Вернутся к фанфику
Мимолётное тепло и Прощание
9 августа 2026, 02:51Прошло несколько минут, прежде чем рыдания стихли. Мы сидели на полу, обнимаясь, и я чувствовал, как маленькие тела перестают дрожать. Гензель первым отстранился, вытирая слёзы грязным рукавом. Его глаза были красными, но на лице появилась слабая улыбка.
— Мистер… ты такой странный, — сказал он, шмыгая носом. — Но… спасибо тебе. Правда.
Гретель отстранилась следом. Она не смотрела на меня, но я видел, как её плечи всё ещё подрагивали.
— Ты плакса, — сказала она тихо, и в голосе её не было злости — только усталое смущение. — Реветь перед двумя детьми… тебе должно быть стыдно, знаешь?
Вытерев остатки слёз рукавом, я слегка откинулся назад, чтобы видеть их лица.
— Может быть, — начал я, смущённо почесав щёку пальцем. — Но знаете что? Вы можете плакать. Можете выплеснуть всё, что накопилось. Потому что слёзы — это нормально. Это не стыдно. И если вам когда-нибудь снова станет грустно… я буду рядом, чтобы утешить. Обещаю.
Ободряюще улыбнувшись, я медленно поднялся с колен, а затем положил руки им на макушки, слегка взъерошив их светлые волосы. Гензель улыбнулся шире, схватив меня за руку. Гретель смущённо отвела взгляд, поджав нижнюю губу.
— Ты… ты правда это имеешь в виду? — спросила она тихо, почти шёпотом.
— Правда, — не оставляя места для лжи, подтвердил я, встретившись с ней взглядом. — Каждое слово.
Между нами повисла уютная тишина, и я на миг закрыл глаза, наслаждаясь ею, пока не ощутил на правом плече знакомый вес. Лиф сидела на моём плече и молча смотрела на меня. В её глазах была тихая гордость.
— Бару~ — сказала она, и голос её был мягким, таким нежным, что я на миг потерялся в её изумрудных глазах. — Ты и правда хороший человек~ Я ещё раз убедилась, что не ошиблась, выбрав тебя~
«Хороший человек…»
Я сжал челюсти, внутренне поморщившись.
Я умер дважды. Оба раза по собственной глупости. Потому что не смог контролировать свой голод. Я умер, утащив с собой Лиф дважды. Я был причиной превращения детей в монстров, даже если я не понимал, как это работает.
Лиф не знает всего этого. Если бы она знала правду, она бы ни за что не сказала эти слова. Она бы не смотрела на меня этим добрым и нежным взглядом.
Я не заслуживаю этого, но даже несмотря на это, в груди разливалось тепло от её слов.
И от этого душу захлестнул стыд, который я тут же спрятал.
— Ну, как прошла встреча с ведьмой? — с интересом спросила она, чуть склонив голову набок.
Её вопрос вернул меня к реальности. Откашлявшись, я протяжно вздохнул.
— Всё прошло намного лучше, чем я ожидал. Дороти, может, ведёт себя немного отстранённо, но я чувствую, что она заботится. Правда заботится. Просто она… не умеет показывать это так, как все.
— Мисс ведьма добрая! — с восторгом сказал Гензель, и его глаза засияли. — Она приютила нас в своём доме, когда нам некуда было идти! Она дала нам тёплые одеяла и накормила! Она добрая, правда-правда!
— Это правда. Она невероятна, — с улыбкой продолжил я за него. Затем я вытянул руку, и на раскрытой ладони появился ключ. Я посмотрел на Лиф. — Она дала мне ключ от канализации. Мы сможем пройти дальше.
Лиф радостно замахала крыльями, а её глаза заблестели.
— Правда!? Молодец, Бару! Похоже, слова того человека были правдивы. Ведьма оказалась доброй личностью. Не зря мы отправились на её поиски.
— Да, с помощью этого ключа мы можем отправиться дальше, — сказал я, сжал ключ в руке, а затем расслабился, позволив ему исчезнуть в искрах света.
Я не знаю, что меня ждёт дальше, вероятно, ещё больше трудностей, но я уверен, что справлюсь — с Лиф уж точно.
Внезапно что-то слегка дёрнуло меня за рукав. Опустив взгляд, я увидел Гензеля с тревогой в глазах.
— Ты… уходишь? — с грустью спросил он, и голос его дрогнул. — Прямо сейчас?
Рядом с ним стояла Гретель. Она молчала, но её взгляд был идентичен брату: в нём была тихая тревога, грусть и беспокойство. В груди что-то защемило. Мы только встретились, но я уже сильно привязался к этим двоим — мне тоже было грустно.
Подавляя это чувство, я широко улыбнулся детям.
— Да. Нам с Лиф нужно дальше, в Затерянную Империю. — заметив, что их глаза потемнели от грусти, я снова положил руки им на макушки и слегка погладил. — Не волнуйтесь, мы ещё встретимся. Мы с Лиф постараемся навещать вас как можно чаще. Это не прощание, слышите?
После моих слов они слегка расслабились, а тревога с их лиц почти исчезла. Они позволили себе снова улыбнуться.
В этот момент из-за спины раздался спокойный, но твёрдый голос:
— Нет нужды спешить.
Я обернулся и увидел Дороти в своём ведьминском одеянии, переступающую порог комнаты.
— Уже темнеет. Вы можете остаться на ужин, а затем переночевать здесь.
Я посмотрел в окно и, действительно, солнце уже садилось — скоро на лес опустится ночь.
— Это правда нормально..? — с лёгким беспокойством спросил я. — Мы ведь не хотим вас стеснять…
— Просто элементарная вежливость, — заявила она безразличным тоном, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. — Если ты хочешь достичь Затерянной Империи, тебе нужно быть прежде всего хотя бы отдохнувшим и полным сил. Идти в таком состоянии — самоубийство.
Мы только познакомились, а она уже предлагает нам переночевать здесь. Затем я вспомнил, что она совсем недавно приютила Гензель и Гретель, и моё беспокойство рассеялось. Она снова проявляет заботу — просто делает это по-своему.
Я посмотрел на Лиф, всё ещё сидящую на моём плече. Она ободряюще кивнула, поддерживая предложение. Затем я снова посмотрел на Дороти.
— Спасибо, Дороти. С твоего разрешения, мы с Лиф на некоторое время побудем гостями в твоём доме.
Если честно, после всех этих событий я очень устал. Это было слишком много для моего первого дня в этом мире. Пусть моё тело было полно энергии благодаря магическим кострам, но они восстанавливали лишь физически. Я был умственно и морально истощён.
— Не нужно благодарности, — сказала она, повернувшись спиной и уже направляясь в другую комнату. На мгновение она остановилась, а затем слегка улыбнулась. — Это не благотворительность. Ты поможешь с ужином. В конце концов, он сам себя не приготовит.
Она поманила меня пальцем, чтобы я следовал за ней, а затем вышла из комнаты.
— Значит, ты остаёшься!? — Гензель подпрыгнул на месте, хлопая в ладоши. — Мистер, это здорово! Сестрёнка, ты слышала!?
— Я слышала, тебе не нужно так шуметь, — буркнула Гретель, но я заметил, как дрожали её губы — она тоже была счастлива, просто не хотела это показывать.
— Ах, ты прав, Гензель, — сказал я, улыбнувшись. — Сегодняшний день был довольно утомительным и нам с Лиф не помешает отдых.
— Хи-хи~ Думаю, Бару прав, — пропела Лиф, перелетев с моего плеча на спинку дивана. — Отдохнуть здесь будет хорошей идеей, особенно с вами двумя.
Как только я подумал сказать что-то ещё, я вспомнил, что Дороти ждёт меня.
— Ух, чуть не забыл, Дороти всё ещё ждёт меня. — Я окинул всех извиняющимся взглядом. — Думаю, мне пора идти, иначе кто знает, что она может сделать, если разозлится. Не хочу, чтобы меня прокляли или что-то в этом роде. — На этих словах я вздрогнул, придав голосу шутливый испуг.
— Если через десять секунд я не увижу тебя рядом с собой, ты узнаешь, почему меня зовут ведьмой, — послышался из другой комнаты слегка раздражённый голос.
Я резко побледнел, а дети и Лиф рассмеялись. Не теряя ни секунды, я рванулся вперёд, крикнув на последок: «Лиф, присмотри за детьми, спасибо!» Перед тем как покинуть комнату, я слышал что-то вроде «Хорошо, можешь на меня рассчитывать, хи-хи~», но я не был уверен, так как был уже далеко.
---
— Ты умеешь готовить? — спросила Дороти, когда мы вернулись обратно в комнату и расположились в той части, где была кухня. Она уже достала разделочную доску и нож, двигаясь с лёгкостью человека, привыкшего делать это каждый день.
Как оказалось, Дороти была нужна помощь, чтобы я взял миску с овощами и кусок мяса. Держа в руках эти ингредиенты, из которых можно было приготовить что угодно, я задумался над её вопросом, но почти сразу покачал головой.
— Эм... не очень, — признался я, отводя взгляд в сторону. — В моём мире я в основном ел лапшу быстрого приготовления. Ну, знаешь, залил кипятком, подождал три минуты — и готово.
Она подняла на меня взгляд с выражением, которое сложно было назвать иначе, чем «безнадёжно».
— Тогда я научу тебя чему-то простому. Смотри внимательно.
