Глава 54

14 сентября 2013 Я думала, что справлюсь. Мой внутренний голос до последнего врал: «Всё под контролем, Юль, ты вырулишь». А сегодня всё просто посыпалось к чертям. Не удержала, прости… То, что было недели три назад и казалось похороненным, всплыло сегодня на базе. Жене написали его же друзья, намекнули тонко на меня и Юру, вся тусовка уже шепталась за спиной, а Кулаков узнал последним. И я видела, как его ломает от этого мужского стыда. А я не знала, куда себя деть. Черт, я сама уже не соображаю: это всё в прошлом или до сих пор тянется? Кто мы с Юрой друг другу теперь? Блядь… я никогда не чувствовала себя такой ничтожной. Слова застряли в глотке, в ушах звенит, хочется просто выключить эту реальность. Кажется, я забыла сделать вдох. Юлия Маяковская: За всё то время, что мы с Женькой вместе, у нас никогда не было ничего подобного. Никакой грызущей ревности, подозрений или обвинений. Между нами всегда было это чертово, абсолютное доверие. Он мог побрюзжать по мелочи, повредничать — как тогда, когда я поранила ногу, — но его недоверие всегда было направлено на Айю, а не на Юру. Никогда на Юру. Все его претензии обычно заканчивались шуточками. Мы ведь постоянно торчим в одной компании, варимся в одном котле, и Женька привык к нашей тесноте. Он стоически терпел мои вечные отсутствия, моё вранье, мои закидоны на людях. Просто улыбался этой своей ласковой улыбкой и выдавал: «Ну, моя опять исполняет. Наслаждайтесь, эксклюзив от Маяковской». А потом подходил, обнимал, прижимал к себе, всё ещё посмеиваясь. Скандалы? Нет, это не про нас. Тьфу-тьфу… Помню, как однажды я вернулась после встречи с Юрой. Кулаков, конечно, ни сном ни духом. Он обнял меня у порога, уткнулся носом в волосы, замер… и вдруг начал принюхиваться. — Юль, — он озадаченно почесал затылок, а я застыла, не понимая, к чему он клонит. — Может, я просто заработался на гастролях… но почему я чувствую здесь запах Каспара? Прямо сейчас? Я сделала максимально недоумевающее лицо, вскинула брови: «Why?». А он продолжал втягивать воздух, тыкался носом мне в плечо: «Ну чувствуешь же?». И я не выдерживала. Начинала смеяться — громко, почти истерично, обнимая его изо всех сил, чтобы он не видел моих глаз. Меня колотило от этого смеха, бросало в холодный пот от ужаса, что всё так близко к поверхности… Но тогда ему было искренне смешно, а мне — до тошноты страшно. — Сегодня репетиция была, с оркестром… Наверное, пропахла там всем этим, — я быстро кивнула, выстраивая баррикаду из слов. Звучало убедительно. Мы ведь с Юрой реально всегда вместе: на сцене, на площадке, в одной машине. Женька это знал, он привык. Поэтому его подколки оставались просто подколками — до тех пор, пока они не начали повторяться слишком часто. В такие моменты внутри всё цепенело. У нас с Женькой всё было… по-настоящему хорошо. Дом, общие друзья, поездки, секс. Да, приходилось дожидаться, пока уснет ребенок, воровать эти часы у сна, но мы никогда не превращали близость в унылую обязанность. Никаких перепихонов по-быстрому или формальных объятий под одеялом. Полноценная, живая постель. Без жалоб, без отказов, без глупых обид на то, что быт якобы «съедает» страсть. Глупости всё это. Всего пару дней назад казалось, что земля еще держится под ногами. Я понемногу приходила в себя после того, что случилось на даче у Юры. Тело отошло, хотя мысли намертво застряли в той ночи. Мы с ним так и не помирились. Но дело было даже не в этом. Когда мы занимались сексом с Женькой, у меня и в мыслях не было сравнивать. Нет. Если бы меня сейчас поставили перед ними двумя и заставили выбирать — я бы просто сломалась. Я понимала, что мне чертовски хорошо с Женькой. Так какого черта я вообще ищу на стороне? Меня всё устраивало. По-настоящему. Мы уложили Димку. Как только я вышла из детской, убедившись, что сын заснул, Женька подхватил меня на руки и уволок в спальню. Господи, как же мне этого хотелось — впервые за долгое время, до