Глава 52

30 августа 2013 Мысли скачут. Не могу собрать их в строчки. Лежала пластом. Слышала, как Димка нарезает круги вокруг дивана. Как заваливает Женьку вопросами, на которые тот мычит что-то невнятное. У Женьки никогда нет ответов. Тошно. Сын стал живым, дышащим напоминанием о Юре. Димка подходит ближе — и внутри всё сворачивается. Он ни в чем не виноват. Я знаю, что должна. Должна любить, оберегать, целовать эти маленькие пальцы. Дороже меня у него никого нет. Но я проигрываю этот бой самой себе. Не могу его принять. Физически не могу. Ему нужны мои объятия. Он тянется, просится на ручки, заглядывает в глаза. А я пустая. Выпотрошенная. Весь день он суетился. Притащил из кроватки свой плед, укрыл мне ноги. Обложил диван своими роботами и машинками. Спасал маму, как умел. Я смотрела на этот плед и ревела. Раньше получалось обманывать себя. Получалось видеть в нем только своего сына, хирургически вырезать из него Юру. А сегодня всё сплавилось. Каждая черточка, наклон головы, этот прищур — это Юра. Мой личный Юра, который теперь всегда со мной. Господи, за что?

***

Евгений Кулаков: На следующий день стало только хуже. Юля застыла в одном положении, будто превратилась в часть дивана. Утром, прежде чем идти на кухню, я осторожно коснулся её плеча — оно было ледяным, несмотря на плотную домашнюю рубашку. — Юль? Ты спишь? У тебя что-то болит? — голос предательски дрогнул. — Нет, — ответила она. Глухо, монотонно, в одну ноту. — Что «нет»? — я присел рядом, на корточки, пытаясь поймать её взгляд. — Ты не спишь? Или ничего не болит? — Я сплю, — отрезала она. И демонстративно, изо всех сил зажмурилась. Попыталась улечься поудобнее, глубже зарывшись лицом в подушку и имитируя глубокий сон. Но это выглядело так неубедительно, так отчаянно фальшиво, что у меня внутри всё сжалось. Она не спала. Она просто пряталась от меня, от этого утра, от всего мира. — Я приготовлю завтрак… Позову тебя. Сварю твой любимый кофе, сделаю тосты с сыром… — я перечислял эти привычные утренние мелочи как заклинания, надеясь, что хоть какое-то слово зацепит её, вернет назад. Она вытолкнула из себя едва слышное «угу», которое тут же затерялось в подушке. Я вздохнул и вышел из комнаты. Но в коридоре наткнулся на Димку. Тот на всех парах уже несся в спальню — прямиком к Юле в объятия. Я перехватил его на лету, подхватив на руки под звонкий детский смех: — Куда это мы так бежим-спешим? Куда, котенок? — спросил я, заглядывая в его чистые, ничего не понимающие глаза. — К маме! — Димка заерзал, пытаясь вырваться, и смущенно улыбнулся. — А мама еще спит. Устала вчера сильно, поздно вернулась, — я старался говорить весело и легко, хотя в горле встал ком. — Пойдем со мной готовить для нее завтрак? Будем вместе маму кормить, когда проснется. Идет? Я протянул ему ладонь. Димка на секунду задумался, серьезно глядя на закрытую дверь спальни, но потом безотказно расплылся в улыбке и звонко хлопнул по моей руке: — Подём! Мы ушли на кухню, но я кожей чувствовал ту тяжелую тишину, которая осталась за дверью. Не знал, как долго смогу придумывать оправдания, и что буду делать, когда Димка поймет: мама не просто «устала». Димка — наше солнце. Я убеждался в этом каждую минуту. Даже когда случалось самое хреновое, он умудрялся всех успокоить одной своей улыбкой. Весь на позитиве, весь в движении. Глядя на него, я и сам начинал верить, что всё наладится. Что Юля перегорела на работе, сама всё расскажет и попросит о помощи, когда будет готова. Я старался не давить, быть рядом, заботиться. Но завтрак снова полетел в