Она показала мне, как нарезать овощи тонкими кружками. Её руки двигались уверенно и плавно, словно она делала это тысячи раз. Я попытался повторить, но мои кружки вышли неровными и толстыми — один толще другого, словно я резал их с закрытыми глазами.
— У тебя талант, — сказала она с каменным лицом, но мне почему-то казалось, что она вот-вот рассмеётся. Голос её дрогнул на последнем слове.
— Спасибо, я знаю, — ответил я, стараясь сохранять серьёзное лицо. — Я всегда считал, что моя скромность — это моё главное достоинство.
Она фыркнула, прикрыв рот рукой, а затем вернулась к нарезке своей части овощей.
Когда вода закипела, по указанию Дороти я бросил в неё кусок мяса, а она в свою очередь бросила тонко нарезанные овощи на сковороду, начав их обжаривать. Мы стояли в дальней части комнаты, где была расположена кухня, а где-то позади нас находились Лиф и дети, которые о чём-то болтали.
Прислушавшись к разговору, я смог уловить некоторую часть.
— А можно мне потрогать твои крылья?! — голос Гензеля звенел от восторга. — Они такие красивые! Как у бабочки, только светятся! Можно? Можно?
— Конечно~ — ответила Лиф, и я услышал, как она смеётся. — Только будь аккуратнее, они довольно хрупкие. Не нажимай сильно, просто коснись~
— Ух ты! Они тёплые! Как живые! — Гензель явно уже дотронулся до них.
— Потому что они живые, глупенький~ — хихикнула Лиф.
Но тут в разговор вмешалась Гретель:
— Не смей, — сказала она, и её голос был холодным, как лёд. Я даже вздрогнул от этой внезапной перемены. — Ты не знаешь, кто она. Не трогай её.
— Но она же фея! — возмутился Гензель. — Она хорошая! Мы разговаривали с ней! Она не сделала нам ничего плохого!
— Ты не знаешь наверняка, — отрезала Гретель. — Ты слишком доверчивый, брат. Нас учили этому с детства. Они только притворяются добрыми. А потом заманивают в лес и съедают. Это знают все.
— Это неправда! — выкрикнул Гензель. — Мы не в лесу! Это дом! И она не съест нас! Она же даже не похожа на чудовище!
— Чудовища не всегда выглядят как чудовища, брат. Именно поэтому они опасны.
У меня перехватило дыхание. Я с недоверием посмотрел в сторону гостиной. Её слова задели меня, признаюсь. Я уже был готов встать на защиту Лиф и отругать Гретель, как вдруг Дороти дёрнула меня за рукав.
— Успокойся, — шепотом сказала она, всё ещё обжаривая овощи. — Не вмешивайся.
— Успокоиться? — повторил я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Как я могу быть спокоен, когда она говорит все эти вещи? Ты слышала? «Съедают»? Это же абсурд!
Я уставился на Дороти, и между нами ненадолго повисла тишина. Было слышно лишь бульканье воды в кастрюле и шипящий звук сковороды. Затем она вздохнула. Она делает это сегодня довольно часто.
— Идиот, — сказала она спокойно, даже не повышая голоса. — Ты ничего не знаешь о людях в этом мире. Ты не знаешь, в каком обществе она жила, что ей рассказывали с детства. Как ты можешь её судить?
Я открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила, перевернув лопаткой несколько овощей:
— Не будь смешным, Субару. Пусть Лиф сама с этим разберётся. Поверь, она знает, что делает. Она же королева фей, а не какая-то наивная девочка. Ей не нужна твоя защита здесь.
Пристыжённый её словами, я прикусил губу и закрыл рот. Что мне сказать? Как бы больно ни было это признавать, она была права. Я ни черта не знаю об этом мире, ни о людях, живущих в нём. В конце концов, это мой первый день. Поэтому я мог только заткнуться и наблюдать, ожидая, что будет дальше.
— Но… почему она говорит так? — спросил я тише, уже без прежней горячности. — Так грубо. Можно же было сказать это мягче, не обязательно было выливать всё это на Лиф…
— Обычные суеверия, — ответила Дороти, покачивая головой. — Люди боятся того, чего не понимают. В частности, различных магических существ, включая фей. Они рассказывают о своих страхах другим, своим детям, и так различные ложные слухи разрастаются среди народа. Это становится их правдой. Независимо от того, правда ли это на самом деле.
Она на секунду замолчала, а затем подняла взгляд на меня, и в нём было некое колебание, словно она не решалась сказать следующие слова.
— Возможно, ты ещё не знаешь, — продолжила она, — но люди ужасно обращаются с феями. Жестоко. Беспощадно. Феи в свою очередь не делают людям ничего дурного, но они молча презирают их. И имеют на это право.
У меня перехватило дыхание. Я вспомнил некую вещь, при виде которой у меня кровь застыла в жилах.
— Крылья фей… — прошептал я недоверчиво.
Дороти мрачно кивнула.
— Именно. — Я заметил, как её рука чуть сильнее сжала сковороду, а её фигура напряглась. — Крылья фей — очень редкий и дорогой магический материал. С помощью них можно изготовить всевозможные зелья или же использовать их в чистом виде, чтобы впитать энергию и некоторое время быть быстрее. Их часто применяют в ожесточённых сражениях, но из-за своей стоимости пользоваться ими могут далеко не все.
Она помолчала, глядя на шипящую сковороду.
— Фей ловят, отрезают им крылья, а потом продают. Иногда живыми, иногда уже нет. Самое ужасное, что крылья отрастают. Если оставить фею в живых, можно срезать их снова и снова.
Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Это ужасно… — с отвращением выплюнул я.
— Да, — сказала она, и голос её был холодным, почти безжизненным. — Люди сочиняют про фей небылицы, называют их чудовищами, а сами ведут себя не хуже тех самых монстров, которых они описывают. Какая ирония, верно?
Она мрачно усмехнулась, а затем посмотрела мне в глаза.
— Но эта Лиф — она особенная. Я кое-что слышала о ней. Она не такая, как остальные феи. Она не боится людей. Она их не ненавидит. Она видит в них что-то хорошее. Поэтому просто молча смотри. Доверься ей.
Я неохотно кивнул и вновь обратил внимание на Лиф и детей.
Гензель страшно хмурился, сжав кулаки, а Гретель пронзала его взглядом, в котором был вызов воспротивиться её словам. Лиф же, паря в метре от них, просто… улыбалась? Несмотря на все эти обидные слова Гретель, на её лице не было ни капли недовольства. Ни тени обиды. Казалось, все эти обидные вещи нисколько не задевают её.
Напряжение между братом и сестрой нарастало. Поняв это, Лиф мягко взмахнула крыльями и оказалась прямо между ними. Ярко улыбнувшись сначала Гензелю, а затем Гретель, она подняла палец и покачала им из стороны в сторону.
— Ну-ну~ Ребята, не нужно ссориться!~— сказала она, и голос её был таким лёгким, словно она не замечала всей тяжести обвинений. — Гензель, пойми, твоя сестра просто заботится о тебе. Она волнуется, что ты можешь пострадать. Это же хорошо, правда? Когда кто-то беспокоится о тебе, это значит, что ты кому-то не безразличен.
— Но… — он хотел возразить, но вскоре промолчал, не найдя сил закончить.
После этого Лиф перевела взгляд на Гретель. Было видно, как девочка слегка съёжилась под её изумрудными глазами, но обезоруживающая улыбка не давала ей просто сбежать или отпрянуть.
— Гретель~ — голос Лиф стал мягче, почти шёпотом. Заметив, как девочка вздрогнула при упоминании её имени, Лиф отлетела на полметра назад, чтобы дать ей пространство. — Я не собираюсь причинять вред. Ни тебе. Ни твоему брату. Я знаю, что ты не веришь мне сейчас, и это нормально. Ты можешь бояться. Ты можешь думать обо мне что угодно. Но, пожалуйста, дай мне шанс доказать обратное. Как Бару дал его мне. Как Дороти дала его тебе. Все мы когда-то не доверяли друг другу.
Под взглядом Гретель Лиф начала медленно приближаться к ней. На лице девочки происходила молчаливая борьба — сомнения, страхи, она колебалась. Но видя эту улыбку Лиф и безошибочный блеск в её изумрудных глазах, она заставила себя замереть. Когда Лиф оказалась прямо перед ней, она осторожно присела ей на плечо, как она это много раз делала со мной, и опустила одну руку ей на ключицу.
Сначала Гретель была напряжена как струна, но затем постепенно расслабилась, видя, что с ней всё в порядке. Спустя пару секунд она протянула палец и слегка коснулась длинных заострённых ушей Лиф.
В ответ фея хихикнула — тихо, тепло, по-дружески.
— Щекотно~ — сказала она.
Гретель смутилась своих действий и резко отдёрнула руку, отводя взгляд. Гензель радостно замахал руками и подпрыгнул в воздухе, видя, что его сестра стала менее настороженной по отношению к фее.
Я с абсолютным благоговением наблюдал за всей этой сценой с широко раскрытыми глазами, и Дороти тоже. Она довольно хмыкнула.
— Видишь? — сказала она, кивнув в сторону Лиф. — Как я и говорила, она знает, что делает.
— Невероятно… — выдохнул я, осознав, что задержал дыхание. — В который раз убеждаюсь, что Лиф невероятна.
Дороти была права. Кто такая Лиф? Она королева фей в Священном Лесу, и этот титул ей дали не просто так. Простыми словами и жестами она смогла за считанные секунды успокоить Гретель, которая не доверяла ей. Она не сделала ничего особенного, но именно поэтому это было невероятно.
