Арка первая. Глава первая. Созвездие.

      Воздух в партере Оперного театра «Эпиклез» дрожал от сдержанной духоты, какая бывает лишь в переполненных залах, где публика ещё не забыла о правилах хорошего тона, но уже предвкушает зрелище. Дамы в элегантных шляпках, украшенных перьями и шёлковыми лентами цвета лазурного моря, томно обмахивались программками, искоса поглядывая на ложи, где восседали служащие Палаты Жардинаж — чопорные и подтянутые, словно аршин проглотили. Даже простые работяги из Флёв Сандра, обычно громогласные у причалов аквабусов, сегодня облачились в накрахмаленные воротнички и перешёптывались, боясь неловким словом оскорбить акустику этих величественных стен. — Ах, месье Гильем, вы только взгляните на эту толпу! — мадам Труден, дама средних лет в шляпке с пером снежнокрылого гуся, театрально прижала веер к груди. — Я уж думала, после всей этой истории с нашей дорогой Палатой Жестьон, театр не соберёт и половины зала, но нет же — аншлаг! Mon Dieu, и всё из-за каких-то четырёх девиц. Четырёх! Где это видано, чтобы квартет вызывал такой ажиотаж? — Мадам Труден, — перебил её месье Гильем, пожилой рантье с бакенбардами и неизменным моноклем, — вы рассуждаете как человек, который никогда не слышал, как они поют. Я имел удовольствие присутствовать на закрытой репетиции для прессы. И, доложу я вам… mes amis, когда они взяли первую ноту, у меня — у меня, старого циника, видавшего все премьеры от «Фонтаналии» до гастролей оперы Ли Юэ — по спине побежали мурашки величиной с небольшого пухленя. Слово чести. — Вы преувеличиваете, месье. Вечно вы преувеличиваете. — Ничуть. В них есть то, что мы ценим превыше всего — le style. Не только музыка, но и… драматургия! Говорят, сама госпожа Фурина-де-Фонтейн изволила заметить, что в их гармониях слышен «отзвук истинного правосудия». Что бы это ни значило. — Госпожа Фурина? — мадам Труден приподняла бровь. — Что ещё более интригующе, так это организатор сия явления. Некто Ксавье. Более того — он же и свёл их вместе! Какая ирония судьбы, не находите? А ведь пару лет тому назад никто не желал и слышать о его новых… идеях. — Позвольте! Позвольте усомниться. Ежели сие правда, то сей юноша либо гений, коего мы проглядели, либо редкий плут. Ибо собрать ансамбль, о котором нынче судачит весь Кур-де-Фонтейн от набережных до площади Вазари, — это, доложу я вам, предприятие не для дилетанта. Тут надобен нюх, связи и, да простят меня Архонты, некоторое нахальство. Впрочем, если девицы и впрямь столь хороши, как о них трубят в «Паровой птице», я готов простить Ксавье даже его ужасную манеру одеваться. — Ах, месье Гильем, вы неисправимы! Вас волнует лишь внешний лоск. Этот тихий юноша, которого мы все привыкли не замечать, умудрился выбиться в уважаемые люди! Истинно фонтейнская история. Золушка, ставшая принцессой… вернее, организатор, ставший импресарио. — Mais bien sûr, дорогая мадам. В Фонтейне все что-то скрывают. Иначе было бы скучно жить. Но сегодня мы просто послушаем. А тайны… тайны подождут до завтра. В конце концов, у нас впереди вечность, чтобы всё разузнать. C'est la vie.

