Sovsem-sovsem

      Комната Влада — эпицентр всего творческого андеграунд пространства.       Так думает Петя, скрестив руки на груди. Он с философским спокойствием и легкой долей скепсиса наблюдает, как друг ныряет, очевидно, в какие-то очень потаенные углы своего необъятного шкафа. Вешалки звенят, вещи летят прямо на пол, пополняя и без того внушительные горы разбросанной одежды. Влад, кажется, находится в своей естественной стихии.       — Владик, если ты сейчас достанешь нечто со стразами, кислотным принтом или надписью в духе «босс этой качалки», я развернусь и поеду ботанить, — предупреждает Петя не без иронии в голосе. — Я согласился на танцы, но не подписывался позориться вот прям совсем до конца.       Влад выныривает из шкафа, держа в руках груду темной одежды. Его пушистые кудри растрепались, а в больших по-детски распахнутых карих глазах пляшут те самые лукавые искры, которые обычно не предвещают ничего хорошего.       — Обижаешь, Петруччо, — он самодовольно фыркает, подходя ближе и сгружая добычу прямо в руки опешившему Пете. — Я же не совсем тупой. Твоя мрачная душонка не вынесет такого, у тебя от ярких цветов случится замыкание, поэтому подобрал всё с учетом твоего характера. Давай, переодевайся.       Петя недоверчиво разворачивает вещи. На удивление, Влад действительно не стал навязывать ему какой-то кричащий стиль. В руках его плотный, вываренный до цвета графита хлопок. Петя стягивает через голову свою скучную водолазку, стараясь не обращать внимания на то, как внимательно, почти не моргая, Влад следит за каждым его движением, и натягивает предложенную майку.       Она оказывается безразмерной, с нарочито неровными, необработанными краями и очень глубокими, широкими проймами, которые обнажают рельефные бока и острые ключицы. Следом идут широкие черные карго-штаны со множеством скрытых карманов и затяжек, которые сидят низко на бедрах, совершенно меняя привычный строгий силуэт на нечто расслабленно-хищное. Завершает образ объемная, тяжелая зип-толстовка цвета мокрого асфальта, которую Влад велит не застегивать. Петя подходит к высокому ростовому зеркалу, прислоненному к стене рядом с обувницей. Он ожидал увидеть нелепого переростка, пытающегося казаться подростком, но из зазеркалья на него смотрит кто-то совершенно другой. Свободный крой придает его высокой, худощавой фигуре нужный объем, графитовый цвет идеально подчеркивает тон кожи, а глубокие вырезы майки делают образ пугающе откровенным, но при этом не без той остроты, какая обычно бывает на обложках андеграундного журнала или тех картинок, что бесконечно сохраняют себе девчонки.       — Неплохо, — неохотно признает Петя, поворачиваясь вполоборота. — По крайней мере, я не похож на аниматора на детском празднике.       — Неплохо? Петь, да ты выглядишь как Бог рейва! — Влад в два шага оказывается рядом, вставая за его спиной. — Но не хватает одной детали. Слишком много прилежного сыночка… вот здесь.       Не успевает Петя возмутиться или хотя бы отстраниться, как Влад поднимает руки и теплые пальцы мягко касаются его затылка. Под совершенно невинным предлогом «стилизации» тот медленно стягивает тугую резинку с чужих волос.       Петя забывает дышать. Каждое прикосновение Влада отзывается внутри чем-то особенно волнующим. Влад не останавливается только на резинке: он пропускает темные пряди сквозь свои пальцы, чуть массируя кожу головы и рассыпая длинные волосы по плечам и спине. Кольца прохладным металлом касаются горячей кожи шеи, заставляя Петю судорожно сглотнуть.       — Вот теперь — идеально, — шепчет Влад.       Их взгляды встречаются в зеркале. Влад стоит непозволительно близко, почти прижимаясь грудью к спине, и в его оленьих глазах сейчас нет ни капли привычной дурашливости — только что-то, похожее на завороженное восхищение. Петя смотрит на себя гораздо внимательнее, чем обычно. Растрепанные волосы падают на лицо, делая острые скулы еще выразительнее, а радужка кажется ярче.       Влад был прав. Снова.       Так Петя выглядит гораздо интереснее и свободнее.       И, главное, — ему до дрожи в кончиках пальцев нравится, как Влад на него смотрит.       — Если я запутаюсь в собственных волосах и этих штанинах, и сломаю шею на танцполе, то Дайнеко достанет тебя из-под земли и проклянет до седьмого колена, — Петя пытается разрядить наэлектризованную атмосферу привычной колкостью.       