Biblical Love

Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; но кто погубит ее, тот оживит ее

От Луки 17:33

***

      Казалось, она дрейфует по черной зимней реке.       Антики в это верили: нужно переплыть Стикс, чтобы достигнуть хоть лимба. Но откуда взять силы, чтобы двигаться против течения, когда всю жизнь только и делаешь, что полагаешься на него.       Горечь стальным шариком перекатывалась во рту, рези нежно зализывало потоком. Не совсем она и мертва — лишь беспомощна до смерти в бездне сладостно-терпкой неги.       Матушке с батюшкой из их Царствия Божия лучше бы этого не видать…       Как она причалила к острову, заполненному туманом. Где боль спутана липкой паутиной блаженства, где крупные спелые земляники растут под ногами и сумрак, капля за каплей, стекает по ее телу в тяжелую плетеную выемку где-то в ней — похожую на кропильницу, в которую обмакивают пальцы.       Она вся была связана с божеством, но особенным тайным образом. Ей было упоительно в этом месте. Элизиум — так Санса его назвала. Оно ласкало ее, укачивало, как дитя.       Там некто продавливал темноту тихим теплым дыханием. Целовал ее слезы, застывшие на лице. Силуэт, слабо выделенный сознанием на полотне вечной ночи — еще чернее ее и всесильнее. Как если у мрака могла быть душа…       «Тьма — это свет, просто вывернутый с изнанки» — читала она в книге загадок и небылиц крохе Брану, когда тот лежал в забытьи.       Кто-то двинул губами, касаясь плеча, ее рта, сцеловывая эту фразу. Она делилась ей, как секретом — беззвучно выписывая языком…       Санса сделала вдох — тяжелый и резкий, первый за тысячу лет.       Звонко били колокола. Чистый свет рассеивался по спальне, делал больно глазам.       «Никому нельзя это рассказывать...» — Последняя тень ускользнула в лабиринт смешанных мыслей.       В дверях стояла служанка с белым уставшим лицом и вокруг звенел плотный воздух, заполненный духом тления от массы выставленных цветов.       «Букетов, по случаю свадебного торжества» — Санса различала кувшины и вазы, еле вместившие все эти лилии с хризантемами.       Белые, словно снег.       Так пахли слабость и слезы: все свадьбы и похороны. Они были чудо как схожи — сплошные черно-белые звенья. Катафалки, кортежи, мраморные надгробия и альковы, строго затянутые камзолы, бледные листы Библии, сложные цветочные композиции над свечами, вино, усталость и ложь — сочлеленные лишь по-разному.       «Интересно, отложили ли бы хоть на день, если бы умерла?»       Мысль спицей пронзила висок, пришпиливая голову на подушку.       Она улавливала, что горничная хлопочет:       — Лежите, мисс, вам не велено подниматься.       — Ты можешь убрать их? — И жалела, что рано слишком вернулась из своих снов.       В лице девушки отразилось растерянное замешательство.       — Но их…только распорядились расставить. Раз вы не сможете присутствовать на приеме…       Санса веки сомкнула с усилием на секунду.       «Мне в любом случае от этого не сбежать»       Горничная замялась, придерживая накрахмаленное полотенце: ослушаться господ в день их празднества — худший кошмар был, наверное. Страх знакомый и оттого более унизительный в этой комнате.       — Вынеси, все равно ведь завянут. — Повернувшись от света, Санса уже не смотрела. Она просто хотела бы все забыть — и Лета, закупоренная в пузырек, стояла рядом на столике.

***

      Сквозь лилейное облако ей казалось, что она скрылась по ту сторону от Ла-Манша. Исчезла в одном из старинных монастырей.       Что смогла стать истинным чудом, не хуже вечной Мадонны. Ее мощи умаслили миррой, обернули в парчу и заперли в раку из золота, обшитую рубинами и другими сияющими камнями, чтобы благоговейно касаться губами в час великой радости и нужды. В знак особой любви, от которой бессмысленно прятаться — ибо она вездесуща.       Что она избавлена от страстей — и нет больше ее образа инженю в грошевом мирском водевиле. Что ее чтят, возносят на имя отчаянные молитвы, протирая колени до крови о грубый пол темных храмов.       Что никто не смеет к ней прикоснуться, никто больше не смеет…       Санса дернулась, просыпаясь, различая густой запах спирта и тяжелый подвижный капкан, запирающий ее руки. Беспутное знакомое бормотание.       — Хоть… Хоть капльку благодрности. — Лишенное только акцента, того французского говорка. — Моя леди…       То, что сдавливало и сдергивало одеяло было не чудищем вовсе, а чертовым Мариллоном, какого-то дьявола позабывшим в ее выстраданном мирном сне. Он сжал ее щеки пальцами, заметил, что сознание к ней вернулось по резким отпихивающим толчкам.       — Неспящая больше красавица? — Он хрипел и смеялся. Свешивал к ней лицо. Поймал смятые губы своим проспиртованным ртом. Рука больно вывернулась в запястье, когда он придавил ее сверху всем весом.       Точнее набросился, как собака, пускающая слюну.       Но прокусила его все ж она — язык, повисший ошметком. По-животному, бессознательно. От отвращения и испуга. Нагрянувшей тошноты.       Ей на лицо брызнуло горячо — он взвыл как щенок. Как все щенки выли у Джоффри — так истошно поскуливая, когда тот их круто стегал.             Тяжесть отпрянула в темноту. Криво выругалась, стонала. Санса вырвала руку, шарила, шарила по бокам, взбила постель в диком ужасе, механическом, словно кукла с окровавленным ртом, заведенная до предела.             Снова сильный рывок, опрокидывающий.             Она тонула, захлебывалась привкусом соли, ухватилась за что-то — что оставила на столике, на шитье и ткнула с размаху, махнула, когда ноги снова вытянуло в стороны и вперед. Сорочка треснула — сдвинулась — и холод лизнул бедра, как сталь.             Где-то в доме кричали. Громко, сквозь страх и сквозь дрожь. Она кричала сама? Орал этот скот? Выл весь ад? Все пульсировало и плыло…       Только тяжесть в ладони была металлической, точно якорь. Мокрой и липнущей к пальцам. Ее швейные ножницы, изящный дамский предмет, чья форма приятно укладывалась в руке, сжатых до боли костяшках.       — Сука… — Затхлая вонь вина, слизь смазанная на подбородке и шипение в ее сторону: сверху — вниз.       Санса сбоку откуда-то наблюдала, из угла, в пятно несуществующего луча, — как сжимает чужие волосы в кулаке. Острие держит у раскрытого, дико бегающего зрачка, миг назад желавшего к ней придвинуться.       — Тот, кто коснулся меня подлыми образом — уже мертв. Кто мог лишнего наболтать — тоже мертв. — Она не узнала свой голос, слишком ровный и гладкий для сбившегося дыхания. Она не умела грозить даже в ярости, в отчаянии. Она ведь гордой была. Не жестокой. — Кто меня оскорбил так, как вы, — как думаете, что с ним будет?       Стоны, доносящиеся из-за стен, были женскими, брачными. Бесстыжими во всей страсти, они скрыли бы любой громкий крик.