мусорку. Юля отказалась, монотонно пожаловавшись на тошноту. В голове настойчиво застучало: что-то не так. Что-то совсем не так. — Юль, может, к врачу? — я сел на край дивана, вглядываясь в её бледное лицо. — Ты в последнее время совсем никакая. Почти не ешь, тошнит по утрам… Что с тобой? — Всё нормально. Мне нужно побыть одной, — ответила она фразой, которую я слышал за сегодня уже раз двадцать пять. То, что Маяковская даже не рвалась на работу, а продолжала лежать, отвернувшись к стене, по-настоящему пугало. Но страшнее всего было смотреть на Димку. Он пытался с ней заговорить — тишина. Лез нежиться, бодался головой, смеялся, заглядывал в глаза с надеждой и тревогой одновременно. А она каждый раз обрывала его: — Дима, оставь меня в покое! Уйди! Видеть, как он сникает после этих слов, было невыносимо. Сын решил, что мама на него обиделась или серьезно заболела. Он буквально ходил за мной по пятам, дергал за край футболки и на каждом шагу спрашивал: — Мама забоела? Чьто с мамой? Маму надо поичить? Я не находил слов. Гладил его по макушке и врал, глядя в честные детские глаза: — Мама просто очень устала, котенок. Она немного полежит и скоро придет в себя… Но сам я в это верил всё меньше. Юля Маяковская: В какой-то момент я провалилась в тяжелую, липкую дремоту. Обняла Димкин плед, уткнулась в него лицом, пытаясь спрятаться. Сквозь пелену донесся голос Жени. Он осторожно коснулся моего плеча. — Юль, тебе уже полдня Юрик звонит… Может, ответишь? Вдруг что-то важное? Он писал, спрашивал, как ты… Дома ли ты… Я не сразу сообразила, о чем он. Жмурилась, отгоняя остатки забытья. Но когда Женя протянул мне трубку, и я увидела на экране имя «Юра», внутри все оборвалось. Рывком, почти не осознавая, что делаю, вырвала телефон из его рук и отшвырнула в сторону. — Пусть идет к черту! — выкрикнула я. Глухой удар пластика о паркет. И тишина. Женя замер, глядя на меня сверху вниз. В его глазах — шок и абсолютное, звенящее непонимание. Он стоял со вскинутыми руками, словно не знал, куда их теперь деть. Дорогой мой. Если бы ты только понимал… Тебе было бы в тысячу раз хуже, чем мне сейчас. Мне было плевать на телефон. Плевать, продолжает ли он там, на полу, жужжать от этих бесконечных звонков. Я снова отвернулась к стенке, сворачиваясь в клубок. Женя медленно побрел на кухню — видимо, решил, что меня лучше не трогать. — И попробуй только с ним заговорить! Слышишь меня?! — прокричала я ему вдогонку, срывая голос. Я хотела, чтобы он почувствовал угрозу в моем голосе. Этот жесткий, глухой запрет. Но Женя, наверное, опять списал все на мой очередной нервный срыв.

***

1 сентября Прости, что молчала. Дала себе передышку, чтобы просто подумать. Глупо верила: если вычеркнуть Юру из каждого часа, из мыслей, станет легче. Отвыкну, как от дурной привычки. Снова начну жить. Сегодня заставила себя открыть рабочий ноутбук. Почта разрывалась. Хватит. Работа не виновата в том, что меня разносит на куски. Я не имею права рушить то, что собирала годами. В делах хорошо забываешься. Намеренно заблокировала мысли о том, как буду вести гастроли, как буду пересекаться с его миром. Просто плыла по течению. Хватало радио, этой лавины писем и звонков. Димку отдали в сад, Женька как раз пропадал на первых репетициях сезона. Я не поехала с ним. Сослалась на мигрень. На самом деле — просто струсила. Я не хочу видеть Юру. Не хочу слышать. Но когда ты отчаянно пытаешься скрыться, тебя бьет прямо в лоб. Это какая-то проверка? Или я просто героиня чужого дурацкого сценария, где хэппи-энд вообще не предусмотрен?