Губы Влада расплываются в кошачьей ухмылке, и он отступает на шаг, разрывая этот сводящий с ума контакт.       — Не переживай, Петруччо, я тебя поймаю, — подмигивает он, подхватывая с кресла ключи от машины. — Погнали. Студия стынет, а нам еще нужно записать видос, который, быть может, я даже и не оставляю тухнуть в черновиках.       Через десять минут они уже сидят в салоне. Дождь за окном прекращается, оставляя на стеклах блестящие капли, сквозь которые преломляется свет уличных фонарей Петроградской стороны. Влад ведёт машину уверенно, держа руль одной рукой. Пальцы другой же отстукивают на панели управления ритм играющей музыки.       Он абсолютно бессовестно и бесяче отчего-то доволен собой — улыбка не сходит с его лица.       — Скажи честно, Влад, — Петя поворачивает голову, глядя на идеальный профиль друга. — Ты просто используешь меня для поднятия охватов? Решил сыграть на контрастах?       Влад коротко смеётся, бросив на Петю едва уловимый взгляд.       — Раскусил, зверь. Мои фанатки будут плакать, когда увидят, что флегматичный сноб по имени Пётр Гуменник умеет двигаться под хип-хоп, — Влад нажимает на педаль газа, обгоняя медлительный троллейбус. — Но вообще-то, Петь, я просто хочу показать тебе, что иногда вылезать из своей скорлупы — это круто. Ты же сейчас сам от себя кайфуешь, признайся?       Петя отворачивается к окну, скрывая за волосами дрогнувшие губы.       — Не дождешься, Владик, — тихо отвечает Петя, хотя оба прекрасно знают: Влад снова оказался прав, прочитав его сложный код с первой же попытки.       Студия танцев встречает их гулким эхом пустых коридоров и запахом свежего ремонта. В небольшой, залитой неоновым светом раздевалке тесновато, и Петя, привыкший к просторным помещениям ледовых дворцов, прислоняется спиной к прохладным металлическим шкафчикам, будто стараясь занимать как можно меньше места.       Он стягивает с себя куртку, небрежно бросая её на скамейку, и переводит взгляд на Влада. Тот, ничуть не стесняясь, уже стягивает через голову свое огромное худи.       Петя судорожно сглатывает, чувствуя, как во рту внезапно пересыхает. Он понимает, что смотреть вот так — откровенно, жадно, впитывая каждую деталь — это нарушение всех мыслимых правил их дружбы, но отвести глаза от крепкой, идеально вылепленной тысячами тренировок спины Влада физически невозможно. Под чуть загорелой кожей перекатываются тугие узлы мышц, а лопатки двигаются с завораживающей грацией, когда Влад тянется к футболке.       — Петь, если ты продолжишь прожигать дыру в моей спине своим лазерным зрением, мне придется просить у Машки скидку на аренду за моральный ущерб, — бросает Влад из-за плеча, и в его голосе явственно звучит лукавое поддразнивание, доводящее Петю до спазмов внизу живота.       Петя мгновенно отмирает, ощущая, как кончики ушей предательски теплеют.       — Я просто пытаюсь понять, Дикиджи, как с такой анатомией ты умудряешься скручивать четыре оборота, а не застревать в воздухе из-за нарушения законов аэродинамики, — невозмутимо парирует, поспешно отворачиваясь, чтобы переобуть обувь. — Твоя крутка — это буквально обесценивание всех трудов по биомеханике.       — Завидуй молча, душнила, — Влад расслабленно смеётся, взъерошивая кудри и, подхватив телефон, первым выскакивает в просторный зал, одну из стен которого полностью занимают зеркала в потолок.       Разминка проходит в привычном для них хаосе — оба терпеть её не могут, но смиренно пружинят на упругих подошвах и тянутся, нарочито поддразнивая друг друга, картинно охая от привычных зажимов в мышцах.       Влад же берет на себя роль хореографа. Он сразу же подключает свой телефон к мощным колонкам студии, и тишину зала разрывает плотный, качающий, агрессивный бит с тяжелыми басами, от которых пол под ногами начинает мелко вибрировать. Он встает напротив зеркала, прикрывает глаза и на несколько секунд замирает, словно пропуская музыку через себя, вспоминая связку движений.       Он не настаивает ни на каких совместных видео. Влад вообще всегда тонко чувствует личные границы Пети, несмотря на всю свою кажущуюся бесцеремонность, и знает, что тот не особо-то и любит кривляться на камеру для социальных сетей. Поэтому Петя просто берет его телефон и послушно опускается на пол у зеркальной стены, готовый перемещать камеру так, как попросил его Влад. Петя включает запись.       