Глава 4 Вечерние огни

Когда звезда опускалась за горизонт, лагуна зажигалась по-другому. Мириады светящихся организмов в толще воды начинали свою медленную, гипнотическую пляску. Водоросли мерцали изумрудом, планктон рассыпался серебряной пылью, а медузы проплывали мимо, оставляя за собой фосфорические шлейфы, будто кто-то невидимый водил кистью по воде. Ночные птицы перекликались в ветвях мангров, их голоса звучали как капли, падающие в крупные листья папоротника. Рыбы выпрыгивали из воды, и на миг их чешуя вспыхивала отражённым светом тысячи звёзд — прежде чем погрузиться в прохладную воду. Тоновари сидел на краю дальней платформы — той самой, что уходила в густые корни мангров, куда свет центральных огней почти не пробивался. Отсюда он видел всё: и весёлое скопление молодежи под большими навесами, и тёмные протоки между деревьями, где вода была спокойной и чёрной, как обсидиан, и далёкий восточный риф, сейчас пустой и безмолвный. Он смотрел, как светящиеся круги расходятся там, где касалась воды мелкая рыба. За спиной, в главной лагуне, кипела жизнь. Кто-то затянул древнюю песню охотников, кто-то хохотал так заразительно, что смех подхватывали другие. Его окликали — не раз, не два. Тоновари не оборачивался. Он сжимал пальцами край платформы, чувствуя, как шершавое плетение врезается в кожу, и думал о том, чего не мог понять. Он устал. Не от охоты, когда мышцы ноют от нагрузки. Не от тренировок, когда вода послушно расступается перед каждым движением. Он устал от этого странного состояния — когда ты здесь, но тебя как будто нет. Когда все вокруг живут своей яркой, громкой жизнью, а ты застрял в тихой заводи собственных мыслей. С того утра, когда он спросил Ронал про браслет, прошло несколько дней. Ничего не изменилось. Она по-прежнему кивала — коротко, вежливо — и скользила дальше, не замедляясь. Но внутри Тоновари всё сдвинулось. Будто подводное течение, о котором он не знал, вдруг подхватило его и понесло. Он не понимал куда. Знал только, что сопротивляться бесполезно. — Тоновари! Голос донёсся со стороны центральной части лагуны, и он вздохнул. Узнал бы этот голос из тысячи. Тария. Она плыла к нему, рассекая воду длинными, плавными гребками. Её хвост работал мягко и мощно, почти не поднимая брызг. В свете водорослей её кожа отливала перламутром, а волосы, свободно струящиеся за спиной, казались куском ночного неба, упавшим в воду. Она выбралась на платформу одним лёгким движением, отряхнулась — и сотни светящихся капель разлетелись вокруг, на миг превратив её в живой фейерверк. — Ты чего здесь прячешься? — спросила она, подходя ближе. — Тебя все ищут. Аонум говорит, ты сегодня сам не свой. — Я просто отдыхаю, — Тоновари не повернул головы. — Отдыхаешь? — она хмыкнула и села рядом. Влажные циновки скрипнули под её весом. Она села близко. Очень близко. На расстоянии, которое между обычными друзьями было бы неуважением. Но Тария всегда позволяла себе больше, чем другие. — От чего? От своей ледяной невесты, которая на тебя даже не смотрит? Он почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от злости — от усталости. — Она не ледяная. Ты её не знаешь. — А ты знаешь? — Тария подалась вперёд, опираясь на руки. Её хвост лениво шевелился на циновках. — Ты с ней даже не разговаривал толком. Видел пару раз на рассвете — и всё. Что у вас общего, Тоновари? Кроме бусин на верёвочке? Он не знал. Он вообще ничего о ней не знал, кроме того, что она сидит на камне по утрам и не носит браслет. Кроме того, что её мать — тсахик. Кроме того, что она красива, как холодная вода в глубине. — Вот видишь, а со мной ты всё знаешь. Мы выросли вместе. Я помню, как ты учился нырять в глубокие рифы и боялся акульих теней. Я помню, как ты впервые убил тетрапитера и несколько дней потом ходил с таким лицом, будто победил самого Великого Левиафана. — Зачем ты пришла? — спросил он устало. — Затем, что мне интересно, — кончик хвоста чуть подрагивал — единственный признак того, что она