— Ладно, — сказала Дороти, вернув меня к реальности. — Давай закончим готовку и поужинаем. Я знаю, ты пришёл сюда довольно голодным.
Словно подтверждая её слова, мой желудок предательски заурчал. Дороти закатила глаза, а я смущённо рассмеялся.
— Ха-ха, ты права, — сказал я, обернувшись к кипящей кастрюле, в которой мясо почти было готово. — Я умираю с голоду. Если честно, я готов съесть даже то, что сам приготовил.
— Это низкая планка, — заметила она, и в голосе её мелькнула усмешка.
После этих слов между нами повисла расслабляющая тишина, которая разбавлялась периодическим шипением воды в кастрюле, звуком жарки овощей и разговорами Лиф и детей на фоне.
***
Дороти сказала, что я уже достаточно помог, и она справится с остальным сама, поэтому мне следует просто немного подождать. Я неохотно согласился после некоторых возражений и теперь бесцельно прогуливался по дому. Я заметил себя рассматривающим личные вещи Дороти в комнате на втором этаже. Тут было полно книг, различных свитков и вещей, которым я не мог дать название — скорее всего, имеющих отношение к магии.
Это было откровенно невежливо по отношению к человеку, который приютил меня на эту ночь. Я мысленно отругал себя за свою любознательность, а затем спустился обратно на первый этаж.
Как только я спустился по лестнице, я оказался в подсобном помещении, где было куча ящиков и шкафов, наполненных различными вещами и продуктами. Я удивлялся, как они не портились без холодильника или погреба. Я решил, что лучше не знать ответов на некоторые вещи, а поэтому проигнорировал это и направился в соседнюю комнату, где были все остальные.
Вскоре я увидел Дороти, которая суетилась на кухне. Было забавно наблюдать, как она готовит в своём наряде классической ведьмы. Я усмехнулся, а затем перевёл взгляд в сторону.
Лиф сидела на краю стола, болтая ногами, и что-то увлечённо рассказывала. Её голос звенел как колокольчик, а руки смешно жестикулировали, когда она описывала фей. Гензель сидел напротив, подавшись вперёд, и смотрел на неё с таким восхищением, будто она рассказывала самую захватывающую историю на свете. Его глаза сияли, и он даже не замечал, как его рот приоткрылся от восторга. Гретель сидела рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на брата с выражением, которое я бы описал как «я устала от твоей глупости». Её поза была жёсткой, а лицо — непроницаемым.
Я заметил это сразу, как только вступил в этот дом. Контраст между братом и сестрой был слишком явным. Один — открытый, наивный, доверчивый. Другая — закрытая, напряжённая, наблюдающая. Но за этой маской я видел то же самое: страх. Просто они выражали его по-разному.
Лиф закончила свой рассказ, и Гензель задумчиво посмотрел в сторону лестницы — туда, где была комната с книжным шкафом и картой, которую я рассматривал ранее.
— Мистер Субару, — сказал он, и голос его был серьёзным, почти взрослым. — А я хочу пойти с тобой.
Я замер. Гретель тоже. Её глаза расширились, а затем мгновенно сузились.
— Что? — спросил я, не веря своим ушам. Я даже переспросил, надеясь, что ослышался: — Прости, что ты сказал?
— Ну, когда вы с Лиф пойдёте дальше… — Гензель сжал кулаки, и в его голосе появилась решимость, которой я раньше не слышал. — Я хочу пойти с вами! Я хочу увидеть другие места! Я хочу быть храбрым, как ты! Я больше не хочу сидеть в этом доме и ждать, пока кто-то придёт и спасёт меня.
— Гензель, нет, — сказал я, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Это слишком опасно. Там бродят страшные монстры, а ты не готов к встрече с ними. Я не могу взять тебя с собой, потому что я не смогу защитить тебя. Ты понимаешь?
— А ты не боишься? — перебил он меня с вызовом в голосе, и в его глазах я увидел что-то, что заставило меня замолчать. — Ты же идёшь! Ты тоже боишься, но идёшь!
— Боюсь, — честно ответил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Очень боюсь. Но я должен идти. А ты — нет.
— Но я хочу! — настаивал он, и в его голосе послышались слёзы. — Я не хочу больше просто сидеть и ждать, пока кто-то сделает всё за меня! Я хочу делать что-то сам!
— Ты ничего не умеешь! — выпалила Гретель, поднимаясь на ноги. Её голос сорвался на крик. — Ты даже не знаешь, как держать нож! Ты боишься пауков! Как ты собираешься сражаться с монстрами, если ты плачешь от одного вида жука?!
Гензель покраснел — от обиды и стыда.
— Я не боюсь пауков! И я могу научиться! — закричал он в ответ. — Ты просто всегда говоришь мне, что я слабый! Поэтому я и не учусь ничему! Потому что ты никогда не даёшь мне шанса!
— Потому что ты слабый! — закричала Гретель, и я услышал, как её голос дрогнул. — Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, что там, за этим лесом, тебя ждут приключения, как в сказках? Там смерть! Ты просто умрёшь, Гензель, и я не хочу снова хоронить брата, потому что ему вздумалось поиграть в героя!
— Не смей так говорить! — закричал он, и слёзы брызнули из его глаз. — Я уже не ребёнок! Я не хочу, чтобы ты всю жизнь решала, что мне делать! Я хочу сам решать!
— Ты ещё ребёнок! — её голос сорвался, и я увидел, как она прикусывает губу до крови. — Ты всегда им будешь! Ты просто маленький глупый мальчик, который боится темноты и не может даже сам себе приготовить завтрак!
— А ты просто злая! — закричал Гензель, и его крик эхом разнёсся по комнате. — Ты всегда злая! Ты никогда не улыбаешься! Ты только кричишь и говоришь, что я всё делаю неправильно! Я не хочу быть с тобой! Я уйду с Мистером Субару и не вернусь! Ты меня больше не увидишь!
— Гензель! — крикнула Гретель, и в её голосе послышалось что-то отчаянное — почти мольба. — Гензель, стой! Пожалуйста!
Но он уже сорвался с места и выбежал из комнаты.
Гретель осталась стоять на месте. Её руки дрожали, но лицо оставалось непроницаемым. Я видел, как она прикусывает губу — до крови, — чтобы не заплакать. Её плечи мелко вздрагивали, но она не издала ни звука.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое — и в то же время больное…знакомое. Она сама разрывала себя на части, пытаясь защитить брата. И не замечала, что ранила его глубже, чем любой монстр.
— Я найду его, — тихо сказал я.
Она не ответила. Просто стояла, не двигаясь, и смотрела в пол. Её пальцы сжимали ткань платья так сильно, что костяшки побелели.
Я нашёл Гензеля в дальней комнате. Он сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу, и закрыл лицо руками. Его плечи вздрагивали. Я не знал, что делать. Я никогда не умел утешать людей — даже себя.
Я сел на пол рядом с ним, оставив между нами небольшое расстояние. Некоторое время мы сидели молча. Я смотрел на стену и слушал его тихое всхлипывание.
Наконец я сказал:
— Тяжело, да?
Гензель не ответил. Но перестал всхлипывать.
— Хочешь показать чего ты стоишь, но тебе не дают ни шанса. Хочешь помочь кому-то, но не знаешь как. Стараешься изо всех сил, но всё равно ничего не выходит… это выматывает, — продолжил я. — Я знаю это чувство.
Он поднял голову. Его глаза были красными и опухшими.
— Правда? — спросил он, и в голосе его была такая искренняя надежда, что у меня что-то оборвалось внутри.
— Правда, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я тоже часто чувствую, что всё делаю не так. Что я недостаточно хорош. Что кто-то другой на моём месте справился бы лучше. Это чувство… оно не уходит просто так.
Я замолчал на мгновение, а затем добавил:
— Но я узнал одну вещь. Иногда нам трудно принять заботу от близких, путая её с ненавистью или неприязнью к нам. На самом деле они просто боятся за нас. И этот страх делает их странными. Жестокими. Даже злыми.
— Ты про Гретель? — тихо спросил он.
— Да, — сказал я. — Про неё.
Гензель вытер глаза тыльной стороной ладони.
— Она всегда была такой, — сказал он, шмыгнув носом. — Даже когда мы были маленькими. Она всегда защищала меня, всегда говорила, что делать. Но последнее время… она стала злой. И страшной.
— Страшной? — переспросил я, хотя знал ответ.
— Она боится всего, — сказал он. — Леса. Монстров. Людей. Даже фей. Иногда мне кажется, что она боится даже меня. Что она видит во мне обузу, а не брата.
Он опустил голову, пряча лицо.
— Я хочу, чтобы она улыбалась, — прошептал он. — Как раньше. Когда мы были маленькими. Она улыбалась тогда. А теперь она больше не улыбается. Только злится. Только кричит.
— Ты скучаешь по прежней Гретель? — спросил я.
Он кивнул, и его губы задрожали.
— Она боится потерять тебя, — сказал я. — Поэтому она такая жёсткая. Она думает, что если она будет достаточно строгой, ты не сделаешь глупость и не умрёшь. Это её способ любить тебя. Просто она не знает другого способа.
— Но я не умру! — выпалил Гензель с такой уверенностью, что я почти поверил ему. — Я справлюсь! Я сильный! Я могу научиться!