зуда. Я человек эмоциональный, даже в постели, но здесь приходилось сдерживаться: за стеной мелкий. И это заводило еще сильнее. Пытаешься не выдать себя ни единым звуком, а Кулаков, будто издеваясь, гипнотизирует взглядом. Ловит каждый мой вдох, ускоряется, доводит до ручки. — Д-да… Ж-женя, блин… — простонала я, невольно рассмеявшись от этой невозможной смеси кайфа и азарта. — Ты что-то сказала? — поддразнивал он. Мне хотелось треснуть его ногой, закинутой ему на плечо, но я только сильнее вцеплялась пальцами в его спину. Пыхтела, краснела, кусала губы, чтобы не сорваться на крик. Тот редкий момент, когда тебе и безумно хорошо, и смешно одновременно. А Женька всё ждал, когда я окончательно сдамся. — Да где у тебя тут эта кнопка? — пошутил он, когда его пальцы нашли ту самую точку, заставляя меня включиться на полную. — Да Кулак-ов! Твою ба-бушку… а-ах! — я едва не взвыла, выгибаясь в оргазме. На лице застыл какой-то дикий оскал, а его это только заводило сильнее. — Я знал, что ты не выдержишь, — прошептал он, крепко держа меня за талию. — А я и не собиралась держаться! — смеюсь в ответ, задыхаясь. — Да?! Ну-ну! — Женька рассмеялся и на мгновение замер. Он начал дразнить, прикосновениями затыкая все мои шуточные возмущения. Темп замедлился, но он продолжал ловить каждый мой взгляд, каждый судорожный вздох, выжидая, когда я наконец сорвусь на стон. Почувствовал, видимо, что во мне плещется слишком много дикой, дурной энергии — такой, что я сейчас начну кусаться или выкину что-то совсем безумное. Женька рывком сел, удерживая меня на весу, и устроил сверху на себе. Теперь инициатива была за мной. Мои бедра двигались мягко, но с какой-то лихорадочной силой. — Иди сюда, — хрипло выдохнул он сквозь стон. Потянул меня к себе, жестко впиваясь в губы, перехватывая мои стоны своим ртом. Его руки помогали, задавали ритм, от которого крышу сносило окончательно. Я зажмурилась, теряя землю под ногами, и начала мелко покусывать его шею, плечи, ключицы, нависая над ним всем телом. Каждый раз, когда выпрямлялась, видела его взгляд. Он смотрел на меня так, что перехватывало дыхание. Его ладони не оставляли меня ни на секунду — жадно, до боли сжимали грудь, скользили к бедрам, впиваясь пальцами в кожу. Потом мы долго лежали, сплетясь руками и ногами. Женька продолжал подшучивать над моей эмоциональностью, шептал какую-то ласковую чушь на ухо, целовал в плечи. Я только посмеивалась, полностью обмякнув в его объятиях. Мне было невыносимо жарко — и от близости, и от какого-то странного чувства, которое вдруг начало просачиваться внутрь. На мгновение перед глазами вспыхнуло совсем другое: как после такого же порыва мы с Юрой курим в форточку и болтаем до рассвета. Я тут же мотнула головой, стирая этот образ, вырезая его из памяти. Натянула маску. Перевернулась на живот, подперла подбородок ладонями и уставилась Женьке прямо в глаза. — Жень… а ты когда-нибудь меня ревновал? По-настоящему? Ну, или… тебе когда-нибудь казалось, что я тебе изменяю? Он замер. Посмотрел на меня с таким недоумением, будто я спросила, не собираюсь ли я завтра улететь на Марс. А потом просто рассмеялся — искренне, во весь голос: — Маяковская, ну у тебя и самоуверенность! Он резко притянул меня к себе, лицом в подушку, не давая увидеть, как у меня в этот момент дрогнули губы. Я замерла, требуя объяснений одним взглядом — он знал, что я не отстану. Женька притянул меня к себе, уложил на плечо и, глядя в потолок, заговорил: — я ревную тебя только к работе. Во-первых, потому что ты пропадаешь там сутками. А во-вторых… я просто завидую тому кайфу, с которым ты ей отдаешься. Поняла, дурочка моя? Он коснулся моих губ. Я заставила себя рассмеяться, списывая всё на дурацкий вопрос, хотя внутри всё заледенело. Женька говорил о работе в целом, он даже не выделял Юру. Господи, я слишком часто произношу про себя его имя. Это уже мания. — Подожди, — я снова приподнялась, чувствуя, как внутри свербит. — Ну