волнуется, хотя старается выглядеть невозмутимой. — Интересно, как ты собираешься жить с женщиной, которой на тебя плевать. Интересно, что твои родители скажут, когда поймут, что обменяли тебя на пустоту. Интересно, когда ты сам это поймёшь. — С чего ты взяла, что ей плевать? Тария рассмеялась. Коротко. Колко. — А ты посмотри на неё, — она махнула рукой в сторону восточных рифов. — Она даже браслет не носит, Тоновари. Ты заметил? Символ связи, обещание, а она бросила их в какой-нибудь сундук и забыла. Это не просто неуважение. Это публичное заявление. Она не хочет быть с тобой. Её заставили. Как и тебя. Тоновари молчал. Потому что она попала в точку. И это было больнее всего. — Но знаешь, что самое смешное? — Тария повернулась к нему всем телом, и теперь они сидели лицом к лицу. — Ты мог бы быть с той, кто тебя действительно хочет. Кто не прячет браслет в сундук. Кто не сидит на камне, как изваяние. Рядом с тобой есть та, кто не ждёт, когда хоть что-то почувствует, чтобы начать жить. — Ты о ком? — спросил он, хотя знал ответ. — Обо мне, глупый, — сказала она просто. Без кокетства. Без игры. Просто — факт. — Ты что, думал, я просто так здесь сижу? Думал, мне нравится смотреть, как ты страдаешь по той, кто даже не замечает твоих страданий? Тоновари посмотрел на неё. По-настоящему — впервые за этот разговор. Она была красивой. Он всегда это знал. Но сейчас, в этом свете, с этим выражением лица — смесью гордости и боли, — она была красивой особенно. Опасной красотой. Красотой дочери старейшины, привыкшей получать то, что хочет. — Тария, я помолвлен. — Помолвлен, не женат, — отрезала она. В её голосе зазвенел металл. — Тсахейлу ещё не было. Всякое может случиться. Вода умеет менять русла. Ты просто забыл, как это бывает. Тоновари смотрел на неё и вдруг понял: она права. Он не замечал. Всех их не замечал. Они были просто фоном, просто частью его лёгкой, привычной жизни. А теперь... Теперь он замечал. И от этого становилось только хуже. — Вот видишь, — она удовлетворённо кивнула и положила руку ему на бедро. Ладонь была горячей, уверенной. Это было не робкое прикосновение влюблённой девушки. Это был жест собственницы. Тоновари медленно, очень медленно, снял её руку со своей ноги. Спокойно. Твёрдо. — Уйди, Тария. Она замерла. В глазах мелькнуло что-то — обида? злость? — но она быстро встала. Поправила повязку — медленно, с достоинством, как и подобает дочери старейшины. Девушка скользнула в воду — бесшумно, плавно, как акула. Светящийся след от её хвоста медленно расплывался на тёмной глади, но она уже ушла глубоко, туда, где её не могли достать ни слова, ни взгляды. Тоновари смотрел, как светящиеся круги расходятся там, где она нырнула, и чувствовал, как колотится сердце. Это было всего лишь прикосновение. Раньше он даже не заметил бы. Раньше он, может, и сам бы ответил — улыбкой, шуткой, лёгким касанием, — потому что вода не терпит пустоты, а молодость не знает границ. А теперь... теперь это было как предательство. Будто он сделал что-то неправильное. Будто изменил. Той, которая даже не смотрит в его сторону. Вопрос повис в прохладном воздухе, не находя ответа, и Тоновари вдруг почувствовал себя глупо — глупо и по-детски растерянно, как в тот раз, когда он впервые нырнул слишком глубоко и на миг забыл, где верх, а где низ. Раньше всё было просто: охота, тренировки, смех, лёгкие флирты, которые ничего не значили. А теперь каждое движение, каждый взгляд обретал вес, как будто кто-то невидимый наливал свинец в его кости. Он просидел так ещё долго. Издалека доносились голоса — пели, смеялись, звали друг друга. Где-то в центральной лагуне кто-то ударил в ритмический барабан, и звук пошёл по воде широкими кругами, как камень, брошенный в спокойную гладь. Кто-то проплывал мимо и махал ему, но он только кивал, не вставая. Кто-то крикнул: «Тоновари, иди к нам, тут такое веселье!» Он отмахнулся — вяло, даже не повернув головы, и голос стих, растворился в общем шуме, как капля в океане. А