Глава 1

Зима для Бакалавра прошла даже быстрее, чем двенадцать дней суетной борьбы с песчанкой. По утренней мгле — до больнички. В сумраке больнички — колоть, резать, шить, втолковывать пустоголовым провинциалам прописные истины. По вечерней мгле — до дому. В сумраке нехотя прогревающейся печкой-буржуйкой комнаты — поесть, попить да сном забыться. Из студеной полудремы тело и разум Даниила вырвались в один день, когда с утра вместо привычного чернильно-черного ничего на глаза ему попался лучик солнца. Одернув тяжелые гардины, он озарил светом не только ужасающе запущенное пристанище, но и свой забывшийся лихорадочным сном на несколько месяцев — а некогда вообще-то живой и без лукавства гениальный — разум. И разум подсказал бакалавру, что жить так больше нельзя. Подтверждение сему доводу он лицезрел в зеркале. Там Даниил встретил одну из тех рож, которые являлись к нему на прием, а уже через несколько дней кормили червей. Перво-наперво побрился и умылся. Прибрав рожу, прибрал ложе. Начал было и стол, но сил и духу хватило только скинуть в урну самый очевидный мусор. И опорожнить пепельницу. На окне стояла еще одна. Две другие он опрокинул, когда прибирал кровать. Сделав шаг в сторону, оступился об очередную. Не удержав равновесия, шлепнулся на пол, скрипнули и пол, и поясница. Пепел поднялся в воздух и пустился в пляс с клубами пыли. Бакалавр нахмурился, озаренный не так давно разум силился сделать какой-то вывод. Чтобы помочь разуму, Даниил поднялся, открыл окошко. Вполне умиротворяющий пейзаж. На деревьях набухали почки, в палисадниках пробивалась молодая травка. Даже покосившиеся домики и те выглядели чуть менее серыми, чем прежде. Бакалавр явственно ощутил, как из его ватной головы потихоньку начинает вылезать наполнитель. Людей видно не было. Утро раннее, но не настолько, чтобы застать тех немногих работяг, кто остался поддерживать Горхонскую экономику, или детей, которые, лишившись Многогранника, вернулись в школу. От воспоминаний о Многограннике рука Даниила сама потянулась к папироске. На улицу вывалил забулдыга. Но умывшийся и побрившийся Даниил уже точно знал — вот есть они, а вот есть он — светило медицинских наук, бакалавр, ученый человек… Забулдыга смачно схаркнул на поребрик, пошатываясь, зажег папироску, подымил слегка и зашелся таким заупокойным кашлем, что из-за ближайшего куста в страхе выскочила полупрозрачная кошка. Бакалавр посмотрел на папироску. Потом в окно. Потом снова на папироску. Потом на отражение в зеркале. Потом на стол, на урну, присыпанную пеплом, на штанину, присыпанную пеплом и пылью. Потом снова на улицу — там началась новая серия кашля. «Надо что-то в жизни менять», — подумал Даниил, затушил папироску. Он ведь остался в этой глуши по велению того тоненького жалобного голоска — то ли его собственного, то ли коллективного разума города на Горхоне, — просящего о помощи. И он решил помочь. Роженицам, чахоточным, сифилитикам, продырявленным бандюгам, ободравшим коленки ребятишкам, беззубой голытьбе. И как же он поможет другим, если так себя запустил? И бакалавр твердо вознамерился позаботиться и о себе.

***

— И что решил? — Влад вытер потный лоб, на лбу остался грязный след. — С сегодняшнего дня бросаю курить, — для пущей важности сего заявления Даниил с силой воткнул лопату в землю. Влад поднял бровь, обдумал сказанное, вновь взялся за лопату. — Дело хорошее, — зачерпнул земли, бросил в дыру, — тем более для врача. Будешь теперь на своем примере показывать, как человека меняет здоровый образ жизни. Земля беззвучно канула на дно того, что еще недавно было единственным в городе колодцем. — Как меняет? — уязвленно переспросил Даниил, дернул к себе лопату, но достать не смог. — Вот так меняет, — Влад подошел к товарищу и одной рукой извлек инструмент. — Так мы с тобой каждое утро по сто грамм тут за воротник закладывали и по пять папирос выкуривали, когда я карту покупать приходил! У тебя образ жизни не здоровее моего! — Вот это и были мои сто грамм и пять папирос в день. Не считая пятничных вечеров у Стаматина, но я туда ходить перестал, когда квартал заразился, — Влад пожал плечами и продолжил орудовать лопатой, — а ты-то без остановки курил. На ходу, насколько мне известно, это еще губительнее. А ходу ты не сбавлял. И твирином от тебя, бывало, несло, как от несчастного Петра. Буду, брат, честен с тобой. Тяжелое было время, все натворили дел. С другими, с самими собой. Да только уже те дни пора оставить там, — Влад указал лопатой в пропасть, — в прошлом. Отказываться от старых привычек. Всё это былое. — Легко же ты отказался от старой привычки, — едко бросил Даниил. Но вмиг смягчился. Друг всё же. Считай единственный. И помочь хочет. Некрасиво он с ним. — Не легко, — отрезал Влад, — но, как видишь, успешно. Это же не за один день делается. Надо постепенно. Как только морозы отступили, Влад начал закапывать колодец. Застав однажды его за этим занятием, Даниил, еще терзаемый прежней обидой, но более терзаемый появившимся и давящим свободным временем, молчаливо взялся за лопату. И стали они в четыре руки хоронить объект Владовых исследований. Влад как человек, живущий идеей, сделал своей новой идеей закапывание колодца. «А дальше чем он займется, когда закопаем?» — думал порой Даниил. «Придумает себе новую идею, оседлает ее и понесется дальше», — отвечал он мысленно, смотря, как сосредоточенно и уверенно товарищ месит грязь. Бакалавр Владу завидовал. Сам он после падения Танатики жил по инерции, особо не задумываясь о том, чем и почему занимается. Просто делал, что привык и как привык. Решили передохнуть. Младший Ольгимский подошел к столу, откупорил бутылку, плеснул себе пятьдесят грамм, над второй рюмкой задумался. — Тебе и пить тогда бросать надо. — Это с чего бы? — Выпьешь — курить захочется, — пожал плечами Влад. — Надо постепенно, — брякнул Даниил и махнул рукой — наливай, мол. Влад покачал головой, но твирину ему налил.