***

Юля Маяковская: Я сидела над утверждением медиаплана для радио, когда раздался звонок. Я никого не ждала: у Женьки ключи. Пока он доберется с репетиции до сада, заберет Димку и заедет за продуктами, пройдет минимум пара часов. Решив, что это Полина, которая обожает врываться без предупреждения, я открыла дверь. На пороге стоял Юра. Он молчал, нервно поджимая губы и тяжело вздыхая. Смотрел растерянно, с той самой виноватой миной, от которой меня мгновенно замутило. В руках — букет роз и бутылка моего любимого вина. Оцените масштаб: он даже «комплименты» подобрал. Дыхание тут же сбилось, пульс застучал в висках. Я инстинктивно скрестила руки на груди, закрываясь, и отвела взгляд. Было противно. Больно. В его глазах я снова увидела себя просто куском мяса. Горячим стейком, на который можно наброситься со звериным аппетитом, не спрашивая разрешения. — Ты уйдешь сам или мне просто закрыть дверь? — спросила я. Голос прозвучал на удивление равнодушно, хотя внутри все переворачивалось. — Юль, давай поговорим… — он сделал шаг вперед, в голосе прорезалась мольба. — Давай, пожалуйста, сядем и все обсудим. Я был неправ. Повел себя как последний мудак… Прошу тебя, давай просто поговорим. Я тяжело вздохнула и вскинула подбородок, глядя куда-то поверх его головы, в серую пустоту лестничной клетки. — Не хочу, — отрезала я. Я не хочу. Я ничего не хочу. — Юль, я все прекрасно понимаю… — продолжал он. Голос звучал глухо. Он пытался поймать мой взгляд, будто это его «понимаю» могло служить оправданием. Я не выдержала и горько усмехнулась. — Ты ничего не понимаешь, — выплюнула я, глядя прямо в его растерянные глаза. — Юра, ты ведь всегда был умным, мудрым человеком. Ты был для меня кем-то… особенным. Почему ты опустился до уровня банального мудака? Почему?! Когда это случилось?! Юрий Каспарян: Черт… Я до сих пор не могу до конца осознать, как это случилось. Как я мог сорваться на нее? Сделать больно той, кого обещал защищать от всего мира? Появление Айи вывернуло меня наизнанку. Ее выходка, эти слова — меня трясло от ярости, я был не в себе. Она довела меня до края, и я сорвался… Но досталось не ей. Вся эта скопившаяся злость обрушилась на Юлю. Я никогда не позволял себе ничего подобного. Но в тот момент, когда Айя ушла, внутри все выгорело. И эту пустоту я зачем-то начал заполнять агрессией. В доме стало так тихо, что звенело в ушах. Я ломал Юлю, но физически чувствовал ее боль как собственную. Потом звонил, обрывал телефон — в ответ только длинные, холодные гудки. Прыгнул в машину, пытался догнать, просто чтобы убедиться, что она доехала нормально. Но ее след уже простыл. Два дня я не мог до нее докричаться. Говорил с Женькой — тот только пожимал плечами, растерянно разводя руками. В его глазах было волнение и полное непонимание. «Юр, я не знаю, что с ней», — говорил он, и каждое слово прилетало мне как пощечина. Я теряю ее на всех уровнях. И это невыносимо. Когда Игорь сказал, что Юля отказалась от сентябрьских гастролей, я все понял. Организаторы обрывают телефоны. Она бежит не от работы. Она бежит от меня. Я поехал к ней не за прощением. Поехал просто убедиться, что она дышит. Что она вообще все еще существует в этом мире. Эти дни прошли как в тумане. Я пытался подобрать хоть какие-то слова, которые не сделают еще больнее. Обидел свою женщину. Свою озорную девчонку, которой клялся, что никто и никогда не посмеет ее тронуть. И этим «никто» оказался я сам. Она стояла передо мной, стойко держа характер, но я видел, как ей тяжело. Был готов упасть на колени прямо там, на лестничной клетке. Глядя на ее лицо, я понимал: розы, извинения, вся эта мелкая мишура — для нее ничто. Ее боль больше всего, что