чего еще, неугомонная? — Женька смотрел на меня с улыбкой. — И тебя правда никогда не бесили взгляды других мужчин? Ты никогда не хотел… врезать кому-нибудь? — Маяк, послушай, — он серьезно посмотрел мне в глаза. — Меня заводит то, как на тебя смотрят. Я радуюсь, понимаешь? Радуюсь, что такая женщина — яркая, красивая, приковывающая взгляды — выбрала меня. Какой смысл беситься, если ты и так моя? Пусть бесятся они, потому что ты им никогда не достанешься. Он снова меня поцеловал, закрывая тему. Я кивнула, делая вид, что мне этого достаточно. Паника на мгновение отпустила. Тогда я еще верила, что всё под контролем. Я была уверена: у него нет ни единого повода ревновать меня к Юре. Все эти недели я жила в глупой уверенности, что всё осталось там же, в прошлом, и нас пронесло. Но прошлое догнало меня сегодня, когда я меньше всего этого ждала. Женька среагировал совсем не так, как я себе представляла. Шок для нас обоих. Для каждого — свой. — Я дома! — крикнула я, переступая порог. Я вернулась поздно, после прямого эфира на радио, уставшая и пустая. Первым ко мне вылетел Димка. С восторженным воплем «Мама!» он врезался в мои колени. — Привет, котенок! — я подхватила его, утыкаясь носом в макушку. В этом жесте была вся моя благодарность, вся сила, которая одна только и спасала после бесконечного дня. Димка обхватил меня руками, не давая даже снять куртку: — Я по тебе соскучися! — Да ты что, маленький! — я снова чмокнула его в мягкие волосы. Он умчался в комнату, на ходу выкрикивая: «Папа, там мама пишла!». Я замерла в прихожей, ожидая, что сейчас выйдет Женька — со своей неизменной улыбкой, выдаст какую-нибудь дурацкую шутку, и всё отпустит. — Привет, — бросил он, выходя навстречу. Голос был как наждачная бумага. Одного взгляда хватило, чтобы внутри всё оборвалось. Тревога мгновенно сжала горло. Я никогда не видела его таким: безразличным, чужим, выжженным изнутри. Это было хуже любого скандала. — Ты чего такой хмурый? — я попыталась выжать из себя привычную шутливую интонацию и потянулась, чтобы обнять его. Но Женька дернулся, уходя от прикосновения, как от удара. Он нервно крутил в руках телефон. В этот миг мне показалось, что я ему физически противна. Внутри всё заледенело, но я продолжала врать самой себе: «Это не об этом. Просто проблемы на базе. Только бы не об этом…» — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — его вопрос пригвоздил меня к полу посреди кухни. Я как раз потянулась за стаканом воды — в горле внезапно пересохло так, будто я глотала песок. Хотелось простого вечера, тишины, глотка воды… Но я застыла, не донеся стакан до губ. — Ты о чем? — я выдавила слабую усмешку, пытаясь нащупать опору. Женя никогда так со мной не говорил. Его голос был мягче даже в те дни, когда я творила откровенную дичь. — Ну на… Посмотри, — он резким движением швырнул включенный телефон на стол. Смартфон проехался по столешнице с мерзким скрежетом. Я вздрогнула. Женька молча кивнул на светящийся экран: «Смотри. Давай же». Я взяла трубку. С экрана на меня смотрел открытый чат с его друзьями. И буквы. Хлесткие, сухие строчки. Они писали ему интересуясь вместе мы или расстались, дополняя это тем, что когда-то не так давно засекли меня на улице с Юрой. Телефон в моей руке задрожал. Я переводила взгляд с экрана на Женьку, судорожно глотая ртом воздух. Кулаков заговорил первым. И лучше бы он молчал. Женька заговорил первым. И лучше бы он молчал. — Значит, тебе тоже нечего сказать? — он выплюнул эти слова, не дожидаясь ответа. — А мне зато вот, любуйся: «Жендос, хорош придурка врубать». Удивительно! Мы спим в одной постели, Юль, но я понятия не имею, с кем я живу! — Жень… — выдавила я. Мне отчаянно, до тошноты хотелось вставить эту свою жалкую правду: что сейчас между мной и Юрой ничего нет. Что это в прошлом, что всё кончено… И что я здесь, с ним, только с ним! Мне впервые в жизни нужно было, чтобы он меня услышал. Но его разочарование было