four. мышьяковый бордель.

двадцать шестое сентября. облачный полдник. юхён мнится, что она вновь просыпается в родной корее от грома и выстрелов за окнами, но вскакивает с постели, как только слышит тут непривычный голос минджи и понимает, что то были не выстрелы — минджи отчаянно стучала в её дверь. — юхён, проснитесь, прошу вас! она, встревоженная после сна, открывает и видит не менее встревоженную даму на собственном пороге, на которой просто нет лица, а на нём — нет сухого места. — господь, простите за вторжение, я не выдержу этого горя сейчас без вас. юхён, забыв совершенно про свою наготу в одной льняной пижаме, их относительную близость и все приличия, тянет минджи внутрь комнаты, пряча её такую от чужих глаз. она не может сказать и слова пред ней и её видом, думая, что мерещится, а минджи продолжает молить в дрожи: — позвольте мне умыться и взять вас с собой на площадь. гвардия нашла убийцу. юхён поняла, что не спит, только тогда, когда сердце начало горько болеть. пока они шли по мостовой, минджи безостановочно рассказывала об одной девушке — гахён, как о своей дочери; говорила о том, что та была сиротой из иммигрантского района — сохо; что заботилась о ней, и гахён не может быть убийцей, но газета в руках минджи опровергала все её слова и резала глаза юхён заголовком — «убийца аристократки найден». на трафальгарской площади уже стоял гул бушующей толпы, но смолкли все, когда у колонны в центре забасил человек в мундире: — обвиняемая ли гахён созналась в ритуальном убийстве леди алисы эштон. в ходе расследования были приведены неопровержимые улики — окровавленный платок с гербом эштонов, найденный в подсобке ресторана, и показания очевидцев, видевших, как обвиняемая уходила с леди алисой в ночь её убийства. суд счёл дело закрытым. приговор — сожжение. они влились в густеющую у колонны нельсона толпу. когда палачи подвели к столбу исхудавшую девочку в грубом холщовом балахоне, юхён почувствовала, как минджи вцепилась в её локоть. юхён разъедала скорбь, а минджи не сводила глаз с гахён, и когда пламя с рёвом взметнулось вверх — по её щекам покатились слёзы. она вытерла их кружевной перчаткой, изящно, сдержанно, как подобает даме. юхён смотрела, как тело незнакомой, но совершенно невиновной девушки чернеет и корчится в огне. люди вопили животным рёвом и всё происходящее было больше похоже на ритуальное убийство, нежели произошедшее преступление. минджи прятала себя за маской сдержанности и укрывалась шляпкой похоронно-чёрного цвета, а юхён охватывала болезнь толпы — злоба. но не к сгорающему заживо дитя, а к людям, что требуют хлеба и зрелищ, не зная и не понимая, что та была лишь пешкой на доске кого-то пострашнее, чем даже эта толпа. на её макушку покрапывает дождь. что охлаждает пыл разгневанного стада, и трафальгарская площадь пустеет на глазах, когда дождь усиливается. минджи не замечает каплей, бьющихся об её шляпку, а юхён ловит её непрекращающуюся дрожь в руке и поэтому притягивает ближе, приобнимая уже за плечо, и открывает зонт над их головами. с обгоревшего тела стекает чернильными реками прилипший дым. а юхён не может поверить в случившееся, будто всё снова лишь ночной кошмар и в её пальто не плачется девушка, что ей нравится. она напрягла брови, смотря на тело гахён. — оно не сходится. минджи приподняла голову, замолчав. капли дождя стекали по полям её изящной шляпки. — что не сходится? — существование улик и свидетелей. отец писал о покровителях, что сметут всё, но не допустят утечки и каких-либо улик. они не оставляют ничего, кроме тел, — юхён захотелось ударить себя по щекам перчатками минджи, ведь той и без её слов не лучше. она посмотрела в её бездонные, слёзные глаза и перестала в моменте дышать. — простите, я думаю, что гахён… её просто подставили. мне просто не дают покоя эти чёртовы шэрёны, что были в записях отца. минджи отвела взгляд на мокрую плитку и медленно кивнула то ли в знак согласия, то ли из-за накопившейся усталости. — сейчас абсолютно всё кажется мне ужасной выдумкой и сном, как её... смерть, так и шэрёны, о которых слухи ходят по городу, как страшилки. но отец ваш был упрям и честен. у него было чутьё, и я была бы рада узнать, что гахён невиновна, — она сделала паузу, будто взвешивая слова. — хоть это прискорбно одновременно, ведь где-то тогда есть настоящий убийца. — простите, — юхён запинается, смотря на болезненный вид дамы в её руках и понимая колкость слов на языке для неё. — но вы в это верите? минджи держится за широкий шерстяной лацкан, прикрывая саднящее под ним сердце. — в реальность? не хотелось бы, дорогая… но что мы можем сделать теперь? — я что-нибудь придумаю, ради вас и моего отца, что, наверное, хотел бы того же. почему она на следующий день и забегает в знакомую частную библиотеку со странным вопросом, а минджи качает головой ей и молчит, вглядываясь в глаза напротив и ожидая хоть слова ещё от юхён. но та замолкает и, лишь извиняясь, уходит в мандраже. дверные колокольчики прощаются с ней.

