The Fall

Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония

Иез. 28:15

My lily feet are soiled with mud

With scarlet mud which tells a tale

Of hope that was, of guilt that was,

Of love that shall not yet avail

Christina Rossetti

***

Лезвие аккуратно поддело стебель и хрустально-сиреневая головка ириса упала на ладонь. Последнее время Санса часто уединялась на закате в саду, собирая цветы. Занятие, как нельзя более подходящее для утонченной леди. Она дернула уголком подзаживших губ, взглянув на свою корзину — та до краев была наполнена дельфиниумами, пышными белыми пионами и османтусами. Скоро следовало вернуться. Обволакивающий дорожки сумеречный туман окрасился розовыми и золотистыми отсветами, когда последние лучи пробились сквозь цветущий кустарник. Ненадолго опустившись на скамью, она задумалась. Не о том, как прекрасны все эти цветы сейчас в первых каплях росы — а как скоро они окончательно зачахнут, лишая случая уйти подальше от гостиных, где властвовал Джоффри со своей матушкой. Поглубже укутавшись в шаль из жемчужного шелка, она смотрела на свое темное отражение в пруду, окаймленное различными видами породистых растений, и теребила лепестки срезанного бутона. «Слишком мелок» Только она успела это подумать, как уловила легкую тень на гравии. — Приятно вас встретить здесь, мисс Старк. — Узнать этого человека не составило труда, хотя взгляд сперва упал лишь на начищенные до блеска мыски сапог и полы темного дорожного пыльника. Мистер Бейлиш протянул ладонь, вынуждая ее оставить ирис и подать кисть, затянутую в перчатку. И затем вежливо так кивнуть, когда ее пальцы на секунду согрелись его дыханием. — Негожим кажется нарушать ваше уединение, но я все же не мог хладнокровно пройти мимо, поскольку сегодня вы выглядите особенно… — Санса приготовилась к очередной любезности, что позволяли себе столь многие, находя ее увлечение флорой очаровательным. — …несчастной. Она сдвинула брови, но не стала возражать, заключив: — Крайне великодушно с вашей стороны было прийти и лично напомнить мне об этом перед своим отъездом. Неглубокая улыбка проявилась на его лице. — Повод вы не разгадали. К тому же где я и где хваленое великодушие — посудите. Встретив самодовольный как бы тихо смеющийся взгляд, Санса вспомнила, насколько этот мужчина может быть невыносим. — Тогда зачем вы здесь. Неужели в доме меня уже хватились? — Вовсе нет. И возможно в этом кроется небольшая подсказка. — Не спросив, он сел рядом, облокачиваясь на спинку так, чтобы удобнее видеть ее всю. — Я вас совершенно не понимаю, мистер Бейлиш. — Ирис снова стал центром ее внимания. Если очередной блюдолиз в этом доме пришел на досуге поизмываться, то зря надеется, что она станет подыгрывать. — Очень просто, мисс. Вы несчастны. Вас отдают за человека, который вам смертельно противен, чтобы вы стали частью семьи, которая всеми силами вас ненавидит — и терпит только ради ваших денег. Так почему бы вам не бежать? Он говорил об этом как о партии в вист — спокойным бархатным тоном, кажется, улыбаясь. Поднявшись, Санса взялась за корзину. — Кто только дал вам право… Впрочем, это более не продлится. Собеседник аккуратно придержал плетеную ручку, не давая уйти: — Дослушайте меня, прошу вас. У меня нет намерений навредить — я лишь желаю говорить откровенно, как друг. Мистер Бейлиш более не улыбался, нечто появилось в его выражении, из-за чего она дала несколько секунд на оправдания: — Раз ваше положение здесь столь незавидно, то нет причин оставаться дольше и ждать худшего. Это резоннее, чем может показаться… — Он доверительно коснулся руки, полностью к ней разворачиваясь. Глаза сияли от собственных его слов. — Вы не должны страдать понапрасну. Разыграйте что-нибудь. Недомогание, к примеру — и бегите, Санса. Сей же час я мог бы взять вас с собой. Ее рот сжался в бледную изогнутую линию. Все-таки не совсем теперь она обманулась. Да и этот человек тоже, судя по виду, был весьма уверен на свой счет. Смахнув его пальцы с расшитой манжеты, Санса отрезала сквозь ухмылку: — Не слишком ли много дружеских хлопот, чтобы моя репутация стала бесповоротно… — Загублена? — Подобрав руки, он с интересом наклонил голову. — Репутация — несомненно, но не жизнь. — Для леди это суть одно и то же, мистер Бейлиш. И меня, право, уже слишком заждались, чтобы я выслушивала здесь от вас непристойный вздор. Благодарю покорно за вашу заботу и прошу — никогда не заговаривайте со мной впредь. Спустя несколько шагов она услышала из-за спины смешок и была достаточно этим обескуражена, чтобы обернуться: — Разве я произнесла нечто забавное? Он как раз поджег папиросу и оглядывал теперь ее сквозь белую вуаль дыма: — Весьма. Вам невыносимо претит мысль об испорченной репутации, но не о том, чтобы вот так ехать со мной. Иначе бы вы начали с этого, полагаю. — Только беспросветно испорченный человек мог сделать подобные выводы. — Из корзины выпал стебель оттого, как ее рука дернулась в раздражении. — И всё же советую поразмышлять над вашими собственными. Если позволите. — С этими словами он подхватил ирис, что она обронила, вставая, и приладил тот к лацкану. Ненадолго показавшееся солнце осветило его фигуру, сверкнув на гладких висках и булавке, которую он не снимал, кажется, никогда. — Прощайте. Развернувшись, Санса заторопилась из цветника. Ей стоило бы помнить, что оглядываться — к одним только