слишком осязаемым, я не могла связать и двух слов. Женька посмотрел на меня так, будто я была полоумной. — Не делай из меня идиота, умоляю! Только не это! — обрубил он тихо, без крика. — Мне просто интересно: это длилось всегда? Или это какой-то «свежий» эксклюзив? Расскажи мне, я ведь, как обычно, узнаю последним. — Жень… послушай, между нами ничего нет… — я отчаянно цеплялась за эти слова, но он снова меня оборвал. Сначала по кухне прокатился его сухой, надломленный смех, а следом прилетело: — А почему я должен тебе верить, Юль? Почему?! Я работаю с Юрой тринадцать лет. Знаю его вдоль и поперек, всю его семью, каждую трещину в его жизни. А тебя? Тебя я знаю ничтожные два года! И сейчас у меня чувство, что я вообще ни черта о тебе не знаю. Кто ты, Юля? Откуда ты?! Эти слова оглушили обоих. Я стояла, бессильно опустив плечи, не в силах защититься. Каждое его слово било ровно туда же, куда месяц назад на даче ударил Юра. Мы и так жили в каком-то аду, медленно догорали… Но сейчас Женька просто добивал остатки. Слезы текли по щекам, горячие и бесполезные. Меня колотило. Женька метался по кухне, хватаясь за голову, и каждое его слово прилетало мне как пощечина. Он жалел. Жалел о нас, о каждом дне, о том, что я вообще переступила порог этой квартиры. Но я понимала, его больше всего задевало вовсе не мои отношения с Юрой, а то, что его унизили друзья, как мальчика, сообщив все эти подозрения и насмешки! — Ты просто развела меня как лоха, — выдохнул он, остановившись и уставившись на меня с ледяным презрением. — Втерлась в доверие, заставила поверить в этот цирк… А я велся. Как дурак. — Жень, ты сам принял меня с ребенком. Мы два года вместе… Мы — семья! Почему ты так говоришь? Я же твердила тебе сотни раз, как сильно тебя люблю… Я пыталась достучаться до него, но Женька посмотрел в упор, и в его глазах было столько пустоты, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ты не любишь никого, Юль. Ни-ко-го. — Жень! — я почти вскрикнула, слезы застилали лицо. — Пожалуйста, давай просто поговорим. Я хочу, чтобы ты меня выслушал… — Хватит! — он резко отмахнулся. — Просто признай. И всё. Дальше делай, сто угодно, мне плевать. — Жень, прости меня… — я снова потянулась к нему, теряя остатки гордости. Меня колотило. — Я не хочу тебя ни слышать, ни видеть! У тебя на всё один ответ — «прости». А я, оказывается, даже не знаю, за что именно должен тебя прощать! Я не хочу так жить, Юля, ты поняла меня?! Ты погрязла в своей карьере, в своих бесконечных мыслях. Свалила на меня своего ребенка — и это ты называешь любовью? Ты чертовски неплохо устроилась, Маяковская! Знаешь, с такой «любовью» проще снять проститутку: она хотя бы не будет так профессионально трахать мне мозг. В ту секунду я всем телом хотела влепить ему пощечину, но нервы сдали. Рука так и застыла на полпути, бессильно упав. Я не выдержала — вылетела наощупь из кухни, слезы застилали глаза. Он даже не шелохнулся. Просто зашел следом в спальню и молча смотрел, как я в панике мечусь между шкафами, вываливая шмотки прямо на пол. Димка кружил рядом, дергал меня за край кофты и заглядывал в лицо: — Мама, а чьто чучилось? А я не могла выдавить ни слова. Просто пихала в сумки свои вещи, его игрушки, какие-то детские мелочи… Знаете, что было самым паршивым? То, с какой легкостью человек, которого ты считала своей опорой, вышвырнул тебя из души. Это было в сто крат больнее, чем всё, что произошло на даче у Юры. Каспарян никогда не позволил бы себе таких слов в мой адрес. Он никогда не попрекал меня тем, что я не оправдываю его ожиданий. Он терпел мои закидоны, мои истерики, но ни разу не бросил в лицо что-то безумно противное. И за это я чертовски уважала его как мужчину. А теперь все прекрасно. С Юрой мы в контрах. Теперь Женька обвиняет меня во всех грехах, даже не потрудившись выслушать. Блестяще, Маяковская. Еб твою мать, как ты докатилась до такой жизни? Димка метался между нами. Бежал ко