✦✦✦

двадцать восьмое сентября. поздний вечер. юхён, прикрыв лицо капюшоном, юркнула внутрь таверны. в этом заведении хмеля в литрах больше, чем людей в фунтах, прибывающих за столами. быстро оглядевшись, юхён села на край у барной стойки и заказала эль, не став его пить, как то делал отец в записках. у её плеча горит керосином лампа, когда за её спиной цветёт мрак и смрад пьяниц, спорящих на странной смеси языков. шумно и толпы класса людей, что зарабатывают только на этот светлый эль за месяц, но всё равно юхён не понимает почему шэрёны обитали здесь. и обитают ли до сих пор. она поглядывает на вход, выискивая в тенях образ загадочных людей, но её внимание цепляет бармен, щёлкнув по бокалу. — вы, кажется, не отсюда. и зря пришли одна, — буркнул он, оценивая ближе её тонкие черты лица и несвойственную этим местам внешность. — но вы похожи чем-то на нашу хозяйку и её подругу. — кто они? — прошептала юхён, стараясь звучать твёрже, вспомнив, что отец писал про азиатскую внешность шэрёнов. он поставил под стойку протёртый бокал, а потом, наклонившись, так, что запах перегара ударил в нос, усмехнулся: — бора и шиён. удивлён, что вы их не знаете, в отличии от половины работяг лондона, что оставляют тут свою зарплату. этой паре достаётся вся выпивка бесплатно, как и личная неприкосновенность, — он замолчал и мотнул головой. — совет вам, от чистого сердца: убирайтесь отсюда при первом же предчувствии, что за вами следят. либо вам повезёт, если вы знакомы с борой. она бы усмехнулась в ответ этому совету, ведь у юхён теперь всегда есть ощущение, что за ней следят, но взамен — она кратко отхлебнула эля, пытаясь заглушить эту буйную мысль. и чуть ли не поперхнулась от внезапного прикосновения к талии. — кто должен быть знаком со мной? — пропел знакомый голос у самого уха. бора. от неё пахло дорогим хересом, уже ядрёно-хмельным и чем-то сладковато-гнилостным. — ах, юхён. как мило, что вы нашли нашу скромную обитель. минджи оставила вас одну познавать лондон дальше? юхён вздрогнула от упоминания минджи, перемешанным с ощущением не сползающей руки на своей талии. — ох, нет. я случайно заглянула к вам, прогуливаясь от риджентс-парка. бора прихмурилась в улыбке, с лёгкостью отстранила бокал юхён от неё же подальше и дала бармену знак. — тогда ещё эль для моей новой подруги и два «маттерхорна» с лучшим виски. юхён хотела ей возразить, но её бокал с элем был почти пуст, а она и не заметила, как быстро пролетело время в этой засаде загадочных шэрёнов, что, кажется, с треском провалилась из-за боры. бора вновь обернулась к юхён, и её блестящие глаза приковали девушку к месту. — боюсь, одной вам будет скучно тут, и моряки у нас шальные пьяницы ещё те — заберут в медвежьи объятия, как только поймут, что вы пришли одна. не лучше ли составить компанию нам? шиён уже наверху. юхён, посматривая на бармена и припоминая его слова, слабо сомневалась в этом предложении. — настаиваете? — настаиваю, дорогая. и не дав опомниться после эля, бора взяла её под руку и повела к тёмному проходу, где узкая, скрипучая лестница вела во тьму второго этажа. юхён лишь чувствовала, как в висках стучит хмельная кровь. юхён помнит, как стало гораздо тише, когда за ней закрылась дверь. затрещали угольки. шиён возлежала в кресле у камина, где они трескались. она салютовала ей широкой, неестественной улыбкой, а её глаза блестели тем же странным, влажным блеском, что и у боры. небольшая комната тонула в бархатных полутонах. тёмно-хвойные обои поглощали свет пламени, свечи в канделябрах сверкали, как звёзды над