несчастьям. На ходу она крепко сжимала шаль, не ощущая замерзших пальцев, в то время как подступившая горячо к глазам влага едва сдерживалась — последний мыслимый порог приличий также остался позади, по ее мнению. Что дальше? Ей предложат драить полы или сразу определят на конюшни? Ещё несколько месяцев назад к ней бы не посмели и подойти, видя, что она в саду без сопровождения. А теперь некий торговец, мелкий сквайр позволяет себе нечто подобное. Слезы набрякли, заслоняя путь. Лодыжка на повороте неудачно подкосилась и она рухнула на мраморную крошку, обронив цветы. Страх, что платье испорчено, заставил рыдания отступить. Ее Светлость вряд ли позволит выходить, если подобное обнаружится. Санса спешно поправила ткань и осмотрела складки подола — нигде не было видно и следа. Лишь на ладонях выступили мелкие капли крови. Напоминая чем-то росу — неестественно темную на белой коже в этих сумерках. Такую темную на руках... Помедлив, она оставила корзину в начале мраморных ступеней, взяла в руки букет и побежала по главной лестнице к высоким резным дверям. Вместе с переливами боли распалялся внутри и гнев — на этого пошлого джентри, на омерзительного новоиспеченного герцога, его жуткую мать и — больше всех — на себя. Что без причины позволила в очередной раз так с собой говорить. И что все перчатки, как назло, из тонкого светлого шелка. Она ненавидела все пустое обилие вещей, столь изящных. Украшавших ее столь невинно. Никто даже не справился, когда она не вышла к ужину, сославшись на боль в висках. Никто не принес ей подноса с остывшим блюдом, чаю или свечей. Все господа отчаянно занимались последними приготовлениями к свадьбе, а из слуг никому и подавно не было дела. Как вечно ей казалось. Повернув ключ в замке, Санса ослабила шнурки на корсете и впервые за день будто вздохнула. Она провела пальцами сквозь пламя свечи, задержавшись взглядом на своем бледном отражении в большом зеркале, заключенном в тяжелую золотую раму. «Может, они навсегда забудут обо мне? И я стану призраком, буду мучить их до скончания дней» Прямо как в россказнях старой Нэн. Глупых. И что того хуже — лживых в отношении кошмаров. Дверь за спиной вдруг толкнулась. Ключ, остававшийся в скважине, глухо упал на ковер. Отшатываясь опять к стене, точно мученица в ожидании расправы, она теперь ни на что не решалась кроме молитвы. Только скинутое платье так и осталось лежать в ногах холодным мервым кольцом. Лоскуты пламени слабо трепетали на фитилях, потрескивая в замершем воздухе ее спальни. — Отпирай! Черт бы тебя подрал… Весь день… шляешься — и что еще теперь? — Петли вновь натужно заскрипели, но сдержали натиск. Оставалось надеяться, что сегодня он пожаловал к ней один. — Я вижу, что не спишь! Дрожь холодом расходилась по телу от этого голоса. Поборов всхлип, Санса откликнулась, стараясь как-то уняться. — Что вы, Ваша Светлость. Поздний час, я уже легла. Меня… мучают дурные сны. При свечах… мне просто чуть легче спится. Она и сама себе не верила, но поделать ничего с этим не могла. Только прикрыла глаза, когда створка снова угрожающе затрещала и послышался пьяный смех. Беззвучный почти, похожий больше на эхо невидимого кошмара, выжидающего где-то в ней. — Что ещё за бредни! Открывай, говорю! Откры... — Вы правы, Ваша Светлость. Простите, но завтра ваша свадьба, и я готовлю… готовлю подарок. Вы не должны видеть, это все испортит. Дверь перестало резко трясти. — Подарок, мисс Старк? Я скажу, какой жду от тебя подарок… Оберни-ка ленту вокруг своей миленькой… да чем говорить, лучше сам покажу — завтра! Завтра эта дверь откроется, даже если придется ее ломать. Нашедшая слабость заставила осесть на паркет. Его Светлость последнее время пил много, но не настолько, чтобы забывать своих угроз. Он был ужасен, просто безумен… И не держал слова, но в этом последнем его заверении Санса не сомневалась. Ее губы безнадежно скривились. В этот проклятый день все словно решили потягаться, кто больше ее измучает. Надежда, что все же ее отошлют, что перестанут удерживать, сочтут скучной, умерла как свеча, потухшая от случайного сквозняка. Чернота, заливая спальню, пробралась под кожу вместе со страхом. Первозданно диким и животным. Таким, что обвивает кости болезненным спазмом, сбивает все мысли и сам кровоток. Можно ли было после подобного недооценивать… Его помешательство? Жестокость? А может — свою красоту… Санса прятала лицо в ладонях, боясь их отнять и сидела, сжавшись в комок как дитя, которому привиделась нечисть — удобная поза, чтобы уберечь от ударов то хотя бы, что приличествовало держать на виду. Жаль вот только — не навсегда. Звуки удаляющихся шагов наконец стихли и только спустя какое-то время она решилась разомкнуть замок тела. «Призраком стать можно только после смерти, разве нет?» Только она не хотела совсем умирать. Не хотела умирать даже отчасти, отдаваясь этому изуверу. Ни завтра, ни когда-либо ещё. Поднявшись, у нее получилось разглядеть в окне подъездную аллею в неровном свете факелов — с удаляющейся точкой экипажа. Воздух в легких сгустился, встав колом, когда черное ландо с узнаваемым изображением на дверце чуть помедлило, а затем завернуло на дорогу. Что-то внутри оборвалось и высвободилось тяжелым судорожным вздохом, словно в ту секунду свершилось нечто преступное. Тронув щеку, Санса почувствовала, что слезы, наконец, могут литься. Литься, как никогда раньше.