***

      Священное Пламя в центре стадиона вздымалось к небу, окрашивая лица собравшихся в оттенки охры и киновари. Народ Родников стоял плечом к плечу с Детьми Эха; удел Плодородных Земель — с кланом Цветочного Пера. Синтли, широкоплечий мужчина с шрамами на щеках, стоял, скрестив руки на груди. Рядом переминалась с ноги на ногу Шана. — Клянусь пеплом предков, Шана, — пробасил Синтли, не поворачивая головы, — Все шесть племён собрались, как на Великий Турнир. Что вообще происходит?       Шана хмыкнула, поправляя медную оправу. — А ты думал, бро, что только война собирает народ? Музыка, Синтли, — это та же война. Только вместо клинков — звуки, а вместо крови — огонь в груди. — Она прищурилась, вглядываясь в арену стадиона. — И потом… я слышала кое-что. — Что? — Синтли наконец повернулся. — Шилонен, — Шана произнесла имя с особым уважением, какое в Натлане приберегали для великих мастеров и павших героев. — Наша Шилонен. — Знаю я кто такая Шилонен, — перебил Синтли. — Кто ж не знает. И что с того? — А то, — Шана понизила голос, хотя вокруг и так стоял гул сотен голосов, — что именно она приложила руку к их звучанию. Своими технологиями. Нечто, чего Тейват ещё не слышал.       Синтли нахмурился. — Диджей Шилонен? — Она самая. — Шана усмехнулась. — Огонь и пепел, Синтли, эта женщина — гений. Она слышит музыку в том, как остывает руда. В том, как звенит флогистон в жилах земли. — Ох уж эти Дети Эха, — изумлённо покачал головой Синтли. — Вечно вы со своей музыкой. То тумбы до утра, то теперь вот… чужеземкам секреты раскрываете. — Не секреты, бро. Дар. — Шана посмотрела ему прямо в глаза. — Предки говорили: «Что отдано с открытым сердцем — вернётся сторицей». Если Шилонен отдала им частицу нашего звучания, значит, в их музыке есть что-то, что резонирует с самой душой Натлана.

***

        У подножия Священного Древа, на Большом Базаре, нынче толпился народ самого разного толка. Учёные мужи в мантиях Даршанов стояли бок о бок с торговцами из Караван-Рибата. Пустынники в выцветших накидках соседствовали с лесными жителями в зелёных одеждах. — Я всё ещё не уверен, что наше присутствие здесь… уместно, уважаемый Акаба. Отвлекаться на звуки, не несущие в себе рационального знания, не есть ли это шаг в сторону от пути мудрости? Мой наставник из Амурты был бы решительно против! Он называл музыку «колебанием воздуха, приятным лишь для неокрепших умов». — Полно тебе, Хайян. Вспомни, что сказала сама Малая Властительница Кусанали, когда Акаша была остановлена: «Знание — не единственный путь к истине. Иногда истина скрыта в вещах, не требующих познания». Или ты полагаешь, что наша богиня, чей ум объял всё древо познания, стала бы поощрять глупость? К тому же, ты сам видел сколько учёных нынче здесь. — Скажи честно, Акаба, — Хайян, молодой исследователь из Амурты, пихнул приятеля локтём, — ты ведь не ради музыки сюда пришёл. Я тебя знаю: ты и на лекциях-то едва усидишь, а тут концерт. Заморские певицы. Что за странная перемена?       Акаба — сухощавый, с торчащими в разную сторону чёрными усиками и отсутствующим взглядом человека, чей ум постоянно блуждает в далёких эпохах, — рассеянно кивнул. — Ты проницателен, Хайян. И да, и нет. Ноги мои привели меня сюда не из праздного любопытства, а из необходимости дать мыслям отдохнуть. Я уже третью неделю корплю над статьёй о событиях в Татарасуне. И знаешь, какая мысль не даёт мне покоя последние дни? Мы ведь столько лет считали, что Кабукимоно и Куникудзуши — разные фигуры. Разные имена, разные легенды, разные следы в документах. А выходит… выходит, что это один и тот же человек. Если человек вообще. Но как это возможно, если явление Куникудзуши было вновь зафиксировано в Инадзуме пять лет назад!? Спустя столько веков он объявился, и затем снова исчез. Представляешь? Все нити ведут к единому центру, но как это доказать — ума не приложу.       Хайян присвистнул. — Какое отношение твои изыскания имеют к сегодняшнему вечеру? — Самое прямое, — Акаба слабо улыбнулся. — Вернее, никакого. Я пришёл сюда именно затем, чтобы на время отвлечься от хроник. Господин Сетос, благослави его молчание, как-то сказал мне: «Когда ум упирается в стену, дай ему услышать то, что не требует расшифровки». Вот я и решил попробовать. — Ну, если уж Сетос благословил… — Хайян хмыкнул. — К тому же, говорят, одна из этих девиц, из наших краёв. Из пустыни. — Слыхал, — кивнул Акаба. — Вспомни труды Хуссени — он писал, что народ пустыни всегда лечил душу песней, а не трактатом. И разве после падения запретов мы не стали чуть свободнее в том, что считаем допустимым? Нилу танцует на площади, и мало кто смеет назвать это ересью. Времена меняются, друг мой. И, быть может, именно в этом смешении рационального знания Академии и живой мудрости песков и рождается нечто новое.

