Глава 5 Меж деревьев

В этой части острова всегда было тихо. Мангровые деревья росли прямо из воды, переплетаясь корнями в такие густые заросли, что свет здезды просачивался сквозь листву редкими золотыми пятнами, падая на тёмную почву короткими, колеблющимися лучами. Воздух здесь был плотным и влажным, пропитанным запахом гниющей листвы и терпким, лекарственным дыханием торфа и древней коры — тем особым, живым духом, который Нацира называла «дыханием леса». Ронал любила это место. Здесь никто не мешал. Здесь можно было собирать то, что нужно, и не думать ни о чём другом. Она двигалась вдоль корней, бесшумно ступая по скользким, обросшим мхом выступам. Её пальцы — быстрые, уверенные, знающие каждое движение, как ритуальный танец, — осторожно срывали молодые побеги и складывали их в плетёную корзину, висящую на локте. Мать научила её различать сотни видов растений, их запахи, их свойства, их голоса. Каждый лист что-то говорил тому, кто умеет слушать. Ронал умела. Тело само держало ту прямую, строгую линию, которую мать вбивала в неё годами — спина напряжена, плечи расправлены, даже хвост, обычно выдающий у других любые эмоции, замер в полной неподвижности. Тсахик не горбится. Тсахик не расслабляется. Тсахик всегда готова. Эти правила стали её кожей — второй, поверх той, что подарена Эйвой. Где-то далеко, в центральной лагуне, кричали подростки. Их голоса долетали сюда чужими, размытыми обрывками, как крики птиц, которых не видно за тучами. Ронал не оборачивалась. Та жизнь была не для неё. Она протянула руку к очередному побегу — и замерла. Тишина изменилась. Не лопнула, не треснула — но стала другой. Более плотной, более внимательной, будто сам лес замер, вглядываясь во что-то, что нарушило его покой. Ронал не слышала шагов, густая листва папоротников и толстый слой влажного мха заглушали любые звуки, но чувствовала спиной чужое присутствие. Тот самый холодок между лопатками, кто-то смотрел. Она опустила корзину на землю — бесшумно, как опускают на воду лодку, чтобы не спугнуть рыб. Тело её разгибалось позвонок за позвонком, медленно и плавно, без той резкой торопливости, что выдаёт страх или неуверенность. И только когда спина вновь обрела свою привычную, идеально прямую линию, она повернулась. Без лишних движений, без плеска в душе — просто развернулась к тому, что нарушило её тишину, как поворачиваются лицом к ветру, чтобы понять, откуда приходит буря. На тропе, в десятке шагов, стояли трое. Они появились здесь не случайно — это чувствовалось по тому, как плотно они заняли пространство, как перекрыли единственный путь к отступлению. Две впереди, одна чуть сзади — привычный, отточенный порядок, как у охотниц, загоняющих добычу в ловушку. Тария, дочь старейшины, возвышалась в центре — её плечи были расправлены, подбородок вздёрнут, вся поза дышала уверенностью той, кто привык брать, не спрашивая. Рядом, чуть пригнувшись, перетекала с ноги на ногу Мина — вечная тень, готовая повторить любой жест, подхватить любой смех, лишь бы быть причастной. И чуть поодаль, почти сливаясь со стволом мангра, замерла Ниналь — тихая, неприметная, с руками, сжатыми в замок у живота, будто она хотела стать меньше, чем была, раствориться в воздухе, но не смела уйти. — Смотрите-ка, — голос Тарии вплыл в тишину, как масло в воду — чужой, слишком яркий, нарушающий естественный порядок вещей. — Кого мы тут нашли. Наша новоиспечённая невеста собственной персоной. Мина хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Ниналь опустила глаза. Ронал смотрела на них ровно, без любопытства. Потом отвернулась и продолжила собирать побеги. — Эй, я с тобой разговариваю! Тария подошла ближе, почти вплотную. От неё пахло сладкими водорослями — теми, которыми девушки натирали кожу, чтобы привлекать парней. Запах был слишком сильным, слишком навязчивым, как крик на тихом совете. Ронал невольно поморщилась. — Чего молчишь? Язык проглотила? Или тсахик с простыми смертными не разговаривает? Ронал не подняла головы. Пальцы её продолжали своё дело: срывали, перебирали, укладывали, без единой запинки, без намёка на то, что происходящее вокруг хоть как-то касается её мира. Даже плечи её оставались прямыми, как стволы мангров, которые не гнутся под ветром. Но голос, когда он прозвучал, был негромким — не то чтобы тихим, а скорее приглушённым, как звук шагов по мокрому песку. — Я занята. Отойди. — Ой, занята она! — Тария обернулась к подругам, ища поддержки. Мина снова захихикала. — Корешки собирает? Пытаешься быть полезной, раз уж лицом не вышла? — Тария, — тихо сказала Ниналь из-за спины. — Может, не надо? — Тихо, — отмахнулась Тария, не оборачиваясь. Ронал молчала. Пальцы продолжали работать, срывая побег за побегом. Внутри