— Я знаю, — сказал я с тёплой улыбкой — Но она этого не знает. Она просто хочет, чтобы ты был в безопасности. Даже если для этого ей нужно быть злой. Даже если это ломает её саму.
Гензель замолчал и посмотрел в пол.
— Я не хочу, чтобы она была злой, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я хочу, чтобы она снова стала просто моей сестрой. Не моей нянькой. Не моей тюремщицей. Просто сестрой. Которая смеётся вместе со мной.
После этих слов он снова закрыл лицо руками, и я понял, что разговор окончен.
Я вернулся в гостиную. Гретель стояла у окна, скрестив руки на груди. Её спина была напряжена, а лицо — непроницаемым. Она смотрела куда-то вдаль, но я чувствовал, что она знала о моём приближении.
— Я поговорил с ним, — сказал я, вставая рядом.
— Я не просила тебя, — ответила она холодно.
— Я знаю. Но я всё равно это сделал.
Я пожал плечами с лёгкой усмешкой на губах.
Она не ответила.
— Он не винит тебя, — со вздохом сказал я. — Он просто не понимает, почему ты такая жёсткая. Почему ты никогда не улыбаешься.
— Потому что я должна его защищать, — ответила она, и голос её дрогнул. — Если я не буду жёсткой, он сделает что-то глупое и умрёт. Ты не понимаешь.
— Он сказал мне, что скучает по тебе, — сказал я тихо. — По той, что улыбалась. По той, что была его сестрой.
Гретель не обернулась, но я видел, как её плечи слегка напряглись.
— Он сказал, что ты стала злой, — продолжил я. — Что ты боишься всего. Что ты даже не замечаешь, как он пытается быть рядом с тобой. Что ты видишь в нём только обузу.
— Он слишком наивный, — сказала она, и голос её был пустым, безжизненным. — Он верит всем подряд. Он не понимает, что мир жесток. Что люди обманывают. Что даже те, кто улыбается, могут причинить боль.
Она запнулась, но быстро взяла себя в руки.
— Он не готов к этому миру. Я должна готовить его. Даже если ему это не нравится. Даже если он ненавидит меня за это.
— Ты считаешь, что ломать его — это готовить? — спросил я.
Она резко обернулась. В её голубых глазах блеснула ярость — и боль, которую она так долго прятала.
— Хватит говорить мне, как я должна заботиться о нём! — выпалила она. — Ты не знаешь, через что мы прошли! Ты не знаешь, сколько раз я вытаскивала его из передряг! Ты не знаешь, сколько ночей я не спала, потому что боялась, что нас найдут монстры! Ты не знаешь, как я устала быть его нянькой!
Она замолчала на мгновение, тяжело дыша, а затем добавила тише, но с холодной твёрдостью:
— Мне не нужен такой брат, который ведёт себя как размазня. Который не понимает, что мир не прощает слабости.
Я смотрел на неё, и внутри что-то оборвалось.
— Повтори, — сказал я тихо.
Она подняла голову, удивлённая моим тоном.
— Что?
— Повтори то, что ты только что сказала, — сказал я, и мой голос стал низким и жёстким.
Она моргнула, но повторила, чуть менее уверенно:
— Я сказала, что мне не нужен такой брат, который ведёт себя как…
— Как размазня, — закончил я за неё. И мой голос был холодным, как лёд. — Ты считаешь его размазнёй?
Она не ответила. Отвела взгляд.
— Ты знаешь, что он сказал мне, когда я нашёл его? — спросил я, делая шаг вперёд. — Он сказал, что хочет, чтобы ты снова улыбалась. Что он скучает по тебе. Что он боится, что ты больше не любишь его. Что ты видишь в нём только проблему.
Гретель вздрогнула, и я увидел, как её маска даёт трещину.
— Ты считаешь его слабым, потому что он плачет, — продолжил я. — А я считаю слабой тебя.
Она сжала кулаки.
— Ты вообще не знаешь, что мы пережили…
— Я знаю, что ты боишься, — перебил я. — Я знаю, что ты боишься потерять его. И вместо того, чтобы быть рядом с ним, ты отталкиваешь его. Вместо того, чтобы защищать, ты ломаешь его. Каждый день. Каждым словом.
Я сделал ещё шаг вперёд. Теперь я стоял прямо перед ней.
— Ты говоришь, что устала быть его нянькой? А как, по-твоему, чувствует себя он? Когда его собственная сестра говорит ему, что он — обуза? Когда единственный человек, который должен быть на его стороне, отвергает его и называет размазнёй?
Она открыла рот, но я не дал ей сказать.
— Ты не защищаешь его, Гретель, — сказал я, и голос мой был твёрдым, но не злым. — Ты делаешь его несчастным. Ты делаешь так, что он боится тебя. А он боится не монстров. Он боится, что ты перестанешь его любить.
Она побледнела и сделала шаг назад.
— Ты считаешь, что я не знаю, что такое страх? — продолжил я, не давая ей убежать. — Ты думаешь, что я не знаю, что такое хотеть защитить кого-то и бояться, что у тебя не получится? Я знаю это лучше, чем ты думаешь.
Я замолчал на мгновение, а затем сказал тише, но твёрже:
— Если ты продолжишь обращаться с ним так, ты потеряешь его. Не потому, что он умрёт. А потому, что он перестанет считать тебя сестрой. Он уйдёт — и не вернётся. И ты будешь винить себя до конца жизни.
Гретель смотрела на меня расширенными глазами. В них больше не было ярости. Только растерянность и… страх. Настоящий, детский страх.
Она молчала долго. Я видел, как её руки дрожат, а лицо теряет свою непроницаемость.
Наконец она прошептала, почти неслышно, и голос её сорвался:
— Я просто хочу защитить его…
— Я знаю, — сказал я, и мой голос смягчился. — Я знаю, Гретель. Но иногда защищать — значит позволять ему быть собой. Даже если это глупо. Даже если это страшно. Потому что если ты будешь продолжать его ломать… он станет пустым. Он перестанет верить в себя. И ты потеряешь его по-настоящему.
Она опустила голову. Её плечи вздрогнули.
— Я не хочу терять его, — прошептала она, и слёзы потекли по её щекам. — Я так боюсь потерять его…
— Тогда иди к нему, — сказал я. — Скажи ему, что ты ошибалась. Скажи ему, что ты всё ещё любишь его. Ему нужно это услышать.
Она подняла на меня глаза. В них блестели слёзы.
— Я не умею говорить такие вещи… я никогда не умела.
— Я знаю, — сказал я. — Но ты можешь попробовать. Ради него.
Гретель медленно подошла к комнате, где сидел Гензель. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Когда он услышал шаги, он поднял голову и увидел её.
— Гретель… — сказал он, и в его голосе была надежда — такая хрупкая, что мне стало больно.
Она села рядом с ним, не глядя на него. Некоторое время они молчали.
— Ты не размазня, — сказала она тихо, и её голос дрожал. — Ты… ты самый сильный человек, которого я знаю.
Гензель заморгал.
— Что?
— Ты не сдаёшься. Даже когда все против тебя. Даже когда я злая. Даже когда я говорю тебе ужасные вещи. Ты всё равно улыбаешься. И ты всё равно прощаешь меня. Ты сильнее меня.
Она повернулась к нему, и слёзы текли по её щекам.
— Я не хочу, чтобы ты боялся меня, — прошептала она. — Я просто… я просто не знаю, как быть другой. Как не бояться, что я потеряю тебя. Как перестать быть злой.
Гензель смотрел на неё, а затем неловко обнял её. Маленький, но такой крепкий.
— Я не боюсь тебя, — сказал он, уткнувшись лицом в её плечо. — Я люблю тебя. Даже когда ты злая. Ты же знаешь.
Она не ответила. Но её руки медленно поднялись и обняли его в ответ. Крепко. Навсегда.
Когда они вернулись в гостиную, я сидел на диване и смотрел на них.
Лиф, которая всё это время молча наблюдала, улыбнулась мне и тихо коснулась моего плеча. В её глазах я прочитал гордость и что-то такое, что я не мог объяснить словами. Это была привязанность смешанная с чем-то более тяжёлым и я чувствовал это слегка давит на меня.
Пытаясь отвлечься, я посмотрел в сторону и увидел Дороти, уже закончившую готовить ужин и внимательную наблюдающую за происходящим. Она смотрела на детей с нежностью и тихой заботой, её обычный хмурый взгляд стал мягким, а на губах играла улыбка. Затем она посмотрела на меня с выражением, которое принял за благодарность. Я кивнул ей.
В это время Гензель подбежал ко мне и остановился, смотря снизу вверх.
— Спасибо, — сказал он, улыбаясь. — Спасибо, что помирил нас!
— Не за что, — ответил я.
Он замялся, переминаясь с ноги на ногу, а затем спросил:
— Мы можем называть тебя Старшим Братом?
Я заморгал.
— Эм…
— Пожалуйста! — добавил он с такой искренностью, что я не мог отказать. — Мы никогда не называли никого так. Только ты.
Я посмотрел на Гретель. Она стояла в дверях, скрестив руки. Её лицо всё ещё было серьёзным, но в её глазах не было холода. Только усталость и тепло. Она чуть заметно кивнула.
— Может быть, — сказал я, — вы будете называть меня просто Субару?
— Старший Брат Субару! — радостно поправил Гензель.
Я вздохнул, но не смог сдержать улыбку.
— Ладно. Как скажете.
---
Когда всё было готово, мы расселись за столом. Дороти села во главе стола. Я оказался рядом с ней. Лиф устроилась на моём плече, а Гензель и Гретель сидели напротив.
