — всё изменилось. Тёплая улица. Лёгкий ветерок. Яркое, но мягкое солнце, заливающее всё вокруг золотистым светом. Такемичи ошарашенно заозирался по сторонам. Он стоял посреди тихой улочки, где пахло цветами и свежим асфальтом. Вокруг — невысокие дома, велосипеды, прохожие. Лето. Где-то вдалеке слышался детский смех. Он сделал шаг, пытаясь понять, куда идти. В голове у него крутились обрывки мыслей: нужно найти Аду. Нужно поговорить с ней. Спросить, почему в будущем она искала его. Почему приказала швырнуть его на колени. Что стало с ней.       — Эй, ты в порядке? — раздался вдруг мягкий голос. Ханагаки вздрогнул и обернулся. На скамейке, в лёгком персиковом платье, сидела Хината. Она смотрела на него с тёплой, немного обеспокоенной улыбкой, и её светло-розовые волосы мягко переливались в лучах солнца.       — Такемичи-кун, — повторила она, и её голос прозвучал как колокольчик. — Кого потерял? Такемичи открыл рот, но не смог произнести ни слова. Его сердце сжалось, а дыхание перехватило. Он смотрел на неё — живую, нежную, настоящую — и не мог поверить своим глазам.       — Хина… — прошептал он. Но в этот момент раздался другой голос. Более низкий, саркастичный, с лёгкой ленцой.       — У тебя сейчас лицо треснет и глаза выкатятся. Призрака увидел? Блондин медленно повернул голову. Рядом с Хинатой, на той же скамейке, вальяжно сидела Ада Уэно. У Ханагаки отвисла челюсть. Она выглядела… не так. Совершенно не так. Вместо привычных чёрных, агрессивных нарядов — нежно-розовый топ с толстыми бретелями. Вместо тяжёлого макияжа — лёгкий, почти незаметный. На шее — аккуратная подвеска с розовым камнем. Длинная юбка с розово-белым цветочным принтом, белые босоножки, изящный браслет с драконом и маленькие серьги-кольца. Волосы — волнистые, короткие, чёрные пряди, мягко обрамляющие лицо. Это была она. Но в то же время — совершенно другой человек. Такемичи стоял, открыв рот, и не мог выдавить из себя ни слова.       — Ада?.. — наконец выдохнул он. Девушка приподняла бровь.       — А что, есть другой вариант?       — Почему ты… — начал парень, но осёкся, не зная, как сформулировать. — Ты в таком… виде. Неужели твои вещи сожгли? Уэно на мгновение замерла, а затем рассмеялась. Искренне, звонко, совсем не так, как он привык. Её смех был мягким, почти девчачьим, и от этого у Такемичи внутри всё перевернулось. Тачибана, сидевшая рядом, выгнула бровь и улыбнулась.       — Почему ты только сейчас задался этим вопросом, Такемичи-кун? — спросила она, и в её голосе звучало лёгкое поддразнивание. Парень неловко почесал затылок, чувствуя, как к щекам приливает жар.       — Ну, я просто… не ожидал…       — Ада проиграла мне в карты, — объяснила девушка, и её глаза хитро блеснули. — А я загадала ей желание: одеть что-нибудь нежное и милое. И она, как честный человек, не смогла отказаться. Такемичи перевёл ошарашенный взгляд на Аду.       — Ты… и в карты?.. — выдавил он. Брюнетка закатила глаза и лениво откинулась на спинку скамейки.       — И в карты, — подтвердила она. — И желания, к сожалению, исполняю. Такемичи смотрел на неё, на Хинату, на эту тёплую, мирную улицу, и чувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство. Словно он снова оказался в мире, где всё было хорошо. Где не было ни Тосвы, ни смертей, ни боли. Но он знал, что это ненадолго. Знал, что впереди его ждёт тяжёлая работа. Что ему придётся сделать то, что он задумал. И всё же в этот момент, глядя на улыбающуюся Хинату и на Аду в этом нелепом розовом наряде, он позволил себе выдохнуть. Позволил себе поверить, что у него есть шанс.       — Ну что, Мичи-кун, — вдруг сказала Ада, в её голосе снова зазвучала та самая, знакомая насмешка. — Так и будешь стоять столбом? Или присядешь, пока мы тут обсуждаем, как отыграть меня обратно в карты? Ханагаки моргнул, а затем медленно, всё ещё не веря в происходящее, улыбнулся.       — Иду, — сказал он. И шагнул вперёд.