мне, потом обратно к Женьке, пытался притянуть его за руку в спальню, склеить то, что мы только что разбили. Но Женька не шел. Он не останавливал меня, не просил остаться, не забирал свои слова назад. Между нами повисло мертвое, тяжелое молчание. Всё закончилось. — Мама, а ми куда? — Димка смотрел на меня широко открытыми глазами, пока я трясущимися руками переодевала его. Я молчала, кусая губы до крови. Меньше всего на свете я хотела, чтобы он возненавидел Женьку. В горле стоял ком. Было невыносимо уводить ребенка из квартиры, которую он считал домом, не имея возможности ничего объяснить. В какой-то момент Димка не выдержал. Зашелся в плаче, подбежал к Женьке и мертвой хваткой вцепился в его джинсы. — А я хотю с папой и Шаикоом! — кричал он, переводя взгляд с одного на другого, умоляя о спасении. Я стояла, вцепившись в ручку чемодана, собирая остатки сил, чтобы просто подойти и оторвать сына от него. Но ноги были ватными. — Котенок… Посмотри на меня… Димуль. Димас… — Женька опустился перед ним на корточки, и его голос впервые дрогнул. Он пытался его успокоить. Ребенок был вне нашей ссоры. Я отводила взгляд, чтобы не завыть, глядя на их прощание. — Я всегда буду рядом, котенок… Где бы ты ни был, слышишь? Просто послушай маму… Так бывает, малыш, — Женька крепко сжал ладошку Димы, пытаясь перебить его плач. Видеть их прощание было невыносимо. Казалось, в этой квартире для меня вообще кончился кислород. — Сыночек, пойдем… Котенок, нам пора, — я наконец заставила себя подойти и попыталась отцепить его от Женьки. Димка упирался, заливаясь слезами. Женька стоял над ним — в глазах мешались бездонная жалость к ребенку и ледяное презрение ко мне. Это было настолько сильно, что он даже не пытался ничего исправить. Ему было проще выставить, чем слушать мой сбивчивый лепет. Для него я сейчас была как заезженная пластинка: шум, помехи, бесконечные попытки оправдаться там, где правды не осталось. Я понимала, нам обоим нужен был перерыв, чтобы понять происходящее и принять для себя решение… Такси ждало у подъезда. Мы сели на заднее сиденье. Димка, всё еще всхлипывая, возился у меня под рукой. Я прижала его к себе, пыталась согреть. За окном бешено работали дворники, размазывая огни по стеклу. — Мама, а ми в готи? — спросил он, шмыгая носом. — Да, котенок, в гости… Поедем. — Но ведь узе позно! Всем пора баиньки! Да? — он смотрел на меня с искренним недоумением. Будто спрашивал: мать, ты с ума сошла? Куда ты меня везешь среди ночи? — Да, маленький… Но иногда приходится мешать людям. Когда у тебя всё рушится, когда понимаешь, что совсем не умеешь жить… — прошептала я ему в макушку. Господи, что я несу? Зачем я вываливаю это на маленького ребенка? Но мне так отчаянно хотелось, чтобы хоть кто-то в этой темноте меня просто выслушал. Пусть даже тот, кто еще ничего не понимает. — Но ти зе зивешь! — звонко отозвался Димка. Я замерла. Выдавила слабую улыбку. Вроде бы живу, котенок… Но знал бы ты, как мало во мне осталось жизни. Если бы он только мог понять, какая дыра у меня сейчас в груди. Увидев мои слезы, Димка прижался ко мне всем своим маленьким тельцем: — Мамочка, я тебя юблю! — И я тебя, мой хороший. Очень сильно. Больше всего на свете, — я уткнулась носом в его макушку, впитывая родной запах. — А я тебя — сильнее-е-е! — он заулыбался и обхватил меня за шею крохотными ручками. Самое странное, что мы проехали уже полпути, а я так и не назвала таксисту адрес. Просто молчала, глядя в окно на мелькающие огни, потому что не знала… не понимала, куда нам ехать. Оказывается, так бывает: ты можешь быть менеджером, успешной женщиной, но в один момент тебе становится страшно остаться абсолютно одной в городе. Я хотела ехать к Юре. Я знала, что он не задаст лишних вопросов. Не станет читать нотаций или упрекать. Приютил нас, не требуя объяснений… Но я не могла. Не имела права — после всего, что мы натворили. И в эту минуту я снова ненавидела его. Ненавидела за то, что