— Выглядит вкусно, — сказал Гензель, с нетерпением глядя на тарелки.
— Подожди, — сказала Гретель, остановив брата, который уже был готов наброситься на еду. — Сначала надо поблагодарить.
— Спасибо, мисс Дороти! — хором сказали дети.
Дороти улыбнулась.
— Приятного аппетита.
Ужин прошёл в тёплой атмосфере. Гензель рассказывал о том, как они с сестрой нашли этот дом, постоянно перебивая самого себя и жестикулируя руками. Гретель несколько раз пыталась его остановить, но потом махнула рукой и просто слушала.
— …и тогда я сказал: «Это точно не наш дом, потому что у нас нет такой большой печи!» — закончил он и засмеялся.
— Это был не дом, — поправила Гретель с улыбкой. — Это был сарай.
— Ну, он был похож на дом! — обиделся Гензель.
— Он был похож на сарай, — повторила Гретель, но в её голосе я услышал тёплую улыбку.
Лиф хихикнула на моём плече.
— Бару, ты тоже был таким в детстве?— спросила она.
— Я? — я задумался. — Наверное, да. Я много говорил. Иногда слишком много…
— Правда? Никогда бы не подумала~— сказала она с притворным удивлением.
Я драматично схватился за сердце.
— Ах, твой сарказм ранит моё юношеское сердце!
Она хихикнула.
— Хи-хи~ Я не понимаю о чём ты говоришь~
Мы сидели за столом, и Гензель уплетал суп с такой скоростью, будто боялся, что его отнимут. Гретель смотрела на него с лёгким укором, но ничего не говорила. Дороти улыбалась в свою кружку с чаем, а Лиф сидела на моём плече и тихо напевала какую-то мелодию.
— Братец Субару, — сказал Гензель, отрываясь от тарелки. — А у тебя есть мама?
Я замер. Ложка остановилась на полпути ко рту.
— Гензель! — шикнула Гретель, но было поздно.
Вопрос повис в воздухе. Я чувствовал, как все взгляды обратились на меня — Лиф перестала напевать, Дороти подняла голову, даже Гретель, несмотря на свою попытку остановить брата, смотрела с любопытством.
— Прости, если я спросил что-то не то, — поспешно добавил Гензель, заметив мою паузу. — Просто я подумал… у нас ведь тоже была мама. Она бросила нас, но папа говорил, что она любила нас, просто… не так, как надо.
Гретель опустила глаза и сжала ложку в руках.
Я смотрел на него и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Нет, точнее, я чувствовал как снова ощущаю эту сдавленность, которую всеми силами пытался не замечать.
Я не хотел думать об этом, не хотел вспоминать, пытался заглушить эти чувства всеми силами.
Я вспомнил маму. Её лицо, когда она ждала меня поздно ночью. Её голос, когда она говорила: «Береги себя». Её слёзы, которые она прятала, чтобы я не видел.
— У меня есть мама, — сказал я, и мой голос звучал тише, чем я планировал. — Она хорошая. Просто…я не очень хороший сын.
Гензель смотрел на меня серьёзно.
— Ты скучаешь по ней? — спросил он просто.
— …
Я не ответил, просто не мог вымолвить ни слова.
Он замолчал, а затем продолжил:
— Я хочу, чтобы ты снова увидел её, Братец Субару. Потому что ты хороший человек. И хорошие люди не должны быть одни. И мамы тоже.
Я сморщился от поднимающегося стыда в груди.
«Это неправда…эти слова не были правдой, ни в коем случае, это была сладкая ложь»
Потому что глубоко внутри я понимал:
«Я не хороший человек…»
Чтобы не портить ужин, я проглотил собственный стыд и улыбнулся.
— Спасибо, — сказал я. — Я тоже хочу этого.
---
После ужина за окном полностью стемнело, и всё вокруг погрузилось в ночь. Дороти сказала, что дети будут спать на втором этаже, а мы с Лиф можем занять комнату, в которой мы пребывали большую часть времени. Здесь был большой широкий диван, на котором я мог спокойно уместиться, и ещё хватило бы места для одного человека. Дороти дала мне дополнительную подушку, набитую пухом, и тяжёлое меховое одеяло.
Дороти с детьми уже давно легли спать, но сон ко мне не приходил. Когда все разошлись, я остался сидеть у окна в гостиной. Лес за стеклом был чёрным и тихим. Только луна освещала верхушки деревьев. Я смотрел на эту тьму и чувствовал, как внутри копится что-то тяжёлое. Смерти. Демоны. Сказки. И ярость, которую я едва сдерживал.
Это было неправильно. Вся эта ситуация была неправильной. От начала и до конца.
Я жаждал приключений. Тех самых, о которых я читал в манге про героев попаданцев.
Главный герой призывается в новый мир, чтобы спасти его. Он собирает свою группу, а затем отправляется в путь, побеждая всех врагов на своем пути.
Это были истории о приключениях и героизме.
Но реальность оказалось совсем другой.
Я был призван в этот мир с великой целью. Казалось бы, типичное начало истории, но не совсем. Я чуть не умер от двух монстров, едва переступив барьер. Лиф спасла меня, а после присоединилась ко мне в моем приключении.
А затем…я умер. Дважды.
Я дважды умер от рук двух невообразимо сильных демонов. А затем узнал, что они были всего лишь двумя одинокими детьми, чьи истории были искажены этим миром. И что самое смешное — именно я был причиной их превращения в монстров.
Я уничтожил их тропу, по которой они могли вернуться домой, а затем в доме меня ждали не дети, а демоны.
Я не знаю как это работает. Может, вмешательство в их историю или нарушение её событий привело к этому. Я точно не знаю как работает этот мир. Но я точно знаю одно:
Это было неправильно до глубины души.
Я умер дважды от рук демонов, чтобы потом узнать, что они были всего лишь детьми. Я умер дважды, чтобы узнать, что они не враги, которых мне нужно победить, чтобы продолжить историю. И сейчас в глубине души я ощущаю пустоту, потому знаю, что мои смерти были бессмысленны с самого начала.
Я стиснул зубы, вцепившись пальцами в подоконник и устремив взгляд в ночной лес, который казалось наблюдал за мной.
Это было не героическое приключение. Я не чувствовал в этой истории ни капли героизма, ни капли восторга. Вся эта история случилась из-за такой незначительной вещи, как хлебные крошки. Это было просто нелепо и…абсурдно. Какой во всём этом смысл? Это было похоже на насмешку от мира, который решил поиздеваться надо мной.
Это было несправедливо.
Куда мне деть все эти чувства, которые разрывают моё сердце на части? Куда мне деть эту ярость на демонов, которые так жестоко убили меня и Лиф?
— Бару?
Звонкий голос прервал мои размышления.
Я обернулся. Лиф сидела на подоконнике рядом со мной, болтая ногами. Её крылья мягко светились в темноте.
Игривый тон в её голосе исчез. Она выглядела чем-то обеспокоенной.
— Не спится? — спросила она.
— Да…Это на меня не похоже, — сказал я.
— Это из-за того, что ты видел? — спросила она тихо. — Из-за того, что ты не хочешь мне рассказывать?
Я посмотрел на неё.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты ведёшь себя странно с тех пор, как мы вошли в этот дом, — сказала она. — Ты смотришь на детей так, будто они могут исчезнуть. Ты смотрел на Дороти так, будто видел её раньше. И иногда ты выглядишь так, словно хочешь сказать что-то, но не можешь. Как будто у тебя есть тайна, которую ты не можешь никому открыть.
Я сглотнул.
— Я… не могу объяснить это прямо сейчас. Прости, Лиф. Правда.
Она помолчала, а затем сказала мягче:
— Ты не должен рассказывать мне, если не готов. Но я хочу, чтобы ты знал: я рядом. Что бы ни случилось, я рядом.
Я смотрел на лес за окном.
— Я боюсь, — сказал я. — Иногда мне кажется, что всё это — сон. Что я проснусь, и ничего этого не будет. Ни леса. Ни дома. Ни детей. Ни тебя. Ничего.
— Это не сон, — сказала она.
Мои глаза широко раскрылись. Меня ошеломила сила, с которой она произнесла эти слова.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я здесь, — сказала она, и голос её был твёрдым. — Я чувствую тепло твоего плеча. Я слышу твоё сердце. Я вижу твои глаза. Это реально.
Я посмотрел на неё. В темноте её глаза казались звёздами.
— Ты боишься, что потеряешь нас, да? — спросила она.
Я не ответил. Но она, кажется, поняла.
— Я не могу обещать, что ничего не случится, — сказала она. — Я не могу обещать, что мы не встретим монстров и что все останутся живы. Но я могу обещать, что я буду рядом. Что я буду сражаться. Что я не брошу тебя.
Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были тёплыми.
— Бару, — сказала она тихо. — Я здесь. Я не исчезну. Ты слышишь меня?
Я смотрел на неё, и чувствовал как к горлу подступает ком.
— Я…никогда не слышал таких слов, — сказал я. — Чтобы…кто-то говорил подобное. Никогда.
Она улыбнулась.
— Тогда запомни это. Когда тебе будет тяжело, вспомни этот момент. И вспомни, что я рядом.
Зрение слегка затуманилось, я моргнул, отогнав подступающие слёзы и улыбнулся дрожащей улыбкой.