холмами. в центре стояла большая кровать, а её изголовье и изножье отливали глубоким зеркальным лаком. но в комнате не было ничего, кроме этой кровати, двух дам, виски в их звонких бокалах и густого, кисло-сладкого, дымного запаха, что опьяняюще смущал юхён. а бору и шиён ничего не смущало, как и звать даму их общей подруги разделить выпивку, компанию и позже — ложе. юхён не помнит, как губы боры что-то шептали ей на ухо, и как бора забылась, уже покусывая тонкую шею юхён. не помнит, как шиён отсела на кресло поодаль, к горящему камину, наблюдая, как бора из раза в раз совращает невинных молодых аристократок пред ней, получая лишь невнятные отказы из опьянённых уст и укладывая бёдрами в постель. юхён не помнит, как потерялась под ними. помнит только, как телу стало легче и бора улетела с глухим стоном в стену. шиён, с рыком бросившаяся на помощь, получила локтем минджи в горло и, захлёбываясь, рухнула на колени. знакомая перчатка огладила тщедушное лицо юхён и, похлопывая по щекам, вернула ту в реальность. в реальность, где минджи стоит тенью над ней и, перейдя на жаргон, распаляется: — не имеете совести — не имеете девушек. она — не падшая женщина в отличие от тех, кого вы сюда привлекаете вдвоём и занимаетесь чернухой. так не смейте более касаться её! бора стонет господне имя и скулит, ворочаясь у стены, пока минджи их отчитывает, а шиён хрипит и смеётся рядом: — да помилуй тебя, минджи. не драматизируй. — боже. ни слова больше слышать не желаю. проклятые ходоки. минджи вынесла свой приговор и лишь в дверном проёме она на мгновение задержалась, бросив на юхён испепеляющий взгляд. затем растворилась. её шаги по скрипучей лестнице звучали отрывисто и гневно. юхён с трудом поднялась с постели — голова шла кругом и требовала свежего воздуха. она спустилась вниз и проскользнула между столами, мимо вдрызг пьяных матросов и продажных девок, чьи лица расплывались в мареве табачного дыма и похоти. никто и не обратил на неё внимания. холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина. она жадно вдохнула, пытаясь очистить лёгкие от спёртой сладости. и увидела её. минджи стояла у кирпичного угла, подобно изваянию. при слабом свете фонаря над входом таверны юхён увидела, как её пальцы в перчатках шоркнули спичкой о коробок. а яркая вспышка на мгновение осветила её сжатые губы с курительной трубкой и глубокие тени под глазами. она медленно втянула дым и тяжко выдохнула, запрокинув голову к небу. а после посмотрела на юхён усталым взглядом и усмехнулась с морщинками на бледных щеках. — вам, наверное, повезло, мисс ким, — голос её звучал хрипло от дыма, без прежних светских интонаций. — я знаю, что это вертеп. и догадываюсь, зачем вы сюда пожаловали. иначе… вас могли бы уже везти в трюме, обобрать до нитки, или, что вероятнее, найти завтра в сточной канаве. вам повезло, что это были просто пьяные идиотки, а не «стервятники», описываемые вашим отцом. с ними… — она снова затянулась. — такое не впервые. она снова выдохнула и оттолкнулась от стены. — но не будем об этом. пойдёмте. в такой час и в таком состоянии быть без сопровождения — верх безрассудства. минджи, не изменяя своим манерам флирта, докурила трубку, взяла юхён под локоть и повела через тёмные улицы, не давая оступиться на неровной плитке и упасть от газа жёлтых фонарей. юхён, что надышалась и без того каминного дыма и дурманящего мышьяка в таверне, свисла с её спины без сознания и после — дремала до полудня, пока не проснулась от аромата дамасских роз в собственной постели. минджи пробыла с ней всю ночь. и исчезла.