День 1

      — Раз, два, три, четыре! Лео, ты отстаёшь! — Хосок хлопает в ладоши в ритм песни. — Да, вот так. Софи, смотри на Ыну!       Дети шеренгой перемещаются по танцевальному залу, размахивая ручками, как крылышками. Они изо всех сил стараются, чтобы не спровоцировать учителя на улыбку, которая в этих стенах никогда не кажется доброй.       — И улыбаемся, ребята! Лео, — Хосок дотрагивается до уголков своих губ и тянет вверх, показывая, чего он хочет, — улыбайся, я сказал.       Мальчик поворачивается к учителю, из-за чего спотыкается, и ровная линия «бабочек» ломается.       — Стоп! Остановились! — Хосок подходит к колонке и ставит музыку на паузу. Дети затихают. Они смотрят в пол, пряча руки за спинами и разглядывая швы паркета. От зеркал, приближаясь, отскакивают шаги.       Хосок останавливается в метре от детей. Их пёстрые накидки, разукрашенные под крылышки бабочек, сейчас так не подходят их поникшим плечам.       — Мы с вами так никогда не выучим танец! — голос учителя натянут. — Чусок через две недели, вы хотите меня опозорить? Лео!       Тот вжимает голову в плечи. Хосок делает шаг: кроссовки останавливаются в десяти сантиметрах от крохотных чешек. Внутри мальчика всё холодеет, ладони мнут бока джинсов.       — Лео, посмотри на меня.       Мальчик прерывисто дышит, но не шевелится.       Хосок приседает на корточки.       — Лео, если ты не будешь улыбаться, то никто вас не запомнит. Посмотри на меня. — Хосок наклоняет голову в попытке установить зрительный контакт. — Ты меня слышишь вообще?       Не дождавшись ответа, он выпрямляется и снова смотрит на мальчика — взгляд смещается с лица на одежду: замечает небольшое пятно на внутренней стороне бёдра, но когда уже собирается отвернуться, видит, как пятно расползается, серая ткань почти полностью темнеет из-за влаги. Хосок сглатывает.       Чёрт…       Чон сжимает челюсть и втягивает носом воздух, пытаясь сообразить, что ему сейчас делать.       — Так, все, кроме Лео, быстро идите переодеваться. — Он хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Сегодня отпускаю вас пораньше.       Под перешёптывания «быстрее, да иди ты уже» дети разбегаются по раздевалкам. Лео так и стоит с опущенной головой посреди зала.       Одноклассница, выходящая последней, оборачивается, собираясь что-то спросить, но её взгляд опускается на влажные брюки, и та замирает, прежде чем выкрикнуть:       — Лео, ты описился!? — показывает на его штаны.       — Софи! — Хосок рявкает слишком резко и через зубы цедит: — Шагай переодеваться.       Девочка сжимается и отступает назад. Танцзал отделён от коридора стеклянной перегородкой, Софи задерживается у неё. Когда ловит ещё один предупреждающий взгляд, скрывается в раздевалке.       Хосок наклоняется к мальчику, когда та исчезает.       — Лео… я… не хотел, чтобы...       Мальчик не шевелится. Его выдают судорожные всхлипы, которые он пытается проглотить.       — Лео… Я… — Хосок замолкает. Делает небольшую паузу, которая нужна ему. — Сейчас все уйдут, и ты сможешь переодеться. Посиди пока на лавочке. — Он дотрагивается до его плеча, которое моментально напрягается. Хосок убирает руку и отшагивает. Его собственные пальцы начинают ковырять заусенцы. Оба молчат и не сходят со своих мест.       Когда дверь в коридоре в очередной раз хлопает, Хосок медленно направляется к раздевалкам, постоянно оборачиваясь на Лео, хотя того хорошо видно в зеркалах. Он смотрит на мальчика через стекло. Смотрит, как тот вытирает капли с подбородка.       — Лео, — он встаёт в дверях зала. — Можешь проходить, тут никого нет.       Лео не реагирует. Хосок осторожно подходит к мальчику и берёт влажную от слёз ладонь в свою руку. Лео не сопротивляется, Хосок сжимает её сильнее.       Они подходят к шкафчикам и только тогда Лео высвобождается.       — Помочь тебе… эм… переодеться? — Хосок отступает к стене, давая личное пространство.       Мальчик качает головой и открывает шкафчик со своими вещами.       — Хорошо, я тогда… буду в зале, если что-то понадобится. — Хосок стоит ещё секунд десять, за которые Лео не шевелится. Разворачивается и аккуратно закрывает за собой дверь. Улавливает копошение внутри и возвращается в зал.       Хосок оглядывает себя в отражениях. Они никогда не напрягали. Но сейчас хотелось завесить их тканью. Спрятаться и не видеть себя.       Он достаёт из кармана телефон. Пальцы находят номер классного руководителя:       — Бёльхи, ты не могла бы прийти за Лео? — Выдох. — Нет, ничего не случилось. То есть… случилось. Но… Нет, нет, он в порядке. Почти. — Хосок сжимает переносицу. — Не ударился. Просто приди сюда, окей? Спасибо.       Бёльхи приходит через три минуты. Хосок стоит спиной, она смотрит на него в отражении.       — Что… случилось? Где Лео? — осматривает пустой зал.       — В раздевалке.       Она хлопает дверью, Хосок так и стоит. Не может пошевелиться. Через несколько мгновений тот же хлопок, две пары шагов — каблуки и шарканье. Второй хлопок — входная дверь. Тишина.       Он остаётся один. Его тошнит.       Через семнадцать минут в зал заходит следующий класс, на который учитель почти не реагирует. Пятиклашки встают в шеренгу в ожидании начала урока, но Хосок так и сидит на низкой скамейке, из-за чего колени слишком высоко задираются.       — Сонсэнним…? — голос вытаскивает его из раздумий. Он поднимает голову и видит одну из учениц рядом с собой. — С вами всё в порядке?       Хосок заставляет себя встать. Он обязан вести уроки дальше.       — Да, Суджи, вставай к ребятам, — Чон разминает шею и встряхивает ноги. — Давайте начнём.       Когда учитель не исправляет ошибки, не ругается на самых громких мальчишек, дети понимают: что-то не так. Элементы танца нарушаются несколько раз, но Хосок даже не смотрит в глаза, не просит начать сначала. Просто механически отрабатывает обязательные минуты, прописанные в договоре.       Класс уходит, его сменяет следующий, и всё по новой — глухой счёт вслух, который не попадает в ритм музыки, ошибки, перешёптывания.       После последнего урока Хосок сидит на той же скамейке с широко раздвинутыми ногами, локти упёрты в колени, голова опущена.       — Чон Хосок! — Дверь с шумом распахивается, ударяясь о стену. Зеркала впускают женскую фигуру, отражая её многочисленное количество раз. Хосок вздрагивает. — Какого чёрта ты сделал с ребёнком?!       В ушах стоит стук приближающихся каблуков Бёльхи. Она знает, что из-за специального паркета сюда нельзя заходить в туфлях. В любой другой день он бы озлобился и запретил сделать ещё хотя бы шаг. Но сейчас ему всё равно. Скамейка, на которой он сидит, ниже обычного стула, силуэт Бёльхи надвигается как грозовая туча.       — Лео молчал все оставшиеся уроки! Что произошло? — Бёльхи знает его методы, знает, что он может перегнуть. Ещё она знает, что он хореограф, а не педагог начальных классов.       Хосок опускает взгляд на туфли, стоящие в полуметре. Чёрные, лакированные. Такие по-учительски правильные. Не то что его кроссовки. Учителя вообще не должны ходить в кроссовках.       Хосок произносит на выдохе:       — Я его напугал.       — Это я и без тебя поняла, — она скрещивает руки на груди. — Конкретнее.       Хосок не решается говорить.       Бёльхи видит его таким впервые. Гнев уменьшается от вида поникших плеч.       — Хосок, — чуть мягче, руки опускаются. — Расскажи, что произошло.       Он выдавливает невесёлый смешок от тона, которым она говорит с учениками.       — Я перегнул, и он обмочился прямо на уроке, — решается посмотреть на неё.       Мягкость с её лица исчезает: переходит от расслабленного выражения к растерянному, затем брови хмурятся. Бёльхи моргает, грудная клетка медленно расширяется.       Хосок видит, как она сжимает руки в кулаки.       — Я… Ты совсем уже? Это ребёнок, Хосок, — проговаривает почти по слогам. — Маленький ребёнок.       — Я знаю, — он откидывает голову назад, слегка ударяясь о зеркало. — Знаю.       — Ни черта ты не знаешь, — цедит сквозь зубы. — Я пойду к директору.       Хосок смотрит на её лицо. На то, как оно искажается отвращением к нему. И как болванчик кивает. Он не может просить её не идти, не может просить её не рассказывать. Глаза сами возвращаются к месту, где стоял Лео.       — Да, — это всё, что он может сказать.