— Спасибо, Лиф. — сказал я, а затем продолжил как можно тише. — Ты не представляешь, как много это значит для меня…
После этих слов я вернулся на диван, завернулся в одеяло и положил голову на подушку. А Лиф, в свою очередь, легла совсем рядом — прямо возле моего лица на подушке. Я немного нервничал от этой внезапной близости между нами. Мы были так близко, что я боялся внезапно чихнуть во сне и испугать её, но несмотря на это, на этот раз с Лиф рядом сон быстро овладел мной.
---
Вокруг не было ничего.
Лишь бескрайняя пустота — бездонная, безмолвная, безжизненная. Она простиралась во всех направлениях, не имея ни начала, ни конца. Я пытался найти в ней хоть что-то — точку опоры, ориентир, границу, — но мои усилия тонули в этой бездне, как камни, брошенные в бездонный колодец.
Я не видел ничего, сколько бы ни вглядывался. Мои глаза не находили фокуса, потому что смотреть было не на что. Я даже не мог понять, открыты они или закрыты, — здесь не было различий. Лишь пустота. Бесконечная, безразличная ко мне.
Я попытался пошевелить рукой, но не ощутил ни мышц, ни суставов, ни даже собственной кожи. Я попытался сделать шаг — но не почувствовал ног. Я попытался вдохнуть — и понял, что не чувствую лёгких. Всё исчезло. Не постепенно, не с болью, а просто — перестало существовать. Словно меня не было. Словно я был лишь мыслью, которая не знала, что она — мысль. Словно я был воспоминанием о себе, забытым и брошенным здесь.
Я не слышал ничего. Абсолютная тишина. Не та тишина, что бывает в лесу ночью, когда слышен шёпот ветра или далёкий крик птицы. Нет. Это была иная тишина. Та, что пожирает даже понятие звука. Та, где даже стук собственного сердца — если бы оно у меня было — не мог бы нарушить её. Здесь звуки не имели права существовать. Это было пространство за пределами слуха.
Я не ощущал времени. Здесь не было утра, дня, вечера или ночи. Не было ни секунд, ни минут, ни часов. Всё, что я знал о времени, было ложью. Это место существовало вне его, и я вместе с ним. Я мог быть здесь мгновение — или вечность. Я не знал. И не мог узнать.
Чувство пространства здесь было потеряно. Я стоял? Или лежал? Или парил? Я не знал. Но почему-то мне казалось, что я определённо парил — и в то же время я был прикован к этому месту. Противоречие не имело значения. Здесь противоречия уживались, не пытаясь разрешиться.
Я пытался понять, что происходит. Откуда я здесь? Что это за место? Почему я не могу вспомнить, как сюда попал? Я знал лишь одно: я должен был быть здесь. Это место звало меня. Но не голосом — самим своим существованием.
Кажется, я спал? Да. Я помнил, как закрыл глаза рядом с Лиф. Помнил тепло её присутствия. Но теперь — только холод этой пустоты. Или не холод? Здесь даже температура не имела смысла.
Внезапно пустота вокруг меня начала меняться.
Я ощутил это всем своим существом — вибрацию, пробежавшую по самой ткани реальности. Пространство дрогнуло, словно живое существо, пробуждающееся ото сна. Затем оно искривилось — линии, которых я не видел, но чувствовал, прогнулись под тяжестью чего-то невообразимого. А затем треснуло.
Словно невидимое стекло разбилось вдребезги, и через трещины хлынул свет. Не тот свет, что я знал, — не солнечный, не лунный, не искусственный. Это был иной свет — первозданный, чистый, существовавший до того, как появились слова для его описания.
Пустота исчезла.
Теперь я мог видеть лес. Такой зелёный. Такой живой. Такой прекрасный — прекраснее всего, что я когда-либо видел. Его зелень была не просто цветом — она была сущностью. Каждый лист, каждая травинка, каждый луч света, пробивающийся сквозь кроны, дышали жизнью. Это был лес в его идеальной, первозданной форме — каким он должен был быть до того, как мир испортился.
Я посмотрел вниз. Я стоял посреди обширной поляны, укрытой тонким покрывалом из зелёной травы, колыхающейся из стороны в сторону на ветру. Трава шептала что-то — не словами, а ощущениями. Запах утренней росы и свежести леса ударил в ноздри, и я вдохнул его полной грудью. В этом воздухе не было ни пыли, ни грязи, ни запаха смерти. Только чистота. Только жизнь.
Я поднял голову и увидел его.
В центре поляны, прямо передо мной, стояло огромное дерево. Самое большое, что я когда-либо видел. Оно было настолько величественным, что у меня перехватило дыхание. Его ствол был таким широким, что даже несколько десятков человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его. Кора его была не просто тёмной — она казалась живой, пульсирующей, словно под ней текла не вода, а сама жизнь.
Я вытянул шею, пытаясь увидеть его вершину. Листва дерева была глубокого зелёного цвета, такого насыщенного, что она казалась почти чёрной. Она оплетала всё пространство вокруг себя огромным куполом, словно защищая мир под собой. Это было дерево, которое стояло здесь до начала времён. Дерево, которое видело рождение и смерть миров. Дерево, у которого я — ничтожная песчинка.
«Какое величие…» — подумал я, и в этой мысли не было страха. Только благоговение.
Я любовался этим зрелищем. Мой взгляд скользил от ствола до его верхушки, пытаясь запечатлеть каждый момент, каждую деталь. Я хотел запомнить это. Запомнить навсегда. Потому что знал: я никогда больше не увижу ничего подобного.
И когда мой взгляд упал к основанию дерева, моя грудь резко сжалась.
Там, у самых корней, что-то было. Что-то, что я не мог разглядеть, но чувствовал всем своим существом. Это не было видимо для глаз — это было видимо для души.
Я не знал, что это. Но моё тело знало. Моя душа знала. И она трепетала.
Сначала я ощутил это. Воздух стал тяжёлым — не просто тяжёлым, а почти осязаемым, словно я стоял на дне океана, и на меня давили тысячи тонн воды. Каждый вдох давался с трудом, как будто я вдыхал не воздух, а жидкий свинец. Лёгкие горели, но я не мог остановиться — я должен был дышать, должен был продолжать.
Следом на мои плечи упало огромное давление. Я почувствовал его физически — как будто кто-то положил на меня целую гору. Мои колени подогнулись. Я упал на одно колено, вцепившись пальцами в траву. Трава под пальцами была тёплой, почти живой, словно она понимала мою боль.
Дыхание стало прерывистым. Все мои силы уходили на то, чтобы просто дышать. Каждый вздох требовал невероятных усилий — я чувствовал, как грудная клетка расширяется с трудом, как рёбра скрипят под давлением. Мои лёгкие наполнялись воздухом, но его было недостаточно. Словно само пространство вокруг меня стало разреженным, словно мир решил: я не достоин его воздуха.
А затем я ощутил присутствие. Оно было просто немыслимым. Оно не было звуком, не было светом, не было запахом — оно было чем-то большим, чем все эти чувства вместе взятые. Это присутствие было везде — вокруг меня, подо мной, надо мной, внутри меня. Оно было самой тканью реальности.
Я чувствовал, как моя душа сжимается. Она не просто боялась — она благоговела. Она трепетала перед величием, которое даже не пыталось казаться величественным. Оно просто было. И этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя ничтожеством.
Моё тело дрожало. Не мелкой дрожью, не холодом — нет. Это была дрожь всего существа, от макушки до пят. Каждая клетка моего тела вибрировала в унисон с этим присутствием, словно настройщик провёл пальцем по струнам, и они зазвучали — не музыкой, а отчаянием. Словно каждая клетка знала: она — ничто. И это было правильно.
Даже стоять на одном колене становилось трудно. Мои ноги подкашивались, позвоночник прогибался под тяжестью невидимого груза. Я чувствовал, как моя спина выгибается, как плечи опускаются. Словно сам мир требовал, чтобы я распластался по земле. Чтобы я признал: я не достоин даже стоять перед этим существом.
Я не понимал, что происходит. Я хотел понять, откуда исходит это давление, кто или что находится там, у основания дерева. И я, собрав всю свою волю в кулак, сделал то, что было и глупостью, и актом отчаяния, и актом надежды одновременно.
Я поднял голову.
Я медленно, с трудом оторвал взгляд от земли, чувствуя, как каждый сантиметр моего позвоночника протестует против этого движения. Мои шейные позвонки хрустнули, словно я поднимал голову впервые в жизни. Мышцы шеи горели огнём. Но я продолжал.
Я посмотрел вперёд.
Только мельком увидев контур этого существа, я почувствовал, как моя голова запульсировала с такой силой, что, казалось, она вот-вот взорвётся. Боль пронзила каждый нерв, каждый синапс, каждое воспоминание. Я закричал — но не услышал собственного голоса. Звук был поглощён присутствием, став частью его, растворившись в нём.
Я не мог смотреть. Я не мог выдержать этого. Я закрыл глаза, но боль осталась. Она была внутри меня. Я чувствовал, как мой разум корчится от невозможности постичь увиденное. Я чувствовал, как моя душа плачет от благоговения.
По моим щекам текли слёзы. Но это были не просто слёзы — это была реакция моего существа на нечто, что находилось за пределами моего понимания. Казалось, сама моя душа рыдала. И я позволил ей. Позволил себе чувствовать этот ужас и это благоговение одновременно.
И тут я наконец осознал это.
Это давление, эти ощущения, этот страх и трепет — всё указывало на это. Я был в присутствии не просто существа. Не просто силы. Не просто власти.
