Глава 53

8 сентября Прости, дневник, что пропала на неделю. Не писала, не пыталась разложить всё по полочкам. Просто плыла по течению. Всё время, которое раньше тратила на то, чтобы сходить со ума по Юре, я отдала сыну. Если честно, перед Димкой паршиво. Ловлю себя на том, что использую ребенка как живой щит. Мы с Юрой не разговариваем, но из-за работы приходится пересекаться — например, на базе, — «вбросить» Димку в центр ребят стало моей лучшей тактикой. Сын перетягивает на себя всё внимание, все с ним возятся, шумят, смеются, а я… я просто ухожу. Скрываюсь как могу… Мой личный способ показать Юре: тебя для меня нет. Я держу себя в руках. Пусть внутри до сих пор что-то дергается и режет на живую, наружу ничего не выпускаю. Самое хреновое — я не могу объяснить, что чувствую, когда вижу его. Это не ненависть. И не обида. Какая-то глухая, мертвая пустота. Смотрю на Юру как на мужчину, который почему-то наизусть знает, куда мне больнее всего ударить. От этого взгляда внутри всё сжимается — хочется либо врезать, либо бежать без оглядки. Но я просто молча поправляю Димке куртку и иду мимо.

***

Юлия Маяковская: Мы с Димкой за эту неделю успели, кажется, всё. Разглядывали зверей в зоопарке — он был готов забрать домой каждого, от сурикатов до медведя. Ели сладкую вату. Липкая, приторная, у меня аж скулы сводило, но Димка с таким важным видом меня угощал, что я послушно жевала и улыбалась. Часами торчали в парках, носились по детским площадкам. Гоняли чаек на заливе. Прыгали на батутах до упаду. Даже до гончарки дошли. Думала, Димке для моторики полезно, но меня саму эта сырая глина успокаивала не меньше. Хотели слепить тарелку, а вышла кривая миска для нашего кота Шарля. Димка потом её сам же и раскрашивал. Я сидела рядом с кофе и просто смотрела на него. Как он шаманит над этой миской, сопит и бубнит под нос: — Зиеный, жётый. И касный! — замер на секунду, повернулся ко мне, — Мама, а ты юбишь касный? — Да, котёнок. А на кухне у нас есть желтый, помнишь? И у Шарлика ошейник зеленый. Девушка-мастер наблюдала за нами с не спуская улыбку. Димка всё делал медленно, зависая над каждым мазком, со своим внутренним ритмом. Кажется, она уже проклинала всё на свете и хотела домой, а у нас тут шло создание шедевра мирового масштаба. Димка был под таким впечатлением от зоопарка, что на следующее утро разбудил нас ни свет ни заря. Втиснулся прямо между мной и Женькой, расталкивая локтями.Я в последние дни наконец-то начала нормально спать. Слава богу, больше ничего физически не напоминало о той ночи. Конечно, мысли о Юре всё еще всплывали, но я научилась тушить их. — Мама! Мама, вставай! Встаавай! — Димка настойчиво хлопал меня по плечу. — Димочка, что случилось? — пробормотала я, потягиваясь. Рядом уже тихонько посмеивался Женька. — Мы дожны поти посмотеть на того медежонка! Он маенький! И хооший! Я его Укой назову! Я сгребла его в охапку, затащила под теплое одеяло и уткнулась носом в макушку. — Ты у меня сам как Умка! — засмеялась я, прижимая его к себе. — А еще там пигвины! И котята! — не унимался сын. — Димуль, там не котята, там целые тигры, — вставил Женька. — Ты их видель? Папа! — Димка мгновенно переключился на него, вытаращив глаза. — Ну, это же зоопарк. Там живут очень большие кошки, — серьезно кивнул Женя и легонько щелкнул его по носу. — Мама! Мама! — Димка снова затряс меня за плечо. — А папа тозе бый в зоопаке? Он же бошой! Смотрел подозрительно: мол, папа же сказал, что на репетиции, откуда он всё знает? Я переглянулась с Кулаковым и, едва сдерживая смех, выдала: — Да, папа там как раз по углам прятался. Ходил за нами по пятам — то за кустиками притаится, то за столбом, чтобы мы его не видели! Женька подыграл мгновенно — начал усиленно кивать с самым заговорщицким видом. Мы вдвоем прыснули, глядя на ошарашенное лицо Димки. — Мама, а мы подём еще смотеть на звиюшек? — Давай мы сначала поспим, а потом обязательно пойдем. Зверюшки сейчас тоже спят. — С мамой и папами? — уточнил этот любопытный нос. — Да, все спят: и с мамами, и с папами. Спи, котенок, еще слишком рано. Я еще раз поцеловала его в мягкие волосы. Женька перехватил Димку в свои объятия, что-то зашептал ему на ухо про непослушных мальчишек, которые мешают медведям спать. Димка похихикал, но — о чудо! — затих. Я закрыла глаза, радуясь возможности поваляться еще хотя бы часок в этом теплом, безопасном хаосе. В итоге зоопарк пришлось отложить: позвонила Полина и огорошила цирком. Я уже была готова сплавить Димку с ней, чтобы просто побыть в тишине, но в итоге потащились вчетвером. Решили, что без подколок Женьки на представлении ловить нечего, да и ему, видите ли, не над кем будет издеваться, если я останусь дома. Ну еще бы! Для Димки цирк стал событием года. Единственное, что его расстроило, — зверей нельзя было потрогать, покормить или помахать им прямо на арене. Но смотрел он на всё, открыв рот. Следующие дни я моталась по делам и всюду таскала ребенка с собой. Он побывал на радио — я не удержалась и сфоткала его в огромных студийных наушниках у микрофона. Сын вообще не стеснялся, вел себя как полноправный ведущий. Правда, в кабинетах ему быстро надоедало, хотя его и пытались развлечь всем офисом: заваливали мерчем, календарями и горами конфет со столов. Потом пришлось ехать на базу к ребятам. Репетиции шли полным ходом. Я ощущала, как Юра на меня смотрит, спиной этот взгляд ловила, но сын стал моим спасением. Эти два дня визитов с ребенком меня невероятно выручали — я просто пряталась за его суетой. — Всем пивет! — громко заявлял Димка, едва мы переступали порог, и вовсю махал рукой. — Дима! Привет! Ты в гости? — хором откликались ребята, расплываясь в улыбках. — Да! — счастливо подтверждал он. Всем видом показывал: давайте уже свои гитары, я готов зажигать. Я просто отпускала его руку и бросала ребятам: — Ну, развлекайтесь. А я работать… Всё время, пока я сверяла графики и советовалась со Славой, Димка кочевал из рук в руки: от Леши к Женьке, от Женьки к Юре. И по кругу. Я не реагировала. Не запрещала, не лезла, а просто ушла в работу. Огородилась ноутбуком, как стеной, уставилась в таблицы, лишь изредка подавая голос, чтобы уточнить что-то по трек-листу. Но даже так я видела боковым зрением, как Юра следит за каждым движением ребенка. Видела эту его улыбку. Димка постоянно выкидывал что-то новое, что-то рассказывал ему. Наверное, Юра видел в нем себя. И это его цепляло. Как только я ловила себя на этих мыслях, тут же обрывала: «Хочет общаться? Пожалуйста». Черт, я снова начинала беситься. Чтобы успокоиться, переводила взгляд на Димку — тот уже устроился на коленях у Женьки и вовсю пытался барабанить палочками по малому. Глядя на них, я улыбалась, но прятала лицо за монитором. Это было только моё. После такой смены на базе хотелось просто выдохнуть. Женька предложил кофейню, но по пути Димка замер у огромной витрины кото-кафе. Пушистики резвились на своих когтеточках, и Кулаков с каким-то детским азартом в глазах тут же потащил нас внутрь. Это было то, что нужно. Сын светился от счастья в окружении хвостатых, которые ластились к нему со всех сторон. Женька деловито показывал ему, как правильно махать дразнилками и раздавать кошачьи лакомства. А я просто осела в мягкое кресло с огромной порцией кофе. Тепло, запах зерен и это мерное мурчание вокруг… Я впервые за день нормально выдохнула. — Мама, смоти! Смоти! Она меня изнула! Ой! Щекотно! — заливался смехом Димка. — Па-па! К тебе пришель коть! Смотии! К Женьке на колени действительно взгромоздился вальяжный полосатый кот и тут же включил свой трактор от его почесушек. Я не выдержала и рассмеялась, поглаживая спящего рядом котяру. Это был самый мирный семейный вечер за последнее время.

***

11 сентября Я знала, что без ребенка будет сложнее. Но я не хочу превращать Диму в какую-то разменную монету между мной и Юрой. Это нечестно по отношению к сыну. В итоге на базу пришлось возвращаться одной. Репетиции, организация съемок, интервью прямо на месте… Разгар сезона. И этот «разгар» сейчас во всем: в воздухе, в звуках гитар, в каждом случайном столкновении взглядами. Хотелось крикнуть во всё горло: остановитесь! Просто прекратите это всё! S T O P I T! Я вымотана до предела. Тошнит от одной мысли, что надо опять с кем-то обсуждать гастроли, графики, планы на тур. Но самое невыносимое — необходимость быть рядом с Юрой. Когда он рядом, всё то хрупкое спокойствие, которое я выстраивала неделю, летит к чертям. Я чувствую, что на грани. Еще чуть-чуть, одно слово невпопад или этот его замедленный, тяжелый взгляд — и я просто сорвусь. Разнесу всё вокруг себя. Мне нужно пространство. Мне нужна глухая тишина. Вместо этого у меня — плотный график, ревущие колонки и мужик, которого я мечтаю вычеркнуть из памяти, но вынуждена видеть каждый день. Это не работа. Это какой-то бесконечный виток боли.