он разрушил меня. За то, что он умеет так легко существовать в двух реальностях сразу, а я — нет. Я так не умею. Я либо живу, либо рассыпаюсь. Я думала поехать к Полине, но тут же одернула себя. Тошно было от одной мысли, что я, просрав собственную жизнь, сейчас завалюсь к подруге и втяну ее в это говно. Не хотела мешать. Не хотела быть жалкой, с сумкой и зареванным ребенком на пороге чужого уютного гнезда. Но больше всего я боялась вопросов. Я ведь почти ничего ей не рассказывала. Всё хранила внутри, наивно думая, что так легче, я сберегу все личное. Не хотела выглядеть в её глазах ничтожеством — лживой, неблагодарной тварью, которая предала тех, кто отдавал ей всё. Если я открою рот, за шоком придет разочарование. И тогда я потеряю дорогую подругу. Черт, я будто создана только для того, чтобы всё крушить. Меня ломало так, что я вообще перестала видеть смысл оставаться в этом городе. Взять билеты и сорваться куда-нибудь, к чертям собачьим. Меня ведь здесь больше ничего не держит. Только Димка. Моя работа обернулась каким-то уродством — я понятия не имела, как выйду работать на одну площадку с Женькой и Юрой. После всего этого… — Девушка, Московский вокзал. Приехали, — голос таксиста заставил вздрогнуть. Бедняга был измотан моими метаниями: мы нарезали круги по городу, будто пытались запутать следы. Я вынырнула из мыслей. Димка уже спал, доверчиво привалившись к моему плечу, а меня всё ещё колотило. В зеркале заднего вида я мазнула взглядом по собственному отражению — припухшие глаза, пустой взгляд абсолютно убитого человека. — Черт… — выдохнула я, теряясь в пространстве. — А можно… на Фонтанку? Пожалуйста. Водитель, кажется, готов был меня придушить, но мне было плевать. Страх исчез, осталась только тупая, ноющая потребность в тишине. Мне казалось, что если я сейчас приду к Юре — без злости, без претензий, — это что-то исправит. Мы поговорим. Нормально, по-человечески. Расставим точки. А завтра… завтра я вернусь к Женьке и попробую на трезвую голову собрать всё обратно. Мне просто нужно было, чтобы меня кто-то пожалел. Принял. И не спрашивал, почему я всё бросила и сбежала. Нужен был угол, где никто не тронет. Но когда машина притормозила у его дома, и я подняла взгляд на знакомое окно, где горел мягкий свет… меня накрыло тошнотой. Желудок скрутило диким спазмом от внезапного осознания: это не спасение. Это очередная петля. Таксист уже выжидающе смотрел на меня. Рука потянулась к кошельку, но я снова дала задний ход. — Простите… я перепутала, — я начала тереть виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Сделала глубокий вдох. — Можно на Гороховую свернуть? Я покажу дом… — Девушка! Вы меня задолбали! Я сейчас вас высажу прямо здесь, и идите куда хотите! Я вам что, аттракцион?! — рявкнул водитель, сорвавшись на крик. Этот окрик сработал как триггер. Опять. Снова на меня орут. Снова кто-то посторонний считает, что может воспитывать меня, пока у меня на руках спит измученный ребенок. Меня сорвало. — Знаете что?! Высаживайте! Прямо здесь! — я заорала в ответ, из глаз брызнули слезы. — Но я вам не заплачу ни копейки! Завтра же жалобу напишу! Не смейте орать на меня и моего сына! Я выплеснула это и тут же осела. Я просто сидела и ревела — от беспомощности, от бессилия, от того, что даже в этой гребаной машине мне нет места. В такси повисла тишина. Я ощущала на себе его взгляд: он долго смотрел в зеркало заднего вида — сначала на меня, потом на Димку, который так и не проснулся в моих руках. — Я отвезу, куда нужно, — тихо сказал водитель, и в его голосе больше не было злости. — Денег не надо. — С-спасибо… — выговорила я после долгой паузы, едва узнавая собственный голос. В горле всё пересохло. — Пожалуйста, — отозвался он, крутя руль. Машина тяжело развернулась на мосту. Огни отражались в темной воде Фонтанки, а я смотрела на них и понимала: вариантов больше нет. Я физически не смогу быть одна в эту ночь. Полина. Только Полина.