Я был в присутствии самого Бога.
Мысль пришла не как догадка, не как предположение. Она пришла как знание. Как истина, которая всегда была внутри меня, но которую я никогда не осознавал. Как воспоминание, которого у меня не было, но которое всегда было частью меня. Это было абсолютное, непоколебимое знание, от которого невозможно было отмахнуться.
Я больше не смел смотреть. Я больше не смел поднимать голову. Я согнулся и упал на колени, уперевшись лбом и руками в землю. Мои ладони впились в траву, пальцы сжали её с такой силой, что она казалось протестовала. Но я не мог остановиться. Я должен был держаться за что-то. Должен был найти точку опоры.
Я больше не пытался сопротивляться. Я принял это. Принял свою ничтожность, свою малость, свою незначительность. Я был всего лишь пылинкой. Песчинкой. Мыслью о мысли. И это было правильно. Это было единственное возможное положение для меня — распростёртым на земле, в молитвенной позе, перед тем, кто создал эту землю.
В этот момент, находясь в присутствии этого невообразимого существа, я чётко осознал свою незначительность.
Я был всего травинкой на этой поляне. Нет. Травинка хотя бы была частью этого мира. Я был меньше. Я был пылинкой, кружащейся в луче света, который никто не замечает. Я был звуком, который никто не слышит. Я был дыханием, которое никто не чувствует.
И это осознание не принесло мне боли. Оно принесло покой.
Потому что я наконец перестал пытаться быть кем-то. Я перестал пытаться быть героем. Я перестал пытаться быть важным. Я просто позволил себе быть ничтожеством. И в этом было освобождение.
Вся моя гордость, все мои амбиции, все мои мечты о величии — всё это было ложью. Я не был избранным. Я не был особенным. Я был просто тем, кого выбрали. И я принял это. Принял с благодарностью, смирением и любовью.
Моя душа благоговела. Она плакала от радости и печали одновременно. Она трепетала перед величием, которое не требовало поклонения — оно просто принимало моё существование. И это было больше, чем я заслуживал.
Моё тело тряслось в судорогах, пока я лежал на земле в молитвенной позе. Мои плечи вздрагивали, спина выгибалась дугой, а по лицу текли слёзы. Я не пытался их сдерживать. Я не пытался казаться сильным. Я позволил себе быть слабым, потому что только в этой слабости я мог вынести присутствие Бога.
И тут я ощутил, что давление усилилось.
Оно стало сильнее, тяжелее, невыносимее — но в то же время я чувствовал, как оно приближается. Не как угроза — как движение. Как прикосновение, которое ещё не случилось, но уже ощущалось. Моё тело придавило к земле, словно гравитация усилилась в несколько раз. Я чувствовал, как трава прижимается к моему лицу, как её тёплые кончики касаются моей кожи. Я чувствовал запах земли, её глубину, её вечность.
Я пытался дышать. Пытался не рассыпаться в прах. Каждый миг был испытанием моей воли — но не воли бороться, а воли принимать. Принимать эту тяжесть, эту близость, эту любовь, которая давила на меня. Это была любовь, которую я не заслужил, но которую мне дарили. И я принимал её.
Затем давление усилилось ещё больше, и я понял: Бог приближается ко мне.
Я чувствовал каждое движение. Каждую вибрацию. Каждый вздох пространства, который сопровождал его шаги. Я не видел его, но я знал. Знал, что каждый шаг, который он делает, меняет реальность. Знал, что каждый его вздох создаёт и разрушает миры. И я — ничтожная пылинка — был удостоен того, чтобы он приблизился именно ко мне.
Секунды казались мне вечностью.
Я слышал, как моё сердце бьётся где-то в ушах, хотя не понимал, как оно может биться в этом месте. Каждый удар отдавался в моей голове, в моей груди, в моих пальцах. Я чувствовал, как кровь пульсирует в моих венах. Я чувствовал, как мои кости вибрируют в унисон с этим существом.
Даже думать становилось трудно. Мои мысли разбегались, словно испуганные звери. Я не мог удержать их, не мог собрать их воедино. Одна мысль сменяла другую, но ни одна из них не была завершённой. Я просто чувствовал. Просто существовал. Просто был здесь, в этом моменте, перед этим величием.
Но каждый раз, когда я думал, что следующий вздох будет последним, давление вокруг меня немного ослабевало. До того уровня, чтобы я мог вдохнуть. До того уровня, чтобы я мог продолжать существовать. Словно Бог давал мне возможность дышать — не потому что я заслужил это, а потому что он хотел, чтобы я дышал. Потому что он заботился.
Я чувствовал это — заботу в каждом ослаблении давления, в каждом глотке воздуха, который я мог сделать. Это была забота, которая не требовала ответа. Это была любовь, которая не ждала благодарности.
И тут я ощутил это.
Прикосновение. Одновременно мягкое и твёрдое — невероятно нежное и бесконечно тяжёлое. Оно легло на мою макушку, и я почувствовал, как мир остановился.
Я просто не мог описать эти ощущения словами. Это было так, словно сам мир прикоснулся ко мне. Так, словно каждая травинка, каждое дерево, каждая звезда на небе — всё это коснулось меня одновременно. Это было прикосновение, которое было больше, чем просто касание. Это было прикосновение, которое понимало. Которое знало всю мою боль, весь мой страх, все мои смерти. И принимало их.
Прикосновение было мягким, но его тяжесть была просто абсурдна. Я чувствовал, как оно давит на меня, но в то же время оно не причиняло боли. Оно просто было. И я принимал его, как принимают объятия матери после долгой разлуки.
Я понял, что существо приблизилось ко мне вплотную и встало возле меня. Я слышал шорох травы под его ногами. Запах его присутствия заполнил мои лёгкие — чистый, свежий, как утренний ветер на вершине горы. Запах начала времён. Запах вечности. Запах дома, которого у меня никогда не было.
Я не знал, что происходит, и не смел поднимать свой взгляд, чтобы узнать это.
Внезапно прикосновение усилилось. Я чувствовал волнообразные движения по своим волосам. Это было странное ощущение — нежное, но в то же время бесконечно мощное. Словно океанские волны касались моей головы. Словно весь мир гладил меня.
И тут я понял… это было поглаживание.
Меня гладили по голове. Меня утешали.
Из меня непроизвольно вырвался жалкий мокрый всхлип. Я не мог его сдержать. Он вырвался из самой глубины моего существа, из того места, где я хранил всю свою боль. Я плакал, и слёзы текли по моим щекам, падая на траву, делая её мокрой.
Моё тело неконтролируемо дрожало. Я чувствовал, как мои плечи вздрагивают, как моя спина выгибается, как мои пальцы сжимают траву так сильно, что зелень пробивается сквозь них. Я был разрушен. Я был сломлен. Я был ничем. И в этом ничто я нашёл покой.
Прикосновения стали ещё сильнее. Поглаживания стали быстрее, более настойчивыми, более… заботливыми. Я чувствовал, как пальцы — или то, что было их аналогом — касались моей головы снова и снова, успокаивая меня, принося мне утешение.
Я не знал, почему он или она делали это. Но я чувствовал, что это существо пыталось меня утешить. И от этого моя душа затрепетала ещё сильнее, а слёзы хлынули с новой силой. Я чувствовал себя ребёнком, которого нашла мать после долгих поисков. Я чувствовал себя потерянным сыном, который наконец вернулся домой.
Внезапно удушающее давление вокруг меня полностью рассеялось. Оно исчезло, оставив лишь тепло — всепроникающее, нежное, бесконечное тепло. Оно проникало сквозь мою кожу, сквозь мою плоть, сквозь мою душу. Я чувствовал, как оно касается каждой клетки моего тела.
Я понимал теперь: это была не просто сила. Это была любовь. Бесконечная любовь к такой песчинке, как я, от существа, во много миллиардов раз сильнее и могущественнее меня.
Все тревоги, все страхи, все сомнения, которые я носил в себе — всё это растворилось в этом тепле. Ощущение недавнего кошмара почти рассеялось и стало лишь далёким воспоминанием, не имеющим власти надо мной. Я чувствовал, как моя душа исцеляется, как трещины, оставленные смертями, начинают затягиваться.
Это было божественное сострадание. Я не знал, заслужил ли я его. Но я принимал его.
Я чувствовал, как мои колени оторвались от земли. Моё тело зависло в воздухе, окутанное невесомостью. Я парил, не имея опоры, но чувствуя себя в безопасности. И затем я ощутил, как моя голова легла на что-то невообразимо мягкое. Это было мягче любой подушки, мягче любого облака, мягче самого понятия мягкости. Это было словно я лежал на коленях самого мира.
Я держал глаза закрытыми. Я не смел открыть их, боясь разрушить этот момент. Но я чувствовал, как моё тело расслабляется, как напряжение последних дней отпускает меня, как я становлюсь уязвимым.
И затем я ощутил объятия. Руки Бога легли мне на грудь, обвив меня целиком. Я чувствовал, как меня держат — нежно, но крепко, защищая меня от всего мира. Это было объятие, которое ждало меня всю жизнь. Объятие, о котором я не знал, но которое всегда было мне нужно.
Сначала объятие было лёгким, почти неощутимым, словно Бог боялся меня раздавить. А затем оно усилилось — мягко, постепенно, позволяя мне привыкнуть к этой близости. Я чувствовал, как руки — или их отсутствие — сжимаются вокруг меня. Как тепло проникает в каждую клетку моего тела. Как моя душа откликается на этот жест.