То, что происходит дальше, оказывается для Пети вдруг настоящей пыткой, и от неожиданности его ещё сильнее словно бьет под дых. Влад великолепен. У него нет той балетной, выверенной до миллиметра пластики и контроля тела, но в хип-хопе они нужны примерно так же, как собаке пятая лапа. Влад танцует так расслабленно, словно у него вообще нет костей и хоть каких-то зажимов, но при этом каждое его движение выглядит мощным и попадает ровно в музыкальные акценты. Он отбивает ритм всем телом, скользит по ламинату, а потом вдруг резко фиксируется в пространстве, создавая идеальную картинку.       Но хуже всего оказывается то, как он смотрит. По предлогу Влад танцует для камеры и своих зрителей, но Петя, держащий телефон в руках, отчетливо понимает: этот тяжелый взгляд, потемневший от адреналина, полный какого-то невыносимого, почти порочного вызова, предназначается лично ему. Влад стреляет глазами прямо в объектив, закусывает губу, проводит рукой по своему торсу, и от этого вида у Пети по венам будто что-то горячее и бьющее мелким током растекается.       Ему становится невыносимо жарко даже в своей широкой разорванной майке. Из милого мальчика с глазами олененка Влад на эти минуты превращается в абсолютного хищника, прекрасно осознающего свою силу.       — Снято, — хрипловато выдает Петя, нажимая на стоп, когда трек стихает. Он сглатывает, стараясь выровнять дыхание. — Твои фанатки в ТикТоке умрут от обезвоживания, Дикиджи.       — Это их проблемы, — Влад довольно усмехается, тяжело дыша, и, вытерев лоб тыльной стороной ладони, направляется к Пете. — А теперь твоя очередь. Вставай.       Если Влад в хип-хопе был как рыба в воде, то Петя чувствует себя так, словно его, убежденного линуксоида, заставили программировать на калькуляторе. Музыка играет снова, но тело Пети, натренированное годами жесточайшей классической хореографии вместе с его сильным эмоциональным напряжением в последнее время, отказываются понимать этот развязный, ломаный ритм. Он держит спину слишком ровно. Он слишком сильно контролирует руки. Вместо качающих свободных движений у него выходит какой-то почти неприличный гибрид лебединого озера и робота, у которого забыли смазать механизмы.       — Петь, остановись, ради всего святого, это больно видеть, — сквозь смех стонет Влад, подходя к нему вплотную. — Ты сейчас похож на вампира, который случайно залетел на рейв и пытается не привлекать внимания инквизиции. У тебя кол в спине?       — У меня в спине годы ледовой подготовки и академическая осанка, Влад, — вяло огрызается Петя, убирая упавшую на лицо прядь. — Эта ваша современная хореография лишена всякой логики. Зачем мне сутулиться, если я могу держать ось?       — Затем, что это всего лишь хопчик, а не произволка под Спартака, — Влад обходит его со спины, и Петя тут же напрягается, поймав в огромном зеркале напротив их совместное отражение.       Они стоят очень близко. Высокий Петя, натянутый струной, и Влад, чуть уступающий ему в росте, яркий, расслабленный и невероятно горячий.       — Смотри на меня в зеркало, Петруччо, — голос Влада вдруг теряет насмешливые нотки, становится тихим и обволакивающим.       Петя переводит туда взгляд, и в ту же секунду Влад кладет обе руки ему на плечи.       Петя вздрагивает. Ладони Влада кажутся почти что обжигающими, а прикосновение — слишком уверенным.              — Ты зажат вот здесь, — Влад скользит руками по чужим вниз, чуть сжимая мышцы, и этот жест ощущается до одури нарочитым и медленным. — Расслабь плечи. Урони их. Позволь гравитации сделать работу за тебя.       Петя с трудом заставляет себя выдохнуть, чуть опуская плечи. Его сердце колотится где-то в горле. В зеркале он видит, как глаза Влада внимательно следят за каждым его изменением — даже в мимике.       — Вот так. А теперь колени, — Влад шагает еще ближе, так, что Петя спиной чувствует тепло его груди. Он кладет ладони на талию Пети, большие пальцы ложатся на выпирающие косточки бедер прямо сквозь плотную ткань штанов. — Чуть согни. Сбрось этот свой идеальный балетный центр тяжести вниз. Качайся от земли.       Пете же совсем не до танцев становится.       То, как Влад его касается — уверенно переставляя его руки, проводя ладонями по ребрам, нажимая на нужные точки на спине, — сводит с ума. Это ощущается слишком близко, слишком интимно для залитого светом танцевального зала. Влад будто пользуется ситуацией: он задерживает ладони на теле Пети дольше необходимого, его дыхание опаляет открытую шею, а в глазах в зеркале плещется абсолютно недвусмысленное торжество.       — Слышишь бит? — шепчет Влад почти в самое ухо Пети. — Не пытайся подстроиться под счет в голове. Почувствуй его вот здесь.       Он чуть сильнее сжимает руки на талии Пети, заставляя его качнуться в такт тяжелому удару бита. И внезапно — то ли из-за дурманящей близости Влада, то ли из-за того, что его блестящий мозг наконец-то сдается и отключается — Петя ловит это ощущение, деревянная скованность уходит. Он поддается ритму, повторяя движения, которые показывает Влад.       Они двигаются синхронно, глядя друг на друга через зеркало. Движения Пети наконец-то обретают ту самую небрежную, мужскую пластику, которой добивался Влад — никаких кривых и неуместных балетов больше, а только чистая, пульсирующая автономия.       — Вот же... Да, Петя, это идеально, — выдыхает Влад, отступая на шаг, но не сводит с него восхищенного взгляда. — Я же говорил, что в тебе умирает звезда стритстайла.       Петя не сдерживает дурашливый смешок и останавливается, тяжело дыша, чувствуя, как под кожей бешено пульсирует кровь. Он смотрит на Влада в зеркало, откидывая с лица влажные от пота волосы, и позволяет себе откровенную улыбку.       — Ты, оказывается, такой беспардонный учитель, Владик, — саркастично констатирует Петя, разворачиваясь к нему лицом. — Твои педагогические методы нарушают все нормы этики.       — Зато каков результат, — Влад лукаво щурится, и его кудряшки смешно подпрыгивают, когда он пожимает плечами. — Признайся, тебе же понравилось. Петя ничего не отвечает, лишь усмехается, подходя к своей спортивной сумке за бутылкой воды. Он вовсе и не собирается признаваться Владу вслух, что ему понравилось. И уж тем более он не собирается говорить, что танцы здесь… почти не при чем.       Они танцуют еще около часа, и к собственному огромному удивлению, Петя действительно втягивается и отпускает внутри что-то бесконечно сдерживающее его.       Широкая, свободная одежда, выбранная Владом, не сковывает движений, а чужой парфюм, въевшийся в ткань толстовки, странным образом действует как нечто подбадривающее. Они больше не останавливаются, чтобы разобрать шаги: Влад с восторгом показывает ему какие-то новые связки, тут же придумывает на ходу новые, и они просто наслаждаются, ловя отражения друг друга в огромных зеркалах, синхронизируясь в каком-то пульсирующем ритме.       Когда финальный трек стихает, сменившись тихим гудением вентиляции, они оба чувствуют себя так, будто вышли с хорошего кардио. Петя тяжело дышит и снова убирает с лица волосы, пока Влад, больше похожий на светящийся от адреналина ядерный реактор, стягивает через голову насквозь промокшую футболку, оставаясь по пояс голым.       Не сговариваясь, они бредут в дальний угол зала и тяжело падают на сложенные стопкой синие гимнастические маты. Петя откидывает голову на прохладную стену, прикрывая глаза. Его грудь тяжело вздымается. Влад плюхается рядом, вытянув ноги в своих широких джоггерах, и, по обыкновению, нарушив все границы личного пространства, приваливается горячим плечом к плечу Пети.       Жарко.       — Все-таки, твои танцы — это изощренная форма кардио-садизма, — хрипло, не открывая глаз, тянет Петя. — Я уверен, что по калориям это приравнивается к двум произвольным программам подряд.       — Не нуди, — Влад тихо, бархатно смеется, и вибрация от его смеха передается Пете через соприкасающиеся плечи куда-то прямиком в солнечное сплетение, ещё больше сбивая дыхание от волнения. — Ты просто признай, что твой процессор перегрелся от того, как круто ты сейчас выглядел. Я же видел в зеркале, как ты кайфовал. Хип-хоп качает лучше, чем твои заунывные отработки под классику.       — Мои симфонии воспитывают душу, а твой хип-хоп воспитывает только сколиоз и проблемы с коленными суставами, — ехидничает Петя, чуть поворачивая голову и приоткрывая один зеленый глаз.       Влад хитро щурится. В тусклом свете угла студии его карие глаза кажутся почти черными, а влажные кудри смешно липнут к высокому лбу. Он вдруг поворачивается всем корпусом к Пете, подбираясь непозволительно, опасно близко.       — Ах, значит, сколиоз? — голос его падает до вкрадчивого полушепота, в котором явно считывается своеобразная угроза. — А мне кажется, мистер интеллектуал, у вас просто датчики контроля сбились. Посмотрим, как у нас тут с рефлексами...       Не дав Пете и секунды на то, чтобы осознать опасность, Влад резко подается вперед, и его пальцы ловко, по-кошачьи быстро впиваются в ребра Пети, находя самые чувствительные места сквозь ткань майки.       