***

Уставший, пыльный и слегка поддатый Даниил пополз домой, когда уже начало смеркаться. Вот так и проходили его немногочисленные выходные — вместе с Владом и ямой его. А на следующей день вновь к роженицам, чахоточным и прочим уважаемым гражданам. Еще и больницу их закрыли на капремонт. Здание и до эпидемии находилось в аварийном состоянии, да и кому оно нужно было, пока старший Бурах здравствовал и всех захворавших у себя на дому окучивал. Роль больнички отошла гаражу Рубина, где они сначала на пару, а потом и в компании практически настоящей и едва ли не квалифицированной медсестры, латали горхонцев. Хорошо, конечно, что Мария проспонсировала ремонт — благое дело. Хорошо, вообще, что была Мария. Сказать по правде — скорее хорошо, чем плохо. Мария всегда казалось ему юродивой. Выражаясь научным языком, он подозревал у нее бешенство матки. Подумав о Марии и ее матке, Даниил страшно захотел курить. Вообще, он захотел курить, как и предрек Влад, стоило капле алкоголя попасть в организм. Но при друге Даниил стоически держался. А Влад, добрая душа, сам не дымил. «Добрая душа спекулировал на панацее, пока народ его загибался», — пронеслась в голове бакалавра мрачная мысль. Но долго злиться на Влада не мог — злился разве что на себя, в том числе за то, что не мог злиться на Влада. Друг всё же. Считай единственный. И единственный, кто о его оздоровительной миссии осведомлен. Даниил остановился посреди безлюдной улицы и забегал глазами туда-сюда. Руки чесались. Челюсть дергалась. В горле стоял ком. Никого вокруг. Ни работяги, ни забулдыги, ни дитенка, ни теленка. Не у кого папироску попросить да огоньку. Рабы мы, люди, рабы своих привычек! И Данковский занялся привычным для себя делом — устремился шариться по мусоркам. В первой — часы. Во второй — иголка да орешки. В третьей — браслет. В четвертой — три пустых бутылки. Даниил, охваченный физическими и душевными страданиями по куреву, оголтело разбрасывал по улице нечистоты. Vivat! Нашелся заветный окурок. Отбросив безделушки, колющие, режущие и драгоценные предметы, бакалавр поднял над собой бычок. В свете фонаря показался бычок. То есть, настоящий бык. А подле него четырежды проклятый Бурах. Беспечно вел бычка на веревочке, как будто это здесь в порядке вещей. Может, и в порядке вещей, Даниил не знал. Ему этот порядок вещей только-только становился понятен, как снова покрывался туманом. — Опять за старое, ойнон? — Артемий с быком подошли, не удостоив собеседника приветствием, — огоньку? «Будь ты проклят, будь ты проклят», — повторял про себя униженный, злобный, покрытый землей из колодца и грязью из мусорок бакалавр. Он дергано кивнул. Артемий извлек из кармана спичку, чиркнул о бычий рог, поднес ко рту Даниила, в котором уже был зажат бычок, заботливо прикрыл ладонью огонек и дал бывшему коллеге прикурить. От блаженства Даниил запрокинул голову. Размякший, он уж было собрался сказать Бураху какую-то сладкую чушь, но того и след простыл. Морок? И бычок пропал. А бычок в руке Данковского потух. Да и не горел, наверное, вовсе. День подошел к концу. Благодаря своим своевременным усилиям бакалавр Даниил Данковский не успел подвергнуть себя физической опасности, воздержавшись от табака. Но об улучшении его психического состояния судить еще рано.