***

        Гавань встречала гостей со всей подобающей пышностью. Терраса «Юйцзин», обычно доступная лишь избранным, сегодня была открыта для всех — по личному распоряжению госпожи Нин Гуан. И хотя сама она пока не появилась, её незримое присутствие ощущалось в каждой детали: в идеально расставленных ширмах, в отборном чае, которым обносили гостей, в сдержанной, но ощутимой роскоши, пропитавшей сам воздух.       Господин Маоцай Гун — уважаемый торговец средних лет, чьё состояние было столь же солидным, сколь и его манеры, — стоял у балюстрады, глядя на прибывающие корабли. Рядом пристроилась госпожа Син Си, владелица известного ювелирного дома, женщина практичная и острая на язык. — Господин Гун, вы тоже решили почтить своим вниманием сие… музыкальное собрание? Я полагала, что ритуалы и контракты занимают вас куда более, нежели иноземные напевы.  — Госпожа Си, вы напрасно полагаете, что моя душа глуха к прекрасному. Просто прекрасное, на мой взгляд, должно иметь форму. Структуру. Как хороший чай: если заварка дрянь, никакая церемония не спасёт. — И какова же, по-вашему, «структура» сегодняшнего действа? — она хмыкнула. — Я, признаться, пришла не столько ради музыки, сколько ради того, что музыка эта с собою несёт. Торговля нынче идёт бойко. Лавки ломятся от заезжих гостей. А всё почему? Потому что Цисин вложились. — Неужели? — господин Гун приподнял бровь. — А вы не слышали? Говорят, они распорядились выделить средства. Часть билетов продана заезжим негоциантам из Фонтейна и Снежной по такой цене, что мне и представить страшно. А верхние ярусы открыты для «особо почтенных гостей». Где серьёзные люди — там и контракты. Где контракты — там и доход в казну. А где доход в казну — там и нам, простым смертным, малая выгода. — Всё вы о выгоде, госпожа Си, — улыбнулся господин Гун. — Однако ж народ гудит, говорят, песни у них столь сладки, что даже камни горные могли бы прослезиться.  — А вы слыхали, — госпожа Си задумчиво посмотрела на сцену, — что сама госпожа Нин Гуан, возможно, почтит концерт своим присутствием? Инкогнито, разумеется.  — Ежели это правда, то концерт сей не просто забава. Это… событие, достойное того, чтобы о нём помнили и через сотню лет. А память, госпожа Си, дороже любого нефрита. — Ох, ну и слова вы находите. Прямо как из трактата какого. А по мне — лишь бы чай был горяч, да музыка не резала слух. Впрочем, за память потомков я, уж простите, платить не готова. Лучше лишний раз поклонюсь Властелину Камня, чтоб сделки спорились.

*** 

      Площадь перед собором Барбатоса гудела, как улей перед медосбором. Мондштадтцы собирались шумно, весело, с кружками в руках и песнями на устах. Ветер с высоких склонов долины Звездопадов приносил освежающую прохладу. — Фрит, женщина, не начинай! — Йотун, старый охотник с обветренным лицом, пришедший в город по случаю, отмахнулся от булочницы. — Я, между прочим, Фриду лично знаю. Ну, как знаю… видел пару раз в «Доле ангелов». Она из наших, мондштадтская. Хорошая девка. — Ох, Йотун, старый ты пень, — Фрит, дородная булочница, упёрла руки в бока. — Ты же только ради вина сюда пришёл, а не ради музыки. Признайся уж. — И ради вина тоже, — ничуть не смутился охотник. — А что? Ветер свободы требует жертв. Но Фриду я и впрямь уважаю. А то, что она теперь по всему Тейвату катается да с заморскими девицами поёт — так это ж хорошо. Пусть мир знает, какие у нас люди есть. — Это верно, — кивнула Фрит. — Я её ещё девчонкой помню. Всё по городу бегала, бардам подпевала. Мать ругалась, а отец смеялся: «Петь будет». Так и вышло. — Жаль только, что до Инадзумы они не доедут. Говорят, дорога больно дальняя. Не поспеть им туда в этот раз. — До Инадзумы? — Фрит присвистнула. — Через всё море? Да, это неблизко. Но, может, в другой раз. Указ Сакоку то отменён давно. — Давно-то давно, — Йотун почесал затылок, — да только поди туда доберись. Грозы, волны… Нет уж, пусть лучше у нас играют. А инадзумцы пусть сами к нам едут. Им тоже не помешает свежего мондштадтского ветра.       Толпа зашумела громче. — Начинается, — выдохнула Фрит. — Ну, да благословит вас Барбатос, девочки. А ты, Йотун, кружку-то отставь. Музыку слушать надо с чистой душой. — С чистой душой и полной кружкой, — возразил охотник, но кружку всё же поставил на парапет.

***

Специальный выпуск Паровой Птицы. От нашего корреспондента Шарлотты, колесящей по Тейвату вслед за сенсацией.

«СОЗВЕЗДИЕ»: КАК ЧЕТЫРЕ ДЕВУШКИ ИЗ РАЗНЫХ УГОЛКОВ ТЕЙВАТА ПОКОРИЛИ МИР — И ПОЧЕМУ СНЕЖНАЯ СТАНЕТ ИХ ТРИУМФОМ

      Дорогие читатели «Паровой птицы»! Ваша неутомимая Шарлотта вновь вышла на след — и на этот раз он привёл меня через полмира. От оперных лож Фонтейна до уютных улочек Мондштада — я следовала за группой, чьё имя сегодня звучит из каждых уст. «Созвездие». И, поверьте, это не просто красивое название.       Четыре девушки. Четыре судьбы, сплетённые в один аккорд. Селин, Фрида, Юмель и Заира! Фонтейн, Мондштадт, Сумеру — в этом квартете сошлись представительницы трёх регионов, и, как шепчутся в кулуарах, именно эта интернациональность стала их главным козырем. Каждый регион слышит в их песнях что-то своё. Они не «чужие» нигде. Они свои для всех.       Отдельного упоминания заслуживает само действо. Те, кто ожидают увидеть скромный квартет с парой инструментов, будут потрясены. «Созвездие» создают на сцене полноценное представление. Декорации, свет, большая группа поддержки — всё это сплетается в синтез музыки и театра, доселе невиданный в наших краях. Поговаривают, что сам месье Ксавье лично разрабатывал концепцию их выступлений. Кто бы мог подумать, что организатор окажется ещё и визионером? Однако сам он предпочитает новомодное словечко «менеджер». Что ж, времена меняются, и язык вместе с ними.       Многие задаются вопросом: если группа объехала пол-Тейвата, почему же Инадзума осталась за бортом тура? Ответ прозаичен: расстояние. Путь через море тернист и долог. Увы, в этот раз не срослось. Однако, зная амбиции Ксавье и аппетит группы к новым горизонтам, рискну предположить: Инадзума — лишь вопрос времени!       А теперь — к главному. Пока весь Тейват гадает, где же группа завершит свой тур, ответ уже известен. Снежная! Национальный праздник — Кресник Ночь. Грандиозное событие, на котором, по традиции, ежегодно появляется сама Царица! Случайность? Позвольте усомниться.       Моим источникам (а они у меня, как вы знаете, весьма надёжны) удалось выяснить любопытнейшую деталь: приглашение в Снежную пришло не от кого-нибудь, а через канцелярию самого Пульчинеллы — пятого Предвестника и, по совместительству, мэра столицы. А если учесть, что именно Пульчинелла отвечает за проведение праздника, становится ясно: без Фатуи здесь не обошлось. И это ещё не всё! Ходят упорные слухи, что финансированием выступления группы на Кресник Ночь занимался лично Панталоне — девятый Предвестник, известный как Делец, чьё состояние и влияние на экономику Тейвата не знают границ!       За время, что я следую за «Созвездием», Господин Верите запечатлел немало поистине бесценных мгновений. Чего только стоит закулисная вечеринка в Фонтейне после премьеры в «Эпиклезе», откуда мы получили драгоценные кадры с известнейшими иллюзионистами Лини и Линетт! Ходили слухи, что сама госпожа Фурина-де-Фонтейн была с ними в тот вечер. А камерное продолжение концерта в «Доле ангелов»? Местные до сих пор вспоминают тот вечер с придыханием. Выручка заведения, по слухам, побила все мыслимые рекорды. Мастер Дилюк, владелец таверны, говорят, лишь молча протирал бокалы и качал головой.       А кадр из Натлана, где Юмель стоит за диджейской стойкой плечом к плечу с Шилонен? Именно Шилонен, гений кузнечного дела и по совместительству диджей от Архонтов, приложила руку к уникальному звучанию группы. Увидеть их вместе — всё равно что застать слияние двух стихий. Металл и голос.       Но больше всего шуму — просто небывалого, скажу я вам! — наделала одна анонимная фотография, снятая явно украдкой и тут же разлетевшаяся по всем уголкам Тейвата. На ней Заира стоит вполоборота к камере. А напротив неё, в тени колоннады Сумеру, угадывается фигура в причудливом головном уборе. Серебряные волосы. Скрещённые на груди руки. Генерал Махаматра Сайно собственной персоной! И, клянусь вам, дорогие читатели, выражение лица у грозы Академии было совершенно…

***

— …очарованным, — произнесла Юмель, опуская газету.       За окнами несущегося по рельсам паровоза проплывали заснеженные улицы северной столицы. Снег мягко шуршал по крыше, и этот звук был единственным, что нарушало молчание последние несколько секунд. — Шутишь, — выдохнула Заира, и янтарные глаза её расширились, а смуглые щёки потемнели от смущения. — Нет. Я читаю. «Генерал Махаматра Сайно собственной персоной. И, клянусь вам, дорогие читатели, выражение лица у грозы Академии было совершенно очарованным». — Заира! Ты и Сайно? — Фрида, сидевшая напротив, ахнула и подалась вперёд. — Мы просто разговаривали, — процедила Заира, отворачиваясь к окну. — О музыке, пустыне. Он интересовался ритмическими структурами некоторых песен.  — Ритмическими структурами, — хитро повторила Селин. — Mon cher, Заира, если это так называется в Сумеру, то мне определённо стоит туда съездить в отпуск. Ритмические структуры. Надо же. — Однако получив тяжёлый взгляд в ответ, она быстро откинулась на спинку. — Что? Я ничего. Просто говорю, что тебе повезло. Из всех возможных кадров, которые мог сделать тот анонимный преследователь с камерой, он запечатлел именно этот. Стоите вдвоём, в тени. Глаза в глаза. Очень… ритмично.       Фрида прыснула. Юми аккуратно сложила газету и отложила её на колени: — Подобные слухи могут быть серьёзной проблемой.       Ксавье, до сих пор сидевший в углу купе, молча просматривавший какие-то бумаги, поднял голову: — Согласен. Репутация группы… — Я не о группе, — перебила Юми. — Я о Сайно. Генерал Махаматра — публичная фигура. Жёсткая и уважаемая. И, что важнее, обладающая реальной властью. А власть, Ксавье, — это всегда мишень. Слухи о его личных привязанностях — это рычаг для врагов. Он теперь уязвим. Из-за одного размытого кадра.       В купе стало тихо. Юми усмехнулась, закидывая ногу на ногу: — А для нас это прекрасный повод быть на слуху. Скандал, интрига, тайна. Публика это обожает. Репортёры напишут ещё пару статей, и билеты на следующий тур разлетятся за час. — Логично, — кивнул Ксавье и вернулся к бумагам.       Заира, всё ещё красная, но уже не от смущения, а от раздражения, резко повернулась к Юми. — Вот сама и плоди слухи своими отношениями. — Я не тяготею к подобным рода привязанностям, — Юми смерила её долгим взглядом, а затем переложила газету на столик. — Туше.       Селин лениво пожала плечами, отстранённо разглядывая безупречный маникюр. — Я скажу одно: если Тарталья, который, как пишут, «безумный фанат» и якобы ждёт не дождётся увидеть меня, окажется хоть вполовину таким, как о нём судачат… Я, пожалуй, тоже заведу себе «ритмические структуры».       Купе взорвалось смехом. Даже Заира, уткнувшаяся было в окно, не сдержала улыбки. Ксавье, давно свыкшийся с юмором в коллективе юных дам, лишь нервно пробормотал: — Только доедем сначала. И выступим. А потом уже… структуры. — Oh, mon cher Ксавье, — Селин послала ему воздушный поцелуй, — ты просто завидуешь, что у тебя нет личной рубрики в «Паровой птице». — И слава Архонтам, — вздохнул он.       За окнами паровоза вырастали ледяные шпили Заполярного дворца, и вскоре, издав протяжный гудок, ход замедлился, затем и останавливаясь вовсе.

***

      Мороз в Снежной обнимал крепко, забираясь под меха и тулупы, заставляя кровь бежать быстрее, а дыхание вырываться из груди густыми клубами пара, словно сама душа рвалась наружу, к низкому, свинцовому небу. Столица гудела. В Кресник Ночь, главный праздник региона, даже вечные льды, казалось, чуть отступали, согретые людским теплом.       Заполярный дворец высился в самом сердце города — громада, выточенная не то руками человеческими, не то волей самой крио стихии. Его полупрозрачные стены мерцали изнутри синеватым светом. У главных ворот, украшенных резными фигурами полярных лосей и серебряных деревьев, теснились вперемешку люди и альвы — волкодлаки, домовые, вилы и бог весть какой ещё чудной народ, кряжистый, с обветренными лицами и натруженными руками. Мужики в тяжёлых тулупах из волчьей шкуры переминались с ноги на ногу, хлопая рукавицами так, что эхо разносилось по округе. Женщины в расшитых платках и шубах, крытых алым сукном, сбивались в кружки, переговариваясь вполголоса. Ребятишки, красные от мороза, шныряли меж ледяных скульптур, раскидываясь снежками.       У самых дверей недвижно стояла царская Дружина; дальше, вдоль ступеней и по обе стороны площади, несли караул Фатуи — сегодня, казалось, к Заполярному дворцу стянули всякую силу, какой располагала Снежная. Они проверяли приглашения. Концерт был закрытый, не всякому выпадала честь войти под эти своды в Кресник Ночь. — Слыхал, Кузьма, чего народ бает про этих заморских птах? — коренастый мужик в надвинутой на самые брови шапке, Игорь, притоптывал на месте, пытаясь согреться. Пар из его рта вырывался ритмичными толчками, словно от парового молота. — Как не слыхать, — отозвался Кузьма, степенно оглаживая бороду, схваченную инеем. — Вся Снежная уж гудит, ровно перед пургой. Коль сам «мэр» их выписал, стало быть, дело нешуточное. — Пульчинелла! — Игорь смачно сплюнул в снег. — Пульчинелла — лицо подневольное. Ты мне скажи, кто за ним стоит. Говорят, Панталоне деньгами вложился. А уж этот своего не упустит. Да и слыхал я, — он заговорщически понизил голос до хрипловатого шёпота, — Мне кум сказывал, а он у самой Арлекино служит, вечно в командировках своих. Мол, видел своими глазами, как одна из них, запросто так, по-свойски, беседовала с Предвестницей. И не кланялась в ноги, не лебезила, а стояла прямо, словно ровня. Мороз по коже. — Тсс, Игорь, ты потише, — Кузьма опасливо покосился на стражу. — Про Предвестников в полный голос-то… Оно, конечно, праздник, да стены и тут уши имеют. Но коль правду баешь, то сила за этими девицами стоит немалая. Неспроста они к нам на Кресник Ночь пожаловали. Может, сама Царица пожелала их послушать. Авось, и до нас, простых работяг, весточка от Её Величества дойдёт через ихние песни. — До простых? Эх, Кузьма, размечтался. Нам бы только у печки погреться да чарку пропустить. А эти из другого теста. С Предвестниками шутки шутить — тут, братец, либо стальной хребет надобен, либо благословение такое, что нам и не снилось.       Он замолчал, вглядываясь в тёмный провал входа во дворец. В глубине угадывались своды главного зала, теряющиеся в морозной дымке. И где-то наверху темнела Верхняя ложа. Ложа Предвестников. Сейчас она была пуста, но само присутствие её давило на плечи каждому, кто входил под эти своды. — Пустует пока, — заметил Кузьма, проследив за взглядом товарища. — Пустует, — эхом отозвался Игорь. — Но ненадолго. Чует моё сердце — неспроста нынче всё. Неспроста.       Внутри дворца, куда их наконец впустили, холод отступал. Стены переливались, словно северное сияние застыло в толще льда. Даже здесь чувствовалось тепло Факела Кресника: оно незримо расходилось по дворцу, оттесняя стужу за его ледяные стены. Скамьи спускались амфитеатром к огромной сцене. Толпа рассаживалась неторопливо и основательно. — Эх, — выдохнул Игорь, усаживаясь на жёсткую шкуру и ёжась от торжественности момента. — Прямо как в церкви. — В церкви, — кивнул Кузьма. — Только молятся нынче не Архонтам, а музыке. — И то верно. Особливо если её такие девицы творят.       Он бросил последний взгляд наверх. Ложа всё ещё пустовала, но в воздухе уже разливалось предчувствие, словно перед грозой. Снежная замерла в ожидании.

***

      За кулисами Ледяного дворца царил лихорадочный полумрак. Технический персонал в тяжёлых сапогах сновал туда-сюда, перетаскивая последние элементы декораций: гроздья ледяных кристаллов, вращающиеся платформы. Где-то в углу настраивали оркестровую яму.       Ксавье стоял в центре этого управляемого хаоса, как дирижёр без палочки. Его обычно рассеянное лицо сейчас было болезненно сосредоточенно, пока он то и дело вытирал пот со лба. Он перебирал в руках плотную программку, и время от времени бросал короткие указания то осветителю, то кому-то из группы поддержки. — Левее. Ещё на полшага. Замрите. Во-о-т так!       Селин стояла у большого, в человеческий рост, зеркала в тяжёлой раме из тёмного дерева — единственного предмета здесь, казалось, не сделанного изо льда. Она поправляла пепельные волосы, уложенные в сложную конструкцию с вплетёнными серебряными нитями, под стать местному колориту, но движения были несколько резче, чем обычно. — Ненавижу это, — пробормотала она, поймав в отражении взгляд подошедшей Юми. — Каждый раз одно и то же. Думали, пройдёт с опытом. Ничего подобного! Только хуже.       Юми, приготовившаяся к выходу раньше остальных, с длинными волосами до того чёрными, что казалось, даже свет не отражался бы в них, встала рядом, смотря куда-то сквозь зеркало. — Если пройдёт, значит, тебе уже всё равно, — ответила она негромко. — А раз не всё равно — живая. Радуйся.       Селин фыркнула, но уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. — Вечно ты со своей философией. Лучше бы сказала, что у меня тушь потекла. — Не потекла. Ты прекрасна. — Merci, — Селин приложила руку к груди. — Хоть кто-то здесь умеет делать комплименты. В отличие от некоторых.       Она бросила выразительный взгляд в сторону Ксавье, который как раз закончил терзать мастера по свету и теперь нервным шагом направлялся к ним, размахивая списком, словно флагом. — Де-воч-ки! — его голос звучал на октаву выше обычного. — Девочки, прошу внимания. Все сюда. Заира, Фрида, вы где ошиваетесь там.       Со стороны входа в гримёрку послышался грохот — Фрида влетела вихрем, едва не снеся стойку с костюмами. Рыжие волосы, завитые в множество мелких волн, влетели следом за ней, развиваясь от скорости. — Вы видели этот зал?! — выпалила она, хватая Заиру за плечи и встряхивая. — Я думала, у меня сердце остановится, когда я в щёлочку глянула! Там всё светится, народу — тьма! И все такие… — Суровые? — подсказала Заира, мягко высвобождаясь. Она держалась куда более расслабленно. — Величественные! — поправила Фрида. — Как будто не на концерт пришли, а на коронацию! — Это Снежная, — отозвалась Заира. — Здесь всё похоже на коронацию. Даже ужин.       Ксавье внимательно оглядел всех четверых, переводя дух. Потом вздохнул глубже положенного и заговорил куда более сосредоточенно. — Послушайте меня. Все. Это не просто концерт. Не просто финал тура. — Он обвёл взглядом их лица. — Вы войдёте в историю! Сегодня. Не через год, не через десять лет. Сейчас. В этих стенах. И не важно, появится ли Царица или нет. Вы уже здесь.       Фрида перестала дышать. Заира кочнула бёдрами, словно разминаясь. Селин выпрямилась, расправив плечи — и вдруг стала выше, и ещё ярче. Юми посмотрела на Ксавье и чуть заметно кивнула. — Пульчинелла подтвердил порядок выхода? — спросила она серьёзно. — И перестановку между третьим и четвёртым номерами?       Ксавье моргнул, выныривая из пафоса в реальность. — Да. Да, подтвердил. Всё по плану. — Хорошо, — Юми поднялась, одёрнув рукав расшитого серебром платья, что открывал плечо. Движения её были скупы, ни одного лишнего жеста. — Тогда идём.        Где-то за тяжёлым занавесом стих последний шёпот толпы. Наступила звенящая тишина. Ксавье выдохнул и махнул рукой, словно суетливая жена моряка, провожающая мужа в дальний путь. — Ваш выход, дамы. Созвездие, зажгитесь.