Петя и так напряжен донельзя от такой близости, и поэтому щекотка, которую он бы раньше проигнорировал, сейчас ощущается просто критически остро. Он судорожно выдыхает, его глаза распахиваются, и он инстинктивно, резко выгибается дугой, пытаясь увернуться от безжалостных рук друга.       — Влад, ну блять, ну уйми свои заготовки! — он пытается звучать грозно, но вместо этого выдает абсолютно неконтролируемые, почти истеричные смешки, перехватывая запястья Влада. — Я клянусь, я тебе сейчас твои шаловливые пальчики сломаю по одному, и ты будешь прыгать свои квады без группировки!       — Давай, Петь, покажи свою темную сторону! — Влад дразняще растягивает слова, захлебываясь смехом и явно совсем не испугавшись угрозы. Вместо того, чтобы отстраниться, он словно использует попытку Пети защититься как предлог придвинуться еще ближе.       Их шуточная возня на матах длится совсем недолго, но заканчивается тем, что Влад, используя преимущество своего расположения, буквально нависает над Петей. Он опирается ладонями по обе стороны от головы Пети, прижимая его своим весом.       Смех обрывается резко, словно кто-то со всей силы бахнул по невидимому выключателю.       Петя лежит на спине, тяжело, прерывисто дыша. Его длинные, давно выбившиеся из хвоста волосы разметались по синему винилу мата, темные, расширенные зрачки поглотили радужку. Влад нависает над ним, горячий и полуголый, его грудь ходит ходуном от недостатка кислорода.       Расстояние между их лицами сокращается до жалких нескольких сантиметров, и Петя чувствует на своих губах чужое дыхание. Воздух мгновенно становится плотнее будто, наэлектризованным до такой степени, что, кажется, сейчас замкнет и посыплются искры в разные стороны.       Вся ирония, весь сарказм и вся привычная защита Пети рассыпаются в пыль под этим невыносимо откровенным взглядом Влада. Он больше не улыбается — глаза его проскальзывают от глаз Пети к его губам, и в этом микродвижении чувствуется столько голодного, сдерживаемого месяцами желания, что Петя и вовсе забывает о потребности организма в кислороде.       — Ты слишком много болтаешь всегда, Петь, — шепчет Влад, и его голос срывается на хрип.       Влад как будто бы и не желает больше ждать — резко, словно бросаясь в холодную воду, наклоняется и впивается в губы Пети мокрым, небрежным поцелуем.       Этот поцелуй не ощущается робким или нежным — в нем слишком много накопленного напряжения, отчаяния и того самого скрытого соперничества, которое все равно не спрятать, даже если вы неразлучны вне льда.       Губы Влада оказываются влажными, горячими и напористыми. Он целует так же, как прыгает свои лутцы или оттачивает свои любимые хореосвязки — бесстрашно, нагло, идя ва-банк.       И Петя, вечно сдержанный, вечно холодный, внезапно отвечает с такой пылкостью, которой и сам от себя не ожидал бы еще совсем недавно.       Он сдавленно, глухо стонет, отпуская запястья Влада, чтобы мгновенно зарыться длинными пальцами в его влажные кудри на затылке. С силой тянет его на себя, заставляя Влада навалиться всем своим горячим весом на его грудь, сминая эту последнюю, жалкую дистанцию между их телами.       Приоткрывает губы, впуская его язык, и поцелуй мгновенно становится глубоким и почти отчаянным. Влад перехватывает инициативу, сжимая его талию своими сильными руками так крепко, что это граничит с болью, но Пете плевать. Он выгибается навстречу, отвечая на каждый толчок чужого языка, чувствуя, как собственное сердце бьется где-то в горле с бешеной скоростью. Все существование сужается до абсолютного, сокрушительного понимания того, что пути назад у них больше нет. И что самое страшное — Пете этого совершенно и не хочется.       Если в первые секунды этого сумасшествия в голове его еще мелькают какие-то жалкие, обрывочные мысли о том, что они находятся в арендованной студии, что дверь закрыта только на хлипкую защелку, и что они, вообще-то, два друга и два конкурента, то теперь все это сгорает дотла.       Останавливаться никто из них не собирается. Да это и физически невозможно словно — все равно что пытаться остановить несущийся на полной скорости Сапсан голыми руками.       Влад целует его с какой-то почти первобытной жадностью, словно пытается вобрать его в себя как можно глубже, и Петя отвечает ему тем же, кусая припухшие губы, не желая уступать ни капельки и здесь.       