я могу сейчас предложить. — Почему ты отказалась от концертов в конце сентября? — спросил я, тяжело вздыхая. Я цеплялся за это «рабочее», как утопающий за соломинку. Надеялся, что если мы заговорим о делах, ее глухое сопротивление хотя бы обретет форму слов, объяснений. Но она стояла неподвижно, глядя куда-то сквозь меня. — Потому что я так хочу, — отрезала Юля. Голос был твердым. Она просто терпела мое присутствие, считая секунды до момента, когда я наконец исчезну. Ей было плевать на гастроли, на контракты, на наши общие проекты. Я понимал, что пришел слишком рано, но оставить ее одну в этой неизвестности было выше моих сил. — Уйди… Без тебя было хорошо, — выговорила она после долгого, удушающего молчания. Я видел, как она выстраивает эту стену, как изо всех сил играет роль безразличной женщины. Но ее выдавали глаза. Обида жгла их изнутри, слезы вот-вот готовы были сорваться. Она имела на это полное право, и это осознание меня парализовало. Я хотел сказать ей, что, несмотря ни на что, она — самое дорогое, что у меня есть. Хотел пообещать, что исправлю, починю, заглажу… Но не успел. Дверь захлопнулась перед самым моим носом. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Я остался стоять на лестничной клетке с этим бесполезным букетом. Понимая, что сегодня потерял не просто женщину. Я потерял право даже находиться с ней в одном пространстве. Юля Маяковская: Я захлопнула дверь. Внутри все ходило ходуном. Хотелось открыть ее обратно, вышвырнуть этот дебильный букет в пролет и в стиле группы «Ленинград» послать Юру по самому известному адресу. Но вместо ярости пришло бессилие. Его виноватый взгляд окончательно меня добил. Проще было отгородиться куском дерева, закрыться на все замки и спрятаться, чем продолжать мучить себя. Я подошла к окну. Его машина застыла у дома. Не уезжал. Чего он ждал? Что я спущусь? Дрожащими пальцами нашла в телефоне его номер. Нажала вызов. И меня прорвало. — Знаешь что?! Мне плевать на тебя! Слышишь? — я почти кричала, не в силах остановиться. — Ты меня растоптал! Можешь поехать и отчитаться перед своей… Айей! Можешь дважды это сделать, потому что я тебя не простила! Я не хочу с тобой разговаривать! Слезы жгли лицо, слова путались. — Я злюсь, потому что ты сделал мне больно! Я не вещь, Юра! Я любила тебя. Верила каждому твоему жесту, смотрела в рот, поражалась — думала, неужели это со мной? Неужели я не сплю? Оказалось, спала. Ты отказался от собственных слов, ты меня унизил! Может, вы вообще это вместе с ней придумали? Решили посмотреть, как быстро я сломаюсь?! Всё! Не звони мне! Не приезжай! Просто исчезни, умоляю! Оставь в покое! Я швырнула трубку на стол, не слушая, что он там отвечает. Силы кончились. Осела прямо на пол, подтянула колени к подбородку и разрыдалась — навзрыд, обнимая саму себя. Пусть едет куда хочет. На все четыре стороны. Только бы подальше отсюда. Евгений Кулаков: Мы вернулись домой, и я замер на пороге. Юля выглядела… лучше. Приободренной. В каждом движении все еще читалась нервозность, но она явно пыталась вытащить себя из оцепенения. Долго стояла, прижавшись ко мне. Я шепотом спрашивал: — Юль, точно всё нормально? — Всё абсолютно нормально, Жень, — заверила она. В ее голосе впервые прорезалась жизнь. Она пообещала приготовить ужин — сказала, что готовка отвлекает и помогает перезагрузиться. Я смотрел, как она возится с Димкой, помогает ему переодеться, что-то лепечет в ответ. Моя девочка, моя умничка… Она справляется. Димка был в ударе. Всю дорогу из сада без умолку тараторил, а теперь устроил нам представление на кухне. Показывал какие-то движения, смешно кружился, чуть не падал, но победно замирал в позе. Юля смотрела на него