***

Сначала всё шло почти идеально. Юра приехал на базу, и мы мастерски делали вид, что не замечаем друг друга. Я даже не помню, поздоровалась ли с ним — просто стерла из поля зрения. Это было безумно прекрасно: смотреть на человека и понимать, что вас больше ничего не связывает. Просто пре-к-ра-с-но. По крайней мере, так я убеждала себя в собственной голове. Идиллия закончилась, когда я вышла на улицу покурить — голова уже шла кругом от звонков и вечных «надо». Юра пришел следом. Мы стояли в удушающей тишине. Я всем видом показывала, что он пустое место. Он мялся рядом, пытался что-то сказать, но только растерянно вздыхал, глядя на асфальт. Я швырнула окурок в урну и пошла обратно, даже не глянув в его сторону. Но в узком коридоре мы все равно столкнулись. — Юль, стой… Можно поговорить? — его голос догнал меня в спину. — Нет! — рявкнула я, не сбавляя шагу. Юра не отстал. Догнал, ухватил за плечо и развернул к себе. — Убери от меня свои руки! — я дернулась, вырываясь, и уставилась на него с такой злостью, что он невольно отступил на шаг. — Нам не о чем разговаривать. — Юль, давай просто сядем. Пожалуйста. Я не могу так больше… Я виноват, я всё понимаю, — он снова завел эти свои оправдания, которые я уже знала наизусть. — Я это уже слышала. — я скрестила руки на груди. Пальцы со всей силы впились в собственные предплечья. — Если ты не хочешь ничего продолжать… давай хотя бы поговорим начистоту. Прости меня, — прошептал он, испуганно оглядываясь на дверь репетиционки, чтобы нас не услышали ребята. Но я шептать не собиралась. — Ты сказал «прости»? Юр, мне даже интересно! — я нервно, почти истерично рассмеялась, чувствуя, как лицо заливает краской от бешенства. — Если бы я сделала с тобой то же самое, ты бы в жизни меня не простил! Никогда! Почему я должна прощать тебя уже в который раз? Почему, Юра?! За что?! Я видела, что у него нет слов. Ни одного. Меня трясло от его близости. Каждый раз, когда он пытался сделать шаг ко мне, становилось плохо. — Понимаешь, если любишь человека, ты не ждешь, пока тебя простят, — я перешла на хриплый, ломаный шепот. — Если любишь, ты, черт возьми, никогда не сделаешь больно. Ты не доводишь до этого. А вымаливать «прости» после того, что ты сотворил… Это мерзко. Меня тошнит от этого слова, Юра. Гнев пер наружу, я уже не выбирала выражений. Безжалостно выпалила ему в лицо: — Это не она тебя сделала. Это Я тебя сделала. Юра вскинул голову. Если до этого он стоял, виновато опустив плечи, то теперь его взгляд стал колючим. Жестким. — Что ты несешь?.. — выдохнул он. А я имела в виду каждое слово. Я тащу его проект, я вожусь с ним как со вторым ребенком, выстраиваю эти гастроли по крупицам. Это со мной он стал другим. Это он сам признавался, что только со мной ожил. А теперь смотрел на меня так, будто я несу бред. Наверное, считал, что облагодетельствовал меня, а я тут выкидываю коленца. Боже, какой сюр! Потом снова появилась Айя. Ребята, не стесняясь, шутили в голос: «Сначала в дверь заходит подбородок, а потом — Айя». Они смеялись, а меня выворачивало. Тот вечер на даче сгустком застрял в горле. Меня тошнило от них двоих. Айя, воплощение благородства, привезла Юре забытый телефон. Какая забота. Я отвернулась к окну, кусая губы до крови. Боковым зрением видела всё: как она подошла, как обняла его, как поцеловала, что-то ласково защебетав на ухо. Юра стоял с этим своим фирменным фейсом, изображая безэмоциональную радость, и от этой фальши к горлу подкатывала желчь.Я зажмурилась. Только не плакать. Не здесь. Моё терпение лопнуло. Я резко развернулась и рявкнула на всю студию так, что гитары на стойках, кажется, вздрогнули: — Вы можете уже начать играть?! Сколько можно прохлаждаться?! Тишина наступила мгновенно. Все уставились на меня, но мне было плевать. Я хотела только одного — чтобы усилители заглушили этот невыносимый цирк. Чтобы звук струн вытравил из памяти образ Айи, прижавшейся к человеку, который сломал меня. Мой крик звенел в ушах, а в комнате повисла та самая пауза, когда все боятся дышать. Юра медленно, почти нехотя, отстранил от себя Айю, но вид у него был такой, будто он делает ей одолжение. Она вскинула свой идеальный