потом случилось то, чего он ждал и боялся одновременно. С другой стороны лагуны, со стороны восточных рифов, показался силуэт. В серебристо-зелёном свечении водорослей он казался призраком. Маленькая фигурка плыла медленно, ровно, не торопясь. Каждое движение было выверенным, экономным, как у той, кто привык к одиночеству и не ищет в нём врага. Ронал возвращалась с вечернего наблюдения. Тоновари замер. Сердце ухнуло куда-то в живот — тяжёлое, горячее, как расплавленный камень. Она плыла вдоль мангров, и в свете водорослей он видел её всю — прямую спину, ровные гребки, спокойное лицо. Волосы струились за ней тёмным шлейфом, и в этом движении было что-то от самой лагуны — текучее, древнее, неподвластное времени. Она не смотрела в сторону центральных огней. Не смотрела на смеющихся людей, на танцующие тени, на него. Она просто плыла мимо. Будто весь этот шум, весь этот праздник существовал в другом измерении, до которого ей не было дела. И вдруг — остановилась. Тоновари перестал дышать. Воздух стал густым, как смола, и не хотел входить в лёгкие. Ронал замерла в воде, глядя прямо на него. С такого расстояния было не разобрать выражение лица — только смутные очертания, только поворот головы, — но он чувствовал этот взгляд. Тяжёлый, ровный, непроницаемый. Он ударил в него, как волна о скалу, — и отступил, оставив после себя странное, щемящее ощущение. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Целую вечность. В этой тишине, нарушаемой только далёкими голосами и плеском воды о корни, было что-то первобытное — будто они встретились не на платформе и не в лагуне, а на границе двух миров. А потом она отвернулась и поплыла дальше. Не ускорилась, не замедлилась. Просто продолжила свой путь, будто ничего не случилось. Будто он был пустым местом. Будто его существование не стоило даже лишнего взгляда. Тоновари выдохнул — так шумно, что сам испугался этого звука. И вдруг ему стало обидно. За то, что она даже не спросила, что он здесь делает. За то, что ей всё равно. За то, что она проплыла мимо, как мимо камня, как мимо старого мангра, который видел столько рассветов, что перестал считать. А если бы она увидела? — подумал он. — Если бы она приплыла на минуту раньше и увидела руку Тарии на моём бедре? Что бы она сделала? Отвернулась бы так же? Или... нет? Он представил: её лицо, её глаза, в которых вдруг вспыхнуло бы что-то живое — не спокойствие, не отстранённость, а настоящая, неподдельная эмоция. Ревность. Боль. Гнев. Всё, что угодно, лишь бы не это равнодушие. Он вернулся к центральным платформам, когда веселье было в самом разгаре. Огни костров плясали на воде, превращая лагуну в живой, дышащий организм, полный света и движения. Его встретили криками, кто-то сунул в руки плетёный браслет — опять браслет, ещё один, пятый за последний лунный цикл, — кто-то позвал плавать наперегонки, кто-то просто подошёл и встал рядом, слишком близко, дыша в плечо. От их тел пахло солнцем, рыбой и чем-то сладким — цветочными маслами, которыми девушки смазывали кожу перед праздником. Он смотрел на них и видел вдруг то, чего не замечал раньше. Вот Мина смотрит на него и поправляет украшения — поправляет их снова и снова, хотя они и так идеальны. Вот её подруга улыбается и касается его руки, «случайно», и в этом прикосновении — коротком, как вздох, — сквозит что-то большее, чем дружеское участие. Вот ещё одна подплывает и просит помочь с илу — илу здоров, он дышит ровно и глубоко, она просто ищет повод, просто хочет, чтобы он обратил на неё внимание. Раньше это было нормально. Раньше он просто плыл по течению, улыбался, кивал, принимал подарки и забывал о них через минуту. Это было легко, как скольжение по гладкой воде в тихий день. А теперь ему казалось, что все они смотрят на него и ждут. Ждут, когда он сорвётся. Когда он выберет кого-то из них. Когда он докажет, что помолвка ничего не значит. Их взгляды были повсюду — в каждом смехе, в каждом случайном прикосновении, в каждой улыбке, которая длилась на секунду дольше, чем нужно. И самое страшное: он не знал, значит ли она что-нибудь — эта помолвка. Он смотрел на свой браслет. Три бусины, три маленьких огонька в темноте, тускло мерцали в свете водорослей. Три обещания, которые он никому не давал — и которые связали его крепче любой верёвки. А потом он снова посмотрел туда, где в темноте скрылась Ронал. Интересно, может она надела браслет? — подумал он вдруг. Мысль была глупой, мальчишеской, недостойной будущего вождя, но она пришла и засела в голове, как заноза, которую не вытащить. Он поймал себя на том, что ему хочется поплыть за ней и проверить. Просто подойти к её маруи, заглянуть внутрь, увидеть — есть бусины на запястье или нет? Висят ли они там, где должны, или лежат в сундуке, забытые и никому не нужные? Он усмехнулся своим мыслям — горько, с досадой, и усмешка вышла кривой, невесёлой. А потом увидел её снова. Ронал стояла вдалеке, на платформе у своего маруи. В дальнем свете океана её силуэт казался вырезанным из темноты — тонкий, прямой, невозмутимый. Она стояла и смотрела на лагуну. На огни. На веселье. На него. Тоновари замер. Время остановилось. Кажется, даже вода перестала плескаться о корни деревьев. Она смотрела прямо на него. Не отводила взгляд. И в этом взгляде, наконец, было что-то живое — не холод, не пустота, а странное, трудночитаемое выражение, которое он не мог расшифровать, но всем телом чувствовал. Сердце заколотилось где-то в горле — глухо, часто, как рыба, бьющаяся в сетях. Он сделал шаг вперёд, сам не зная зачем. Потом ещё один. И вдруг она повернулась и исчезла внутри. Полог маруи качнулся и замер. Тоновари стоял, глядя на пустую платформу, и чувствовал, как внутри что-то сжимается и разжимается, как медуза в тёплой воде. Грудь ходила ходуном, пальцы дрожали, и он не мог понять — от холода или от чего-то другого, чему пока не знал названия. Она смотрела, — подумал он. — Она видела. Видела, как они липнут к нему? Видела, как он сидел один в темноте? Видела руку Тарии на его ноге? Или всё это было игрой его разгорячённого воображения? Или просто смотрела, как смотрят на воду, на рыб, на облака? Без интереса, без мысли, просто потому что глаза открыты? Потому что будущая тсахик привыкла наблюдать за миром, не вмешиваясь в него? Он не знал. И это незнание сводило с ума — медленно, верно, как прилив, который поднимается незаметно, но в конце концов заливает всё вокруг. Ночью, лёжа в своём маруи, он слушал дыхание спящих родных и смотрел в потолок. Сквозь щели в стенах пробивался слабый свет водорослей — призрачный, зелёный, похожий на сон наяву. Браслет на запястье чуть давил — впервые за всё время он это заметил. Словно три маленьких камня набрали вес, словно каждое обещание стало тяжелее, чем было раньше. Зачем я вообще переживаю? — думал он. — Она же не переживает. Ей всё равно. Она даже браслет не носит. Но где-то глубоко, в самой тихой заводи души, шевелилось сомнение. Оно было похоже на рыбью тень на дне — смутное, скользкое, неуловимое, но точно существующее. А если не всё равно? Если она просто не умеет показывать? Он вспомнил, как она смотрела на него с той платформы. Вспомнил, как замерла в воде, увидев его. Вспомнил, как долго длился тот взгляд — несколько секунд, которые растянулись в бесконечность. И вдруг понял: ему плевать, что они к нему липнут. Плевать на Тарию, на браслеты, на всё. На всех этих девушек с их случайными прикосновениями и настойчивыми улыбками. Ему важно только одно: что она думает. Что она чувствует. Смотрит ли она на него так же, как он на неё — не понимая, зачем, но не в силах отвести взгляд. Есть ли у неё внутри то же странное, щемящее чувство, которое не даёт ему спать по ночам? А если нет... если ей правда всё равно... если она действительно та холодная, далёкая тсахик, какой её считают другие... Что тогда? Тоновари закрыл глаза и попытался уснуть. Вода за стеной шептала о чём-то своём — древнем, бесконечном, равнодушном к людским тревогам.