и улыбалась. Натянуто, вымученно, но это была улыбка. Иногда она «выключалась». Замирала над сковородкой, задумчиво сыпала соль. Я старался шутить — мол, осторожнее, не пересоли. Она тут же включалась обратно, кивала, даже посмеивалась. А сынишка уже вовсю маршировал по кухне, напевая песенку про дождик из садика. Кружился, сиял. Сегодня же первое сентября. Первый день осени. Димка радовался этому дождю так, будто случилось чудо. — Дождик! Кап-кап-кап! Тук-тук-тук! — Димка звонко выкрикивал слова. И вдруг всё оборвалось. Юля с грохотом швырнула металлическую лопатку на столешницу. Звук удара заставил меня вздрогнуть. Но то, что последовало за этим, было страшнее. Она резко развернулась к сыну. Я никогда не видел ее такой. Ледяное, абсолютно чужое лицо. У меня самого внутри всё сжалось. — Ты можешь уже помолчать?! Или нет?! У меня голова раскалывается от тебя!!! — выкрикнула она, срываясь на визг. — Уйди к себе в комнату и сиди там, не мешайся под ногами! Достал! Она смотрела на него чужим взглядом. Не было больше того тепла, с которым она обычно подхватывала его песни или смеялась над неуклюжестью. В ее глазах осталась только слепая, глухая ярость. Димка замер, секунду смотрел на нее, а потом испуганно залился слезами и бросился прочь из кухни. Это переходило все границы. Мы никогда не срывались на ребенка. Всегда берегли его от взрослых проблем, но тут… тут она окончательно сломалась. — Ну и что это было, Юль?! — спросил я. Голос подвел, сорвался от полного охуевания. Она не ответила. Просто повернулась обратно к плите и продолжила мешать ужин, будто меня здесь не было. Будто только что не размазала собственного сына. Я не выдержал — развернулся и ушел в детскую. Димка забился в угол кровати. Он мертвой хваткой вцепился в мою футболку, пряча лицо, его маленькое тело сотрясалось от икоты. — Мама угается на меня… Не игает… Она меня не юбит? — приговаривал он сквозь всхлипы. От этих слов по спине поползли мурашки.— Нет, малыш, ты что… — я прижал его к себе, целуя в мокрые щеки. Руки дрожали, я изо всех сил пытался держать голос. — Просто у мамы плохое настроение, она очень устала от работы. Она не хотела на тебя кричать. Вот увидишь, сейчас немного посидим, и она перестанет злиться. Я стирал его слезы, а внутри все цепенело. Её сын искал у меня защиты от собственной матери. Он боялся выходить из комнаты. Боялся, что та, кто была его миром, теперь всегда будет встречать его криком. И я впервые в жизни не знал, как починить то, что Юля разрушила одним этим «Достал!». Юля Маяковская: Когда за Димкой захлопнулась дверь, я застыла. Оперлась локтями о столешницу, сжала голову руками так, что пальцы впились в виски. Плевать на ужин. Меня разрывало от стыда. Я сорвалась на сына только потому, что в каждом его «тук-тук» слышала Юру. Черт. Черт возьми… — Юль, он же ребенок… — голос Жени за спиной был тихим, полным горечи. — Я тебя не узнаю. Что с тобой? Ты же любишь его больше жизни. Он тебя обожает. Зачем ты так с ним? Если что-то не так — просто поговори со мной. Не срывайся на малыша… Ты хочешь, чтобы он тебя боялся? Ему нужна твоя ласка. А ты отталкиваешь его уже второй день. Он подошел ближе. Я чувствовала: он хочет орать на меня, защищая сына. Но, видя, как меня трясет, он выбрал сочувствие. Это было еще больнее. — Я не знаю… Я так виновата перед ним… — выдохнула я сквозь слезы. Я до ужаса боялась потерять Димку. Эту тонкую нить, которая всегда связывала нас сильнее всего на свете. Мне хотелось вывалить на Женю всё прямо сейчас: и ту дачу, и Айины речи, и то, как Юра ломал меня… Но вместо слов изо рта вырывался только удушливый плач. — Юль, я понимаю, иногда сложно объяснить свою злость