подбородок, обвела всех взглядом в духе «боже, какие мы нервные» и уставилась на меня. Женька не дал этой тишине затянуться. Он отложил палочки, облокотился на малый барабан и, весело переглянувшись с Лешей, выдал в лоб: — Юль… Тебя ТАК Юрик бесит или его баба? Юра вскинул голову. Я видела, как он занервничал. Одно дело, когда на тебя орут, и совсем другое — когда над тобой в открытую стебутся. — Жень, хорош, — голос Юры был как наждак. Я не стала слушать дальше. Развернулась и выскочила в коридор, чтобы просто вдохнуть. Всё, увольте. Больше я сюда не приеду. Никогда. Репетируйте сами, я этого процесса не касаюсь! Я стояла у стены, давясь слезами, которые комом застряли в горле. От дикой обиды хотелось не плакать, а истерично поржать. Меня колотило.И тут открылась дверь. Вышла Айя. Она остановилась напротив, уставилась на меня со своей обычной надменной миной и процедила: — Смотрю на тебя… Какая же ты жалкая. Я медленно подняла на неё глаза. Внутри было так много боли, что она превратилась в лед. — Съебись… Умоляю тебя, — почти беззвучно выговорила я. Айя лишь самодовольно улыбнулась. Она получила то, за чем пришла — увидела, что мне хреново. Развернулась и пошла прочь, чеканя шаги. Этот ритмичный, уверенный цокот её каблуков впивался мне в мозг, как метроном. Айя Оборина: Они наконец-то держатся по раздельности. Я сразу почувствовала, что там всё пошло по швам. Маяковская, судя по всему, в очередной раз вильнула задом и ушла в глубокую обиду. Теперь она и близко не подпускает к себе Юру — и это идеально! Я смотрела на нее в коридоре и едва сдерживала улыбку. Жалкое зрелище. Нахалка с расшатанными нервами, которая возомнила себя незаменимой. Я уже всерьез подумываю о том, чтобы занять и её место менеджера — группе нужен человек с крепкой хваткой, а не эта ненормальная истеричка. Именно такого финала я и ждала. Видеть, как Юра от нее отмахивается, а она задыхается от беспомощности, — чистое удовольствие. Юрий Каспарян: Юля была не в себе. Несла какую-то чушь про то, кто кого «сделал»… Я не понимал ее слов, видел только бешенство. В очередной раз попытался подойти — и снова был послан. Мне просто нужно было, чтобы она меня простила. Это дерьмо на даче дышать не давало. С Айей всё было по-прежнему. Повода что-то менять у меня не было. Как жили раньше, так и живем… Но мне катастрофически не хватало Юли. Даже когда на базе было шумно, я ловил эхо ее смеха, видел ее улыбку перед глазами. Я панически боялся ее потерять. Она сказала вещь, которая намертво застряла в голове: любить — значит не делать больно. А я делал. И не один раз. И сейчас я видел цену своего срыва. Мы начали играть. Я перебирал струны на автомате, глядя в открытую дверь. Там, в пустом коридоре, Юля стояла, прислонившись спиной к стене. Закинула голову и прикрыла глаза. Просто дышала? Или пыталась не захлебнуться слезами? Подбородок мелко вздрагивал. А я стоял с этой гитарой и не мог сделать ни шага. Черт… Хотелось бросить всё, остановить репетицию и выйти к ней. Видеть ее такой было невыносимо. Я сам загнал себя в этот угол, и теперь мне оставалось только смотреть, как она ломается. Евгений Кулаков: Мы с Лехой угорали над Юрой — он на репетиции выдал такой хардкор, какого я от него сто лет не слышал. Хреначил по струнам на «Титанике» с такой остервенелостью, что сначала лопнула одна, следом — вторая. Я шепнул Лехе: «Если он сейчас и на оставшихся соло дотянет, это будет просто пушка!» Мы не удержались, решили подлить масла в огонь: — Юр, воу-воу, полегче с инструментом! У кого-то, походу, опять секс обломался, девать силушку некуда? Он на нас ТАК посмотрел… Этим взглядом можно было расстрелы устраивать на месте. Молча отставил один Fender, взял дублирующий, но и там струна лопнула с таким жутким воем через комбик, что у Бутусова аж глаза открылись. Мы поняли: наш Каспарян сегодня явно не в духе. Особенно после того, как Маяковская по нему катком проехалась. Она его еще так ехидно «Георгием» называла, а он косился на нее, будто прибить хотел и обнять одновременно. Мы с Лехой просто стояли и наслаждались моментом — не каждый день увидишь, как из спокойного Юры искры во все стороны летят. Шоу было мировое.