было пусто и ровно, как вода в безветренный день. Мать учила: на оскорбления не отвечают. Оскорбления — это ветер. Ветер дует, но камень стоит. Тарию это бесило. Она обошла Ронал кругом, разглядывая её, как диковинную рыбу, выброшенную на берег. — Ты хоть понимаешь, что тебе выпало? Тоновари — лучший среди нас. Самый сильный, самый красивый, самый... — она запнулась, подбирая слово, — самый живой. Ему нужна та, кто будет сиять рядом. А ты... ты как мёртвый коралл. Ни улыбки, ни тепла. Как ты собираешься быть ему женой? Ронал выпрямилась. Медленно, как поднимается волна перед тем, как рухнуть на риф. Посмотрела Тарии прямо в глаза. Спокойно, тяжело, без вызова. — Это решать не тебе. Главы клана решили. Духи решили. Твоё мнение никого не интересует. Тария вспыхнула. Краска залила щёки — яркая, неровная, злая, будто под кожу залили кипяток. Мина ахнула. Ниналь закусила губу. — Ах ты... Она шагнула вперёд и пнула корзину. Плетёнка отлетела в сторону, ударилась о камень и перевернулась. Собранные листья и корешки рассыпались по земле, по воде, по грязи — всё, что Ронал собирала полдня, пропало за одно мгновение. Мина засмеялась — звонко, довольно. Тария стояла, уперев руки в бока, и смотрела, как листья падают в воду. — Ой, какая незадача, — пропела она. — Придётся тебе всё сначала собирать. А может, и не надо? Может, и без твоих корешков обойдутся? Всё равно от тебя никакого толку. — Тария, хватит! — голос Ниналь прозвучал неожиданно громко, как треск сухой ветки в ночной тишине. — Она же дочь тсахик! Если Нацира узнает... — Нацира не узнает, — отрезала Тария, не оборачиваясь. — А если и узнает — что она сделает? Скажет духам, что я плохая? Плевать! Она снова шагнула к Ронал. Теперь они стояли лицом к лицу, и расстояние было таким маленьким, что Ронал чувствовала её дыхание — горячее, сбившееся, злое, пахнущее перебродившими фруктами. — Пусть знает, — выдохнула Тария. — Пусть все знают. Не все рады этому союзу. Ты ему не пара. Ты никому не пара. Ты пустое место. Ронал смотрела на неё. Не отводила взгляд, не отступала. Внутри было всё так же ровно, но где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось что-то. Не страх. Не обида. Что-то другое, чему она не знала названия. Тария замахнулась. Рука взлетела вверх, ладонь раскрылась, готовая опуститься на щёку. Ронал не дёрнулась. Не закрылась. Просто смотрела. — Бей, — сказала она тихо. — Если тебе станет легче. Тария замерла. Рука зависла в воздухе. — Что? — Бей, — повторила Ронал. — Ты же этого хочешь. Ударить, унизить, сделать больно. Так делай. Я не остановлю. Глаза Тарии заметались. Она не ожидала этого. Совсем. Она ждала страха, ждала слёз, ждала хотя бы попытки закрыться, а тут стояла эта девчёнка с пустыми глазами и говорила: бей. Спокойно. Как будто речь шла о погоде. — Тария... — Мина за спиной шевельнулась. — Может, правда хватит? — Заткнись! — рявкнула Тария, но в голосе уже не было прежней уверенности. Она снова занесла руку. И в этот момент, краем глаза, Ронал заметила движение. Кто-то мелькнул между манграми и исчез. Она не поняла, кто, но что-то в этом движении было знакомым — широкие плечи, хвост, разрезающий воздух. — Сейчас ты у меня получишь... Рука пошла вниз. И не долетела. Пальцы сомкнулись на её запястье, как капкан. Жёстко, до боли, так, что кости хрустнули. Тария вскрикнула, дёрнулась, но он держал крепко. — Ты что делаешь? — голос Тоновари был странный: низкий, чужой, без той лёгкой улыбчивости, к которой все привыкли. В нём появилась та глухая, опасная нотка, которая бывает у воды, когда она закипает. Тария обернулась и замерла. Тоновари стоял в шаге от неё — запыхавшийся, с мокрыми волосами, видно, летел через всю лагуну, не разбирая дороги, с твёрдым, незнакомым выражением лица. Рядом, чуть поодаль, тяжело дышала Ниналь — это она привела его, бежала через весь лес, чтобы успеть, и теперь её глаза были расширены от страха и напряжения. — Тоновари! — лицо Тарии изменилось мгновенно. Злость сдуло, как ветром. Глаза распахнулись, стали большими, невинными, голос стал тонким, щебечущим, почти ласковым — как вода, которая пытается притвориться, что никогда не была мутной. — Ты здесь? Как хорошо, что ты пришёл! Мы тут просто... разговаривали. А она, — Тария кивнула на Ронал, — она такая странная, молчит всё время, ну я и подумала, может, ей помочь надо? А она... — Хватит, — оборвал Тоновари. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего от того весёлого парня, который всегда всем улыбался. Холод. Сталь. То, что бывает, когда вода замерзает, превращаясь в лёд, который режет руки. — Я видел, — сказал он. — Всё видел. Тария замерла. Пыталась выдернуть руку — бесполезно. Он держал крепко, как держат сеть, когда знаешь, что в ней крупная рыба. — Тоновари, милый, ты не так понял... Мы просто... — Я тебе не милый. Он отпустил её запястье, резко, будто отбросил что-то грязное, скользкое. Тария пошатнулась, чуть не упала на мокрую землю, хватаясь за Мину, которая уже стояла рядом с подругой. — Ещё раз увижу, — голос его был тихим, но от этого ещё страшнее, как шёпот перед бурей, когда воздух становится плотным и дышать трудно, — ещё раз увижу, что ты или кто-то из ваших подошёл к ней — поговорим по-другому. Тария смотрела на него, и в глазах её мешались злость, обида и что-то похожее на страх — тот липкий, холодный страх, который возникает, когда понимаешь, что зашёл слишком далеко. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Тоновари шагнул вперёд — и она отшатнулась. — Пошли, — бросила она Мине и, не оглядываясь, зашагала прочь. Мина, как тень, скользнула за ней. Ниналь задержалась на мгновение. Посмотрела на Тоновари — коротко, благодарно, потом на Ронал — долгим, виноватым взглядом, и быстро ушла, не сказав ни слова. Тишина упала на мангровый лес, как тяжёлый полог. Тоновари повернулся к Ронал. Она уже стояла на коленях в грязи и собирала рассыпанные листья. Спокойно, деловито, будто ничего не случилось. Будто он не пришёл. Будто не было занесённой руки, готовой ударить. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — не поднимая головы, ответила дочь тсахик. — Ронал. Она замерла. Подняла глаза. — Что? — Она могла тебя ударить. — Не ударила. — А если бы я не пришёл? Она смотрела на него долгим, тёмным взглядом, тем самым взглядом, который она обычно прятала за маской спокойствия. В этом взгляде не было благодарности, только вопрос, который она, кажется, задавала себе впервые в жизни. — Ты пришёл, — сказала она наконец. — Какая разница, что было бы? Тоновари выдохнул. Шумно, как после долгого заплыва, когда лёгкие горят и в голове шумит кровь. Потом опустился на корточки рядом с ней. — Помочь? — Не надо. Я сама. Он не ушёл. Просто сидел рядом и смотрел, как она собирает листья. Пальцы у неё были быстрые, точные, ни одного лишнего движения. Только дело. Только работа. И в этой работе, в этой тишине было что-то успокаивающее, как ритм прибоя. Он протянул руку и поднял корешок, застрявший между корней. — Держи. Она взяла, не глядя. Пальцы на миг коснулись его пальцев и отдёрнулись, будто от раскалённого камня. — Спасибо, — сказала она тихо. Слово прозвучало странно — будто чужое, будто она его первый раз в жизни произносила и не была уверена, правильно ли ставит ударение. В голосе её не было тепла, но не было и обычного льда. Было что-то среднее: усталое, растерянное, почти живое. — Не за что. Тишина повисла между ними, густая, тёплая — не та, которая пугает, а та, в которой можно дышать. Где-то в ветвях запела птица. Капли росы падали с листьев, звонко, но умиротворяюще. Свет звезды пробивался сквозь листву золотыми пятнами, ложился на их руки, на рассыпанные листья, на тёмную воду. — Если она не успокоится, — сказал Тоновари. — Не терпи, сразу говори мне. — Ты не сможешь быть рядом всегда. Он посмотрел на неё. Она собирала листья, не поднимая головы, но щёки её приебрели чуть заметный сиреневатый румянец — может, от лучей, пробивающихся сквозь листву, может, от чего-то другого, что не имело названия. — Смогу, — сказал он. Она замерла. Подняла глаза. — Как? Он пожал плечами. — Не знаю. Просто смогу. Она смотрела на него долго. Очень долго. Так долго, что он успел заметить, как в глубине её зрачков что-то шевельнулось — не тепло, не страх, а что-то иное, чему он не знал имени. Что-то похожее на первое движение воды в глубине, когда прилив ещё не начался, но океан уже знает, что скоро будет. Потом она вернулась к листьям. Но пальцы её дрожали. Совсем чуть-чуть, как дрожит лист, когда мимо проходит ветер, ещё не касаясь, но уже меняя воздух. Тоновари заметил. И улыбнулся. Впервые за весь день, той самой своей улыбкой, открытой и тёплой, которая появлялась у него сама собой, без усилий, как свет звезды на рассвете. — Давай всё же помогу, — сказал он. — Вдвоём быстрее. Она не ответила. Но и не прогнала. И они собирали листья вместе, молча, осторожно, стараясь не касаться друг друга. Но иногда их руки всё равно встречались. И тогда ни один из них не отдёргивал пальцы сразу. На секунду — всего на одну короткую секунду — они замирали, чувствуя тепло чужой кожи, такое простое и такое чужое для них обоих. А потом снова работали. И тишина текла вокруг них, плотная и живая, как вода в лагуне. И ничего особенного не происходило. Только руки, которые иногда касались. Только тела, которые сидели рядом. Только двое, которые дышали одним воздухом и не знали, что с этим делать.