на кого-то другого… — продолжал Женя, мягко поглаживая меня по плечу. Я кивала, глотая слезы. Женя, если бы ты только знал, как сложно… Я знала об этом, как никто другой. — Где он? — я грубо вытерла лицо ладонями, пытаясь собраться. Нужно пойти к нему прямо сейчас. — В комнате… — Женя кивнул, отступая на шаг. Я оставила его на кухне. Быстро, почти бегом, дошла до детской. Димка сидел за своим маленьким столиком, обиженно надув губы, и с силой черкал что-то ярким фломастером. Стало трудно дышать. Я опустилась на ковер и медленно, на коленях, подползла к нему, стараясь не напугать. — Что рисуешь, котенок? — тихо спросила я, смахнув слезу со щеки. Он сосредоточенно сопел, умело ведя фломастером по бумаге, и делал вид, что не замечает меня. А я просто сидела рядом на полу и любовалась им. — Сонышко. Домик для хоорошего настоения! — увлеченно отозвался он, не отрываясь от творчества. — И котят! Маму кошу и котю! Мяу-мяу! Он пыхтел, его плечики еще подрагивали от недавних всхлипов. Я не знала, как просить прощения у этого крохотного человечка. Никакие слова не могли перекрыть тот испуг, который я только что поселила в его глазах своим криком. — Иди ко мне, малыш… — позвала я, улыбаясь сквозь слезы. Димка не выдержал. Бросил фломастер и порывисто повернулся ко мне. Я сгребла его в охапку, прижала к себе так крепко, как только могла. Вдыхала его родной запах детского мыла и тепла, целовала в макушку, перебирала мягкие темные волосы. Горло перехватило. — Мама, не надо пакать? — он отстранился и заглянул мне в лицо. Внимательно так, серьезно. — Не буду, котенок… Больше не буду, — я вытерла щеки и прижала его ладошки к своим губам. — Прости меня, пожалуйста. Я повела себя очень нехорошо… У меня просто сильно разболелась голова. Я никогда, слышишь, никогда больше не буду на тебя кричать. Я прижалась своим лбом к его лбу, чувствуя, как маленькие ручки обнимают меня за шею. — Потому что ты у меня самый любимый на свете. Я обожаю, когда ты смеешься и поешь. Мне так нравится быть с тобой каждый день. Я не представляю свою жизнь без тебя, мой хороший… Я целовала его щеки, реснички, носик, не в силах остановиться. Не должна была проводить эту параллель с Юрой. Не имела права. Ребенок ни капли не виноват в нашем взрослом аду. Мне было невыносимо стыдно. — Мамуя, я тебя любю! Я не хочу, чтобы ты густила и пакала! — пролепетал Димка. Я выдавила улыбку. — Не буду. Никогда-никогда… Я тебя тоже очень люблю. Ты мой самый дорогой человечек, котенок… В этот момент каждое слово было правдой. — И папу юбишь? — вдруг спросил он, заглядывая мне в глаза с тихой, совсем не детской тревогой. Я шумно всхлипнула. Внутри все замерло. В голове пронеслись образы двух отцов. Одного — Юру, биологического, который растоптал меня три дня назад. И другого — Жени, на которого у меня не было ни единого повода злиться, но перед которым я влипла по уши. Я чувствовала себя глупой, загнанной в угол и растерянной. — Люблю… Но тебя я всегда люблю больше. И буду любить всегда, — выговорила я, хотя голос предательски сорвался. Димка просиял. Его ямочки на щеках и карие глаза вернули меня к жизни. Он протянул мне фломастер: — Будешь со мной исовать? — Буду! Этой улыбке невозможно было отказать. И мы начали чертить по бумаге. Копались в цветах, спорили, каким лучше раскрасить крышу нашего «домика настроения», и снова смеялись. Тяжесть последних дней понемногу отпускала, вытесняемая этим детским сопением и запахом свежих фломастеров. В порыве я пообещала ему, что завтра мы прогуляем садик. Проведем весь день вместе, придумаем что-нибудь совершенно особенное. Он был счастлив. А я… я впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать.