Глава тринадцатая. Молчаливые льды, тёплые сны.

Они проснулись одновременно, хотя первые несколько мгновений Юми пребывала в счастливом заблуждении, что утро принадлежит ей одной. Не открывая глаз, она перевернулась на другой бок, потом обратно, недовольно откинула одеяло, вытянула одну ногу, за нею вторую и, окончательно решив воспользоваться всем пространством, которое предоставляла ей кровать, раскинулась поперёк с полной бесцеремонностью.       Ступня тотчас во что-то упёрлась. Сонно нахмурилась и, не потрудившись посмотреть, она это что-то ещё раз на пробу.  — У тебя хватает наглости пытаться вытолкнуть меня из собственной кровати?        Нога тотчас прекратила движение. Юми осторожно открыла глаза и повернула голову. Скарамучча лежал рядом с закрытыми глазами, но по виду его невозможно было определить, проснулся он секунду назад или уже добрых полчаса игнорировал её попытки методичного отвоёвывания его половины постели.  — Я думала, я одна. — Можешь вернуться в Меропид. Там тебе точно никто не помешает.       Пристыженная ровно настолько, насколько позволяла ей собственная натура, Юми притихла и даже вернула себе некоторое подобие приличного положения под одеялом. Скарамучча, тем временем, приподнялся, откидывая тяжёлое одеяло, и прежде чем продолжить движение, снял с плеча длинный чёрный волос, неизвестно каким образом успевший оказаться на нём. Он бросил на Юми такой выразительный взгляд, что никаких замечаний уже не требовалось. Что ещё более примечательно, так это то, что в нём не было ничего от только что проснувшегося. Ни сонливости во взгляде, ни помятого лица, краткой растерянности, когда сознание ещё только возвращается в тело. Голос звучал таким же, каким был вечером, лицо осталось тем же, каким она видела его за ужином, и только само обстоятельство, что ещё минуту назад он спал рядом с нею, казалось чем-то новым.       Почему-то Юми не ожидала, что он вообще спит. Разумеется, он говорил, что способен. Но между «способен спать» и зрелищем спящего Сказителя, как выяснилось, существовала небольшая, но существенная разница. Он, тем временем, поднялся, без всякой спешки подобрал с кресла оставленную накануне одежду, и направился к двери. Юми проводила его взглядом. — И часто ты спишь? — Случается, когда мне не мешают ногами. — Дверь за ним закрылась.       Юми ещё некоторое время смотрела на неё, после чего со вздохом упала обратно на подушку. Сон исчез без следа, хотя, должно быть, утро было ещё совсем раннее. Она полежала неподвижно, прислушиваясь к шагам за дверью, затем перевернулась на бок, подтянула одеяло повыше и уже собиралась позволить себе ещё несколько минут блаженного безделья, как вдруг вчерашний вечер вернулся в память сразу, целиком и совершенно некстати.        Электро. Она резко села. Фиолетовая искра, сорвавшаяся с пальцев, и его совершенно недвусмысленное признание, что Глаза Бога у него нет. Последнее вчера показалось ей настолько странным, что она почему-то принялась искать объяснение дальше, чем следовало. А ведь ответ был до смешного простым.       Глаз Порчи. О Глазах Порчи она знала достаточно, чтобы не считать их какой-нибудь тщательно охраняемой тайной Фатуи. В Доме Очага при ней о них упоминали без осторожности, обыкновенно окружающей вещи действительно секретные. Они давали человеку силу, которой тот не обладал, и брали за неё плату из того немногого, чем человеческое тело располагало без остатка: здоровья, лет, самой жизни.       Со Скарамуччей последнее обстоятельство несколько теряло значение. Юми откинулась на подушки, уже куда более довольная устройством мира. Всё сходилось даже слишком хорошо. Глаз Порчи объяснял Электро без Глаза Бога, а искусственное тело объясняло, почему Сказитель мог пользоваться им, не опасаясь той цены, которую пришлось бы платить человеку. Более того, это объясняло даже его вчерашнее нежелание продолжать разговор: едва ли Предвестники имели привычку посвящать посторонних в устройство собственного вооружения.       И загадка, ещё минуту назад казавшаяся чрезвычайно занимательной, благополучно разрешилась без всякого его участия. Это обстоятельство особенно порадовало Юми. Она вновь устроилась поудобнее и уже успела почувствовать приятное удовлетворение, однако продлилось оно недолго. За дверью послышались шаги.       Скарамучча вернулся уже одетым. Волосы были приведены в порядок, на груди вновь лежал медальон с тремя томоэ, и вообще он за несколько минут успел приобрести вид, в котором Юми впервые увидела его в верхней ложе. Только теперь этот вид несколько портило обстоятельство, что сама она всё ещё сидела посреди его постели, закутавшись в одеяло. И Сказитель, не выказывая ни малейшего уважения к чужой сонливости, раздвинул тяжёлые шторы. — Я поняла, — объявила Юми, жмурясь от света.  — Боюсь спрашивать. — У тебя Глаз Порчи.       Она ожидала если не подтверждения, то хотя бы краткой досады, что могла бы появиться у него на лице, ведь ей удалось добраться до ответа самой. Однако, ни того, ни другого не последовало. — Нет.       Удовлетворение от собственного открытия продержалось ещё около секунды. — Нет? — Нет.       Скарамучча, между тем, совершенно спокойно поднял с пола брошенный ею накануне пояс и переложил его в шкаф, будто только что не уничтожил единственное разумное объяснение, на которое она потратила последние минуты. — Тогда откуда?       Вопрос уже прозвучал, и лишь после этого Юми вспомнила об их уговоре. Впрочем, брать его обратно она не собиралась. Это не было вопросом о том, кто его создал, что происходило с ним несколько столетий назад или почему он оказался среди Фатуи. Электро он применил вчера, при ней, причём непосредственно к ней самой. Если уж подобное считалось прошлым, Сказителю следовало научиться держать своё прошлое при себе несколько аккуратнее. Кажется, ту же лазейку заметил и он. — Это то, что принадлежит мне по праву.       Юми подождала, но добавлять он ничего не собирался. — Это весь ответ? — возмутилась она.       Скарамучча уже взялся за ручку двери, но словно почувствовав презрительный взгляд в спину, обернулся: — Даже не начинай. — И дверь закрылась.        Юми ещё некоторое время смотрела на неё. Все разумные объяснения упирались в одно и то же: где-то должен был находиться источник силы, который он не собирался ей показывать. «Принадлежит по праву» — прекрасно, но всякая сила откуда-то берётся. Если не Глаз Бога, и не Глаз Порчи, значит, существовало что-то ещё, что он от неё скрывал. Умение вовремя остановиться никогда не относилось к её достоинствам, зато кое-какие другие навыки вполне могли пригодиться.        Разумеется, у него был шкаф, и разумеется, вряд ли даже Сказитель обладал единственным комплектом одежды, в котором проводил последние несколько столетий. Эта мысль пришла Юми вскоре после того, как дверь за ним закрылась, и показалась достаточно разумной, чтобы ради неё наконец выбраться из постели.       Она оказалась права. Хотя и вещей нашлось на удивление немного. Несколько комплектов одежды, сложенных с аккуратностью, какая не оставляла сомнений об отсутствии привычки хозяина шкафа по утрам перерывать его содержимое в поисках нужной вещи. Запасные пояса, перчатки, пара футляров со сверкающим содержимым и ещё несколько предметов, назначение которых Юми определила не сразу. Всё это она осмотрела с должным вниманием, стараясь ничего не сдвигать с места, хотя занятие её с каждой минутой всё меньше походило на невинное исследование чужого гардероба и всё больше — на обыск.       Глаза Бога не было. Глаза Порчи, впрочем, тоже, хотя теперь его отсутствие уже ничего не доказывало. Юми всё же проверила футляры, карманы и даже один внутренний отдел шкафа, обнаружив там лишь то, что Скарамучча действительно владел удручающе малым количеством вещей. Для человека, которому не требовалось почти ничего, он был, надо признать, удивительно последователен.       Она прикрыла последнюю дверцу и задумалась. Оставалось не так уж много вариантов. И тут её осенило. Шляпа. Мысль была до того очевидной, что она даже медленно выпрямилась. Огромная, непрактичная, бросавшаяся в глаза из другого конца зала и совершенно непригодная для большинства занятий, известных человечеству. В самом деле, кто станет носить такую вещь просто так? Где-нибудь внутри вполне могло находиться что угодно, а её размеры позволяли при желании спрятать там не только Глаз Бога, но и половину имущества хозяина.       Юми почувствовала новый прилив исследовательского воодушевления. Оставалась лишь одна небольшая трудность: шляпы в комнате не было. Она уже было направилась к двери, но у порога притормозила. Отражения Юми не любила и без нужды к ним не обращалась, впрочем, и без зеркала было понятно: на поиски шляпы она собиралась в том виде, в котором несколько минут назад сидела в его постели. Даже любопытство имело свои пределы. Пришлось вернуться.        Несколько минут спустя, умывшись, кое-как усмирив волосы и приведя себя в состояние, в котором уже можно было показаться перед людьми без необходимости объяснять обстоятельства минувшей ночи, Юми вновь вышла из комнаты.       Внизу было тихо, из столовой доносился приглушённый звон посуды, однако сам Скарамучча был в гостиной, возле камина. Огонь с вечера успел заметно ослабнуть, и теперь он, присев перед очагом, поправлял поленья кочергой. Стоило одному из них сдвинуться, как пламя поднялось выше, осветив медную решётку и рассыпав по камню несколько коротких искр. — Завтрак на столе. — Бросил он не оборачиваясь, как только Юми переступила порог гостиной.        Она, в свою очередь, уже успевшая убедиться, что поблизости никакой шляпы нет, была в завтраке мало заинтересована. — Потом.       Сказитель покосился на неё через плечо, но ничего не сказал.        Задача, на первый взгляд, не представлялась особенно сложной. Вчера Скарамучча вернулся домой в шляпе. За ужином её на нём уже не было. Следовательно, где-то между входной дверью и столовой существовало место, в котором Сказитель имел обыкновение оставлять головной убор чудовищных размеров. В прихожей такого места не обнаружилось. Юми несколько обошла её, будто впервые заинтересовавшись устройством временного жилища, заглянула в небольшую комнату по соседству, затем ещё в одну. Шляпы не было. Она вернулась в коридор, прислушалась и, не услышав шагов, двинулась дальше.       Делала она это, надо признать, хорошо. Некогда умение бесшумно пройти по чужому дому, имело для неё несколько более серьёзное применение. Теперь же весь накопленный опыт служил одной великой цели: найти шляпу. Она заглянула в ещё одну комнату. Тоже пусто. Оставался лишь коридор, ведущий в дальнюю часть дома, которую вчера она толком не осматривала. Юми скользнула туда, уже начиная подозревать, что Предвестник либо обладал каким-то особым помещением исключительно для шляпы, либо намеренно прятал её от людей, способных ею заинтересоваться.       Где-то позади послышался негромкий звук. Юми остановилась, прислушиваясь, но ничего больше не услышала. Должно быть, полено в камине. Она продолжила путь. Следующая дверь оказалась закрыта. Она взялась за ручку, и обнаружила, что та не поддаётся. Вот это уже было интересно. Юми сделала несколько шагов назад, пытаясь оценить, куда приблизительно выходила комната и насколько большой могла быть, и вдруг во что-то упёрлась спиной. Вернее, в кого-то.       За её спиной воцарилось весьма выразительное молчание. Она медленно повернула голову. Скарамучча стоял так близко, что отступать дальше было уже решительно некуда. — И чем ты тут занимаешься? — Хожу. — Задом?       Потребовались усилия сохранить серьёзное лицо. Он обошёл её и открыл дверь, перед которой она столько времени простояла. Замок, как выяснилось, вовсе не был заперт: Юми просто пыталась открыть его не в ту сторону. Это было несколько унизительно. Комната за дверью походила на простую кладовую. И шляпы, разумеется, в ней тоже не было. — Я просто хотела кое-что проверить. — Ты уже проверила мой шкаф.       Теперь скрыть шок оказалось сложнее. — Откуда? — Ты закрыла левую дверцу не до конца.       Мысленно вернувшись к шкафу, она с неудовольствием обнаружила, что вполне могла это сделать. Скарамучча устало вздохнул. — У меня нет ни Глаза Бога, ни Глаза Порчи, ни какого-нибудь другого артефакта, который ты собираешься найти, разобрав этот дом по частям. — Но источник должен быть. — Почему? — Потому что… элементарная энергия не возникает из ничего.       Он вздохнул с преувеличенной усталостью, словно примирившись с тем, что вопрос придётся закрыть здесь и сейчас, иначе эта тема будет преследовать его до самого вечера, если не дольше. — Она была заложена в меня изначально, с того момента, как я появился. Мне не пришлось заслуживать милость Богов или торговаться за право ею пользоваться.  — И она просто была… всегда? — Юми нахмурилась. — Да.       Всё стало одновременно понятнее и гораздо страннее. Несколько секунд она рассматривала его, сопоставляя услышанное со всем, что знала об элементарной энергии. Глаз Бога позволял человеку управлять стихией. Глаз Порчи делал приблизительно то же самое, но требовал за это свою цену. Но существовали создания, которым никакого посредника не требовалось вовсе: стихия составляла саму их природу. Слаймы, к примеру. Мысль сложилась раньше, чем Юми успела подвергнуть её хотя бы самой поверхностной проверке. Шамачурл был бы хоть немного уместнее, но мысль уже родилась. И дабы не выдать себя с потрохами, она приняла единственное верное решение тут же вспомнить о чём-то более естественном.  — Кстати, — произнесла она, — разве тебе не полагается быть во дворце? Или Предвестники могут позволить себе прогуливать службу?       Пауза вышла достаточно короткой, чтобы смену темы нельзя было принять ни за случайность, ни хотя бы за сколько-нибудь искусную попытку отвлечь внимание. — Какая внезапная забота о моём распорядке. Ещё минуту назад он тебя совершенно не интересовал. — Ещё минуту назад у меня были дела поважнее. Так ты уезжаешь или нет? — Никуда я сегодня не уезжаю. — Скривился он. — У меня нет дел, ради которых требовалось бы покидать дом. Если появится что-нибудь достаточно важное, меня найдут и без моего присутствия там. — И никто не спросит, почему Шестого Предвестника сегодня нет на месте? — Юми посмотрела на него внимательнее.       Кажется, сам вопрос его несколько озадачил. — Предвестник — это не писарь в Глупове. Мне не требуется каждое утро отмечаться перед дверями дворца, чтобы кто-нибудь убедился, что я исправно явился на службу.       Она об этом, разумеется, знала, но знание это до сих пор существовало где-то отдельно от совершенно житейского вопроса о том, обязан ли Сказитель куда-нибудь являться по утрам. Почему-то Юми представляла его положение куда более упорядоченным: дворец, донесения, поручения Царицы, люди, которых следовало запугивать одним присутствием, и прочие обязанности государственной важности, ради которых он покидал дом. — А если ты понадобишься кому-нибудь из остальных? — Хотя саму подобную возможность она тут же сочла маловероятной; судя по тому, как Сказитель отзывался о своих коллегах, общество друг друга они предпочитали дозировать. — Тогда этот кто-нибудь пришлёт человека или подождёт до завтра. Большая часть государственных бедствий, как ни удивительно, способна пережить моё отсутствие в течение одного дня. — А если не способна? — Тогда мне хотя бы будет интересно посмотреть, что именно они умудрились натворить. — усмехнулся он.       Юми невольно улыбнулась, но почти сразу задумалась. Только теперь его слова дошли до неё окончательно. — Значит… ты сегодня весь день будешь здесь?       Теперь уже он, кажется, начал догадываться, отчего эта новость вызвала у неё столько неподдельного интереса. — Это не означает, что я намерен развлекать тебя весь день.       Юми уже собиралась ответить, но вдруг передумала. Раздражение, ещё мгновение назад вызванное его тоном, вдруг уступило место куда более занимательной мысли. Она неспешно шагнула к нему вплотную, заодно давая себе время рассмотреть каждую линию его лица в утреннем свете. Пальцы легли на пояс настолько естественным движением, словно она и вправду собралась поправить складку. Она опустила взгляд с его глаз ниже, к медальону на груди, что слегка покачивался при каждом движении.  — А я и не требую развлечений, — протянула она. — Если ты никуда не едешь и никаких дел у тебя нет, день и вправду может показаться слишком длинным. А я, знаешь ли, умею находить занятия для тех, кому нечем себя занять.       Она потянула за пояс. Взгляд поднялся от медальона к губам, от губ к глазам. Сказитель смотрел на неё сверху вниз. — Я могу быть очень, очень неприхотлива. — Юми потянула его на себя чуть сильнее, устраняя последние сомнения относительно смысла сказанного.       Скарамучча возвёл глаза к потолку с таким выражением, будто терпение его подвергалось испытанию, хотя Юми имела все основания подозревать, что испытание доставляло ему куда больше удовольствия, чем само терпение. — Прибереги свои пошлости, артистка. — Произнёс он, тотчас высвобождая пояс из её пальцев, и совершенно невозмутимо прошёл мимо.       Понадобились секунды на осознание случившегося. Само явление оказалось настолько непривычным, что некоторое время она скорее изучала его, нежели возмущалась. Сказитель между тем уже направился прочь по коридору, не обнаруживая ни малейшего желания исправить допущенную им оплошность. — Ты серьёзно? Почему? — крикнула она вслед. — Потому что могу.        Это было возмутительно. Хуже того, Юми достаточно хорошо помнила выражение его лица секунду назад, чтобы понять: уж вряд ли дело заключалось в отсутствии желания. Просто возможность отказать ей, по всей видимости, доставила ему ещё больше удовольствия. — Какая мелочность. — процедила она сквозь зубы.        Юми смерила его недобрым взглядом, на что Сказитель лишь оскалился и скрылся за поворотом. Глядя ему вслед, оставалось лишь утвердиться в мысли, что человек, способный отказаться от вполне недвусмысленного предложения единственно ради удовольствия её позлить, и впрямь заслуживал сравнения со слаймом.       Впрочем, её намерения редко отличались постоянством, если не подкреплялись достаточно серьёзной обидой, а отказ Сказителя, при всей его вопиющей несправедливости, к таковым всё же не относился. Уже четверть часа спустя она обнаружила, что злиться требует куда больше сосредоточенности, чем ей хотелось бы на это тратить, ещё через десять минут перестала вспоминать о случившемся, а затем и вовсе нашла занятие, перед которым всякая мелочная месть неизбежно отступала на второй план.       Ей пришла в голову строчка. Случалось это всегда некстати. В дороге, посреди разговора, ночью перед сном, однажды — во сне, отчего она проснулась раньше срока и до утра не смогла сомкнуть глаз. Вдохновение вообще обладало отвратительными манерами: являлось без приглашения, требовало немедленного внимания и исчезало именно тогда, когда ему наконец предоставляли всё необходимое. Поэтому, обнаружив на столике бумагу, Юми без колебаний присвоила несколько листов, забралась с ногами на диван и на некоторое время забыла как о завтраке, так и о хозяине дома.       Первые две строки появились быстро. Третья потребовала исправления, четвёртая не появилась вовсе. Юми несколько раз тихо пропела получившийся отрывок, изменила последнюю ноту, зачеркнула слово и, задумавшись над следующим, подняла глаза. Скарамучча сидел неподалёку. Свет из окна ложился поперёк его лица. Он был занят чем-то своим и, по всей видимости, давно перестал следить за тем, что происходило на диване. Юми посмотрела ещё немного, затем опустила глаза и записала дальше.