Моя голова лежала на чём-то мягком, а существо обнимало меня со спины. Я чувствовал биение его сердца — или того, что было сердцем. Оно было ровным, глубоким, как дыхание океана. Оно было ритмом бытия, пульсом Вселенной. И я был частью этого ритма.
Я плакал. Я плакал и плакал, и слёзы текли по моим щекам, падая на невидимые колени. Я не пытался их сдерживать. Я не пытался казаться сильным. Я просто позволял себе быть слабым. Позволял себе быть утешенным.
И в этих объятиях я впервые почувствовал, что меня принимают. Не за мои достижения. Не за то, кем я стал. А просто за то, что я существую. За то, что я — это я.
Я чувствовал, как мир дышит вместе со мной. Как каждое его движение соответствует моему. Как его тепло становится моим теплом, его покой — моим покоем. Я исчезал в нём и в то же время становился собой настоящим.
В этот момент я ощутил сам мир. Его утешение, его заботу, его привязанность. Это были не слова — это были чувства. Чувства, которые были больше, чем я мог понять, но которые я мог принять. Я чувствовал, что меня принимают. Что меня любят. Не за мою силу, а за мою слабость. Не за мои победы, а за мои падения. Не за то, что я сделал, а за то, кем я являюсь.
Я понял, что меня любят. И я позволил себе раствориться в этом прекрасном чувстве. Я позволил себе быть маленьким. Я позволил себе быть слабым. Я позволил себе быть просто Субару — Я больше не прятался за маской героя, избранного, которому уготована великая цель. Я перестал убегать от себя, перестал пытаться казаться чем-то большим, чтобы скрыть свою ничтожность. Моё нутро обнажилось и теперь я был просто человеком, который был уставшим и которого утешали.
Я чувствовал, как моя душа переполняется этим теплом, как она наполняется до краёв, как она начинает светиться изнутри. И в этом свете я видел все свои смерти — но теперь они не были страшными. Они были частью пути. Частью того, что привело меня сюда. И они больше не имели власти надо мной.
Объятия сжимали меня сильнее, и я чувствовал, как моё тело поднимается, взмывает в воздух. Я парил в этом тепле, в этой любви, чувствуя себя в безопасности. Впервые за долгое время я чувствовал себя в безопасности. Впервые за долгое время я не боялся.
И как только я отпустил все свои страхи, все свои сомнения, всю свою боль — моё сознание унесло куда-то вдаль. Я падал. Я взлетал. Я растворялся. Я становился частью этого тепла.
Я заснул на коленях Бога, в его объятьях. И впервые за долгое время мой сон был мирным.
–––
Я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.
— Бару, просыпайся! — звонкий голос Лиф раздался прямо у моего уха.
Я открыл глаза и увидел её сияющее лицо. Она сидела на моей груди и улыбалась.
— Который час? — спросил я, зевая.
— Утро! — сказала она, как будто это отвечало на все вопросы. — Солнце уже встало, лес проснулся, и мы должны идти!
Я сел, потянулся и почувствовал, что моё тело отдохнуло — впервые за долгое время.
Внезапно где-то глубоко в груди я ощутил следы тепла, источник которого не понимал. Я не знал, откуда оно взялось, потому списал его на приятный сон, который уже забыл. В сердце вспыхнула лёгкая тоска, когда даже остатки этого тепла пропали. Было бы приятно хотя бы время от времени испытывать подобное.
Я вздохнул, сбрасывая с себя наваждение.
Как следует потянувшись и зевнув, я встал и слегка сонный вышел из комнаты, пока Лиф ждала на диване, давая мне время, чтобы попрощаться со всеми.
Я нашёл Дороти в её комнате. Она сидела у окна и смотрела на лес.
— Ты уходишь, — сказала она, не оборачиваясь. Это был не вопрос.
— Да, — ответил я. — Нам нужно добраться до канализации. Спасибо за всё.
Она повернулась и посмотрела на меня. Её взгляд был мягким, но я заметил в нём ту же грусть, что и в прошлый раз.
— Возьми это, — сказала она, указав мне свёрток, лежащий на ее кресле.
Я развернул его. Внутри оказались изношенные металлические доспехи — старые, потёртые, местами покрытые ржавчиной, но всё ещё крепкие. На груди виднелись глубокие царапины — следы от когтей, а на левом наплечнике темнело пятно, похожее на засохшую кровь. Эти доспехи явно видели битвы. Много битв
— Это не лучшая защита, — сказала она, — но она лучше, чем ничего. На своём пути ты встретишь множество монстров. Эта броня не спасёт тебя от магии, но может остановить несколько ударов.
Я взял доспехи, чувствуя их вес. Они были тяжёлыми и холодными.
Как только я убрал их в свой инвентарь, снова послышался знакомый женский голос.
Вы получили «Доспех безымянного рыцаря»
Доспех безымянного рыцаря:
———
Тяжёлые стальные доспехи, покрытые ржавчиной и следами бесчисленных битв. Металл помнит боль, а кожа — предательство.
— Доспехи, некогда принадлежавшие рыцарю, имя которого не сохранилось в истории. В этих доспехах осталась лишь его воля, молчаливая клятва защищать любого, до кого дотянется его взор. Он сдержал клятву — и умер, стоя на коленях, лицом к врагу, спиной к тем, кого защищал. Туман забрал его душу, но не забрал его доспехи. Теперь они ждут нового хозяина. Новую клятву.
«Он не просил нас помнить его имя. Он просил только, чтобы мы не забывали — кто-то когда-то сражался за то, во что верил.»
———
— …Спасибо, — сказал я.
Я прочитал описание и теперь чувствовал невыносимую тяжесть, исходящую от этой груды металла, не просто физическую, а вес обещаний и клятвы, заключённой в них.
Я не мог передать словами, как был тронут.
«Безымянный рыцарь…» — с трепетом произнёс я в голове его титул, даже не имя, потому что никто не запомнил его.
— Я не знаю, как благодарить тебя, — сказал я Дороти, чувствуя, что получил от неё нечто большее, чем просто доспехи.
— Не благодари, — ответила она. — Просто выживи. И возвращайся когда-нибудь. Здесь всегда есть место для тебя.
Вот и всё, что она сказала. Просто выживи и вернись. Ничего не больше.
За то немногое время, что мы знакомы, я увидел в этой женщине скорбь, боль по своим товарищам. Она старалась не показывать это, скрывая её за маской безразличия. Но в то же время я чувствовал в ней заботу, несмотря на все трудности, через которые ей пришлось пройти. Она приютила Гензель и Гретель просто потому что могла это сделать, без вопросов, как будто так надо. Она помогла нам с Лиф и предложила нам остаться на ночь. Она сделала всё это ничего не прося взамен.
Дороти потеряла всё, но она продолжает заботится о незнакомых людях.
В этом заключалась огромная сила, и я испытывал благоговение перед ней.
Я кивнул ей. Затем повернулся и уже хотел оставить её, как вдруг она сказала напоследок:
— Субару.
Я обернулся.
— Если встретишь моих учеников, — сказала она, и голос её дрогнул, — пожалуйста, убей их.
Я застыл, поражённый её словами.
— Дороти…
— Они уже не те, кем были раньше, — сказала она, и в её голосе была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Туман забрал их души. Они превратились в чудовищ. Я не хочу, чтобы они страдали. Я не хочу, чтобы кто-то ещё страдал от них. Поэтому, пожалуйста… покончи с ними. Это всё, о чём я тебя прошу.
В её голосе была редкая уязвимость, но одновременно с этим я чувствовал сталь, непреклонность, с которой она произнесла свою просьбу, несмотря на боль, которую, должно быть, причиняли эти слова. И от этого я зауважал её ещё больше.
— Хорошо, — после некоторого молчания сказал я. — Я сделаю это. Я обещаю.
С этими словами я оставил её одну со своими мыслями.
Когда я спустился вниз, Гензель и Гретель стояли у двери. Гензель смотрел на меня с тревогой, а Гретель пыталась сохранить непроницаемое лицо.
— Ты правда уходишь? — спросил Гензель.
— Правда, — сказал я.
— Вернёшься? — спросил он.
Я посмотрел на него, на его огромные глаза, в которых была надежда.
— Постараюсь, — ответил я.
Он подбежал ко мне и обнял мои ноги.
— Мы будем ждать тебя, Братец Субару! — сказал он, и голос его был полон веры. — Ты обязательно вернёшься!
Я посмотрел на Гретель. Она стояла неподвижно, но я видел, как её руки дрожат.
— Ты ведь вернёшься, да? — спросила она тихо, почти шёпотом.
— Я сделаю всё, что могу, — ответил я.
Она подошла ближе и, немного поколебавшись, коснулась моей руки.
— Будь осторожен, — сказала она. — Пожалуйста.
Я улыбнулся им обоим.
— Я буду, — сказал я. — Обещаю.
Я вышел из дома и остановился на пороге. Лиф догнала меня и уселась на моё плечо.
— Готова? — спросил я.
— Всегда~ — ответила она, и голос её был тёплым.
Я посмотрел на дом в последний раз. Увидел силуэты детей в окне. Почувствовал тепло внутри — то, что я так долго не чувствовал.
— Вперёд, — сказал я.
Мы вышли с веранды дома, и начали обходить его со стороны, направляясь к тому месту, где должна быть наша следующая цель.
Канализация.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!