Пальцы Пети судорожно скользят по горячей, влажной от пота спине Влада, очерчивая рельеф мышц, проводя короткими ногтями, от чего тот начинает мелко подрагивать.       — Петь... — хрипло, прямо в губы выдыхает Влад, когда им обоим катастрофически перестает хватать кислорода.       Он с неохотой отрывается от рта Пети, но лишь для того, чтобы переместить свои поцелуи ниже. Рваное дыхание Влада опаляет линию челюсти Пети, заставляя того запрокинуть голову, подставляя под удар беззащитную шею.       Влад проводит носом по бьющейся жилке на его шее, и выдохнув словно с каким-то болезненным предвкушением, с наслаждением прикусывает кожу над ключицей. Петя глухо стонет, выгибаясь дугой навстречу этому обжигающему контакту.       Его бедра рефлекторно подаются вверх, плотно вжимаясь в бедра нависающего над ним Влада.       — Я всегда знал, что вся твоя хваленая сдержанность — это просто показуха, — бормочет Влад, на секунду приподнимаясь на локтях. В его потемневших от желания глазах будто настоящие искры загораются, а на влажных губах играет та самая, наглая, выбивающая всю почву из-под ног ухмылка. — Интеллигенция капитулировала перед хип-хопом?       Петя тяжело дышит, глядя на него снизу-вверх, грудь его под насквозь пропитанной чужим парфюмом майкой ходит ходуном. В любой другой ситуации он бы отвесил Владу подзатыльник за такую наглость, но сейчас в его крови столько концентрированной сладкой дури от выходок Влада и невменяемого совершенно адреналина, что хватило бы на несколько годных прокатов, пожалуй, и он не хочет ничего с этим делать.       — Заткнись, Владик, молю. Твой речевой аппарат сейчас потребляет слишком много энергии, которую можно было бы пустить на более полезные физические процессы, — отвечает Петя низко и нарочито невозмутимо, хотя голос его даже несмотря на привычные душные и сложные конструкции безбожно дрожит и срывается. Он тянется руками к вороту своей широкой майки. — И сними с меня это, блять. В ней жарко, да и... сам, сам снимай… все.       Владу не нужно повторять дважды — его глаза вспыхивают хищным блеском. Он рывком стягивает с плеч Пети свою же майку, отбрасывая ее куда-то в сторону зеркал.       Контраст между обжигающим жаром тела Влада и прохладным воздухом студии, касающимся разгоряченной кожи Пети, заставил его судорожно выдохнуть. Влад замирает на секунду, жадно, не скрывая восхищения, оглядывая открывшуюся ему картину. В приглушенном неоновом свете влажное от испарины тело Пети будто бронзой отливает — острые ключицы, четкий рельеф пресса, смуглая, идеальная кожа, не испорченная ни единым изъяном.       — За это определенно самые высокие надбавки полагаются, — шепчет Влад, и нет словно в его голосе больше ни капли насмешки — только чистое, завороженное благоговение.       — Я сниму с тебя баллы за затяжку времени, — Петя сам тянется к нему, обхватывая за шею и с силой притягивая обратно к себе.       Их обнаженные торсы соприкасаются, и от этого влажного горячего трения кожа к коже у обоих срывает последние предохранители. Петя обвивает талию Влада ногами, прижимает его к себе так тесно, что невозможно уже понять, где чей разорванный, сбитый этой невозможной близостью истеричный пульс.       Влад скользит ладонями по бокам Пети, спускаясь ниже, к широкому поясу карго-штанов.       Его пальцы, обычно обветренные, сейчас действовали с потрясающей, невыносимо нежной уверенностью.       Он целует Петю жадно, глубоко, слизывая капли пота с его скул, переплетаясь языками так, словно они делали это уже бесчисленное количество раз. Петя путается пальцами в его темных кудрях, то притягивая Влада за волосы еще ближе, то беспорядочно царапая его плечи. Вся его выверенная, холодная логика разбивается вдребезги об влажное дыхание Влада и то, как уже уверенно его руки тянут штаны Пети с узких бедер вниз.       — Если мы продолжим, Гуменник, — Влад на секунду отрывается от его губ, чтобы перевести дух, и его зрачки расширены до такой степени, что почти скрывают его и так горько-темную радужку. Грудь Влада тяжело вздымается, прижимаясь к груди Пети. — Завтра на льду ты не сможешь собрать даже двойной аксель. Я тебе это гарантирую.       Петя коротко, лающе смеётся, откидывая голову назад и глядя на неоновые лампы под потолком студии. Его пульс гремит в ушах тяжелым битом.       — К черту аксель, Владик. К черту лед, — Петя переводит взгляд на Влада, и в нем — абсолютное, безоговорочное согласие на всё, что последует дальше. Он сжимает бедра чуть сильнее, заставляя Влада выдохнуть сквозь стиснутые зубы. — Если ты сейчас же не продолжишь, я сделаю так, что ты до конца своих дней будешь слушать только Рахманинова.       Влад издает низкий смешок, полный предвкушения и темного, голодного восторга, и, больше не говоря ни слова, снова накрывает его губы своими, окончательно стирая грань между двумя товарищами по сборной на синих матах питерской танцевальной студии.       Влад не заставляет себя упрашивать — его руки, до этого дразнящие и блуждающие, вдруг обретают пугающую, хирургическую точность. Щелкает металлическая пуговица, с тихим, почти непристойным звуком разъезжается молния на штанах Пети.       — Если ты порвешь свои же собственные штаны в порыве своей неконтролируемой страсти, это будет прикол года, — прерывисто выдыхает Петя, впиваясь пальцами в предплечья Влада, когда тот одним резким, уверенным движением стягивает с него плотную ткань вместе с бельем.       — Могу себе позволить, — отзывается Влад, отшвыривая одежду куда-то в темноту зала. — Даже без моих штанов ты все равно мой.       Теперь между ними не остается никаких барьеров. Только прохладный воздух студии, темный скрипящий винил спортивных матов и обжигающий контраст их разгоряченной кожи. Влад на секунду замирает, нависая над Петей на вытянутых руках. В тусклом неоновом свете его кудри кажутся почти черными, а грудь тяжело и часто вздымается.       Он смотрит на своего обнаженного лучшего друга с таким голодным, собственническим восторгом, словно очень давно хотел этого.       Петя, вообще-то, ненавидит терять контроль. Вся его жизнь, весь его спорт строится на тотальном вычислении: угол наклона конька, сила толчка, количество оборотов, баллы за компоненты. Но сейчас, глядя снизу-вверх в глаза Влада, он чувствует, как его хваленая система безопасности летит к чертям. Когда рука Влада уверенно ложится на его бедро, поглаживая смуглую кожу, а затем скользит ниже, Петя глухо, несдержанно стонет, до боли закусив нижнюю губу. Он снова выгибается дугой, его пальцы путаются в волосах Влада, притягивая его ближе, заставляя наклониться.       — Тише, Петя, тише, — горячий шепот Влада опаляет его ухо. Он ведёт влажным, грязным поцелуем по линии челюсти, медленно, дразняще переходит к шее. — Ты сейчас сожжешь свой выдающийся мозг. Доверься мне. Я же обещал, что поймаю тебя.       — Меньше слов... — выдыхает Петя, его голос срывается, превращаясь в какой-то непривычно постыдный, хриплый, умоляющий звук. Он коротко царапает ногтями крепкую спину Влада. — Просто делай это, Влад. Или я клянусь, я сам...       Его угроза тонет в новом глубоком поцелуе. Влад наваливается на него всем весом, вдавливая в маты, и Петя широко разводит ноги, позволяя Владу устроиться между его бедер.       Каждое прикосновение его ощущается ярким до болезненности, отдается сладкой вспышкой куда-то в поясницу. Он горячий, сильный, уверенный — уже знает словно, как именно Пете нравится, чувствует будто на каком-то животном уровне. Издевательски не торопится, растягивая удовольствие, сводит Петю с ума этой медлительностью. Он готовит Петю с пугающе контрастирующей нежностью, не прекращая целовать его, заглушая его сдавленные стоны.       А затем Влад медленно, нарочито плавно подается вперед ещё сильнее.       Петя резко, судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Неоновые лампы под потолком расплываются в одну яркую линию. Ощущение настолько ошеломляющее, всепоглощающим, что Петя до побеления костяшек цепляется за плечи Влада, чувствуя, как под пальцами перекатываются чужие литые мышцы.       — Блять... — выдыхает Влад прямо в губы Пете, замирая. На его лбу выступает испарина, а на шее бугрятся вены от напряжения. Ему явно стоит огромных усилий не сорваться прямо сейчас. — Петь... ты как?       Петя открывает глаза. Расплывающееся боке от приглушенных ламп в студии и какая-то непрошенная влага застилает взгляд. Он тяжело сглатывает, пытаясь сфокусироваться на лице Влада, искаженном от сдерживаемой страсти. Вся ирония и сарказм испаряются окончательно, оставляя только обнаженную, пульсирующую искренность.       — Идеально, — хрипло, но твердо отвечает Петя. И чтобы доказать это, он сам подается бедрами навстречу, забирая Влада глубже, заставляя его глухо зарычать. — Не смей только останавливаться, черт.       Влад издает короткий, нервный смешок, который мгновенно переходит в тяжелый приглушенный стон.       — Как скажешь, Петь, — шепчет он, и наконец продолжает двигаться.       Это напоминает их недавний танец, но теперь ритм задаёт не качающий бит из колонок, а их собственные, бьющиеся в унисон сердца. Влад двигается сначала медленно, тягуче, давая Пете привыкнуть, растягивая это удовольствие. Но с каждым толчком, с каждым сдавленным стоном Пети, с каждым движением его длинных ног, обвивающих талию Влада, темп неумолимо нарастает. Воздух в студии становится гуще и тяжелее, оседает озоном с улицы, теплым потом и расплавленным от горячих тел терпким и сладковатым парфюмом. Петя окончательно теряется в пространстве — все сливается в бесконечный, болезненно-сладкий, особо интенсивный и яркий круговорот. Он ощущает только обжигающую кожу Влада, его влажные волосы под своими пальцами, жесткий винил матов под взмокшими лопатками и эту сводящую с ума, растекающуюся расплавленным удовольствием, ритмичную пульсацию внутри.       — Влад... Влад, пожалуйста, — голос Пети ломается, когда Влад находит ту самую точку, попадая по ней из раза в раз с безжалостной точностью. Петя запрокидывает голову, обнажая беззащитную шею, и сильно выгибается, подставляясь все ближе, под жесткие, рваные толчки.       — Я здесь, Петь. Я с тобой, — как какую-то певучую мантру тихо повторяет Влад, накрывая ладонью руки Пети, переплетая их пальцы и прижимая их к мату возле его головы.       Их тела скользят от пота, звуки их дыхания и влажных шлепков эхом отскакивают от зеркальных стен пустой студии. Петя больше ничего не анализирует, ни о чем не думает и ни капли не тревожится даже. Он летит в абсолютную, сверкающую бездну, и единственным его якорем остается Влад — его сильные руки, его сбитое дыхание и его имя, которое Петя сейчас выдыхает, не заботясь о том, насколько сорванным звучит его обычно сдержанный голос.       Когда волна оргазма накрывает Петю, скручивая его тело в тугую, звенящую пружину, он не выдерживает — прикусывает плечо Влада, ослепленный белыми вспышками перед глазами, выломленный горячим удовольствием. Влад, почувствовав его спазмы, делает еще несколько быстрых, глубоких толчков, сдавленно стонет куда-то в изгиб шеи Пети и вздрагивает, наваливаясь на него всем своим весом.       Тишина, опустившаяся на студию после этого, кажется почти неприлично оглушительной. Слышно только их сумасшедшее, рваное дыхание и гудение вентиляции. Влад лежит на Пете, уткнувшись носом в его влажную от пота шею. Он медленно, будто с неохотой разжимает их переплетенные пальцы и проводит рукой по растрепанным Петиным волосам, и уже совсем-совсем нежно целует его влажную кожу там, где все ещё быстро и тонко пульсирует вспухшая вена. Петя лежит с закрытыми глазами, чувствуя приятную, абсолютную пустоту в голове, его грудь тяжело вздымается под весом Влада. Он лениво поднимает руку и запускает пальцы в темные кудри друга, слабо почесывая его затылок.       — Знаешь, — спустя пару минут тишины хрипло, но с явной издевкой тянет Петя, не открывая глаз. — Я вынужден признать... твоя выносливость впечатляет, Дикиджи. Но твоя техника на приземлениях все равно оставляет желать лучшего. Ты меня чуть не раздавил.       Влад тихо смеётся в его шею, и от вибрации этого смеха по коже Пети бегут приятные мурашки. Влад же приподнимается на локтях, заглядывая в лицо Пете. В его глазах светится абсолютная, щенячья нежность, совершенно не вязавшаяся с тем, что он вытворял с ним всего лишь несколько минут назад.       — Не выпендривайся, Петь, — Влад наклоняется и мягко, почти целомудренно касается губами кончика его носа. — Скажи спасибо, что я еще сдерживался. А вообще... я требую благодарности. Кажется, вот теперь… я точно отвлек и разгрузил твою душную голову. Спорим, ты так давно не расслаблялся?       — Даже спорить не надо, я расслабился так, что завтра, чувствую, если я встану, то я лягу, — Петя наконец открывает глаза, и в его взгляде блестит его та самая хитрая, сытая искра, какой действительно давно уже не было. Он чуть приподнимается, притягивая Влада к себе за шею. — Поэтому обойдешься без благодарностей, чудовище. Слава Богу, что я в отпуске, а то бы завтра вместе с Дайнеко имел бы бледный вид.       Но пальцы Влада всё-таки крепко сжимает, и, не выдержав, трется о его теплую щеку кончиком носа почти что по-кошачьи — совсем-совсем без благодарности не может.       Влад счастливо смеётся — понимает его и без всяких лишних слов.