В краю, где молчат даже льды,

Рождаются самые тёплые сны.

      Она посмотрела на написанное, потом — вновь на него. Строчки были хорошие, и ещё слишком похожие на правду, которую она предпочла бы не замечать. Юми задержала на нём взгляд чуть дольше, чем следовало, и подумала, что в некотором отношении природа, или, в его случае, тот, кто приложил руку к его созданию, поступил с ним неприлично литературно.        Из него получился бы безупречный герой трагедии. Прекрасный, дурного нрава, вечно молодой и, что важнее всего, действительно вечный. Он мог прожить ещё сто лет, потом ещё сто, увидеть, как сменятся целые поколения, и остаться прежним. Если бы его не существовало, его следовало бы придумать — для старой трагедии, длинного романа или хотя бы для песни, которую потом будут исполнять при приглушённом свете перед людьми, заранее знающими, что последняя строчка разобьёт им сердце, тогда как его собственного, по жестокой и чрезмерно красивой прихоти судьбы — не существовало.        Дай подобную историю посредственному поэту — и даже тот сумеет выжать из неё приличную балладу. Дай хорошему — получится вещь, под которую смертные станут плакать в театральных ложах. Вечный юноша без сердца, обречённый переживать всякого, кто осмелится его полюбить. Прекрасное лицо, неизменное среди стареющего мира; чужие чувства, одно за другим разбивающиеся о нечто холодное и неподвижное. Оставалось добавить снег, луну и дурной конец — и можно было продавать билеты.       Самое неприятное заключалось в том, что теперь Юми слишком хорошо знала, насколько всё это было бы неправдой. Холодным он был лишь до тех пор, пока на него смотрели издали. Вблизи обнаруживались раздражение, мелочность, тщеславие и привычка делать вид, что ему безразлично именно то, чему он уделял больше всего внимания. И ещё множество вещей, решительно портивших красивую трагедию. Даже отсутствие сердца переставало казаться удачной метафорой, когда знаешь его достаточно хорошо, чтобы понимать: для чувств этот недостаток препятствием почему-то не сделался.       Возможно, в этом и заключалась главная опасность. Влюбиться в трагического героя было легко. Гораздо хуже было обнаружить под ним живого человека.       И ведь едва ли она была первой, кому всё это приходило в голову. За несколько столетий наверняка находились женщины, а может, и мужчины, которым достаточно было одного взгляда на Сказителя, чтобы вообразить за его лицом прекрасную катастрофу. Кто-нибудь уже писал о нём стихи, кто-нибудь посвящал музыку. Кто-нибудь, быть может, успел его полюбить, считая себя исключением. Возможно, не один. И Юми, при всём уважении к собственной исключительности, не видела разумных оснований полагать, что история мироздания терпеливо ждала именно её.       Но последней она тоже, скорее всего, не будет. Эта мысль задела ощутимее. Пройдут годы, изменятся города, умрут люди, песни Юмель Прево сделаются старомодными, затем классическими, а потом, возможно, забудутся вовсе. Чьё-нибудь новое поколение станет писать свои песни, и однажды какая-нибудь другая девушка тоже решит, что перед ней сидит лучший герой трагедии, какого только можно пожелать. Когда-нибудь она действительно уедет. Затем, если не случится ничего худшего, состарится. А он останется таким же: с тем же лицом, отвратительным нравом и той же способностью