***

      Верхняя ложа Ледяного дворца наполнялась медленно и незаметно для простого глаза, словно чаша, в которую лениво цедят густое вино. Пьеро занял центральное место, никто и не смел спорить — оно принадлежало ему безраздельно. В дальнем углу, на некоем подобии возвышения, устроилась Коломбина. Никто не слышал, как она вошла. Никто не слышал, как она села. Губы её едва заметно шевелились, напевая беззвучную в шуме голосов снизу мелодию. — Трата времени, — со входа раздался возглас, подобный скрежету металла.       Сандроне вошла не глядя по сторонам. Пулония протопал следом и замер у стены громоздкой тенью. Сама она упала в кресло, закинув ногу на ногу. Не обращаясь ни к кому конкретному, буркнула громче: — Если-б не Царица, ноги бы моей здесь не было! Песни. Пляски. Тьфу!       Панталоне появился почти одновременно с ней, но с другой стороны, из тени портьер. Очки его хитро блеснули в полумраке. Он опустился в кресло с грацией человека, который платит за эту грацию немалые деньги. — Ресурсы здесь вложены приличные. И если уж Её Величество… — он осёкся, бросив быстрый взгляд на пустующее место возвышающегося амвона. — Впрочем, не будем забегать вперёд. Вложено достаточно. — Всё готово, — доложил суетящийся Пульчинелла, проверяя что-то в маленькой записной книжке. — Декорации, музыканты. Артисты на месте. Жалование выплачено. — Пенсне то и дело сползало, и он поправлял его нервным жестом.       Пьеро едва заметно кивнул. Дотторе, тем временем, стоял у перил, смотря вниз. Глаза были скрыты маской, но уголки губ, еле заметно приподнятые в холодной улыбке, выражали, в его случае, презрительное любопытство. — Безрассудно, — произнёс он в пространство. — Толпа внизу дрожит от нетерпения. Массовый психоз в полном проявлении. Был бы толк в замерах. — Замерь лучше свой язык, — бросила Сандроне, не поворачивая головы в его сторону. — Мои дети с ними знакомы. — Слуга. — Выступают в Фонтейне. Доводилось делить сцену. Линетт отзывалась с уважением. — Селин! — Грохот сапог по ледяному полу возвестил о появлении одиннадцатого.       Чайлд влетел в ложу, даже не пытаясь скрыть спешки. Полы мундира в снегу, рыжие волосы растрёпаны ветром — видимо, только что с границы, даже к себе не заходил. — Прошу прощения, — бросил он на ходу и плюхнулся в ближайшее кресло, заставив Панталоне поморщиться. — Задержали. Но я успел! Селин. Вы про Селин? Не могу поверить, что Её Величество одобрила! — Ты бы слюни подтёр.       Скарамучча стоял у дальнего края ложи, где свет от голубых жаровен почти не доставал. Фиолетовые глаза смотрели на Чайлда с ленивым презрением. — Очередное развлечение для скучающих, — продолжил он, отводя взгляд. — И ради этого нас собрали? Серьёзно? — Сказитель сухо хмыкнул. — Её Величество и сама не всегда знает, чего хочет. То война, то музыка. А нам остаётся ждать, как…  — Как подобает, — оборвал Пьеро.       Скарамучча осёкся. Он бросил быстрый взгляд на пустующее царское место, и отвёл взгляд. — Как знаете, — сказал он тише.       Тарталья, не унимаясь, подлил вина Арлекино: — Так вы пригласите их сюда? После? В ложу? Пульчинелла, ну! — Всё зависит от впечатления. И от… обстоятельств.       Сандроне снова что-то буркнула — кажется, про «бестолочь».       Внизу дрогнул свет, гул толпы утих. Сказитель невольно сместил взгляд к сцене, где в переплетении теней и холодного света уже угадывались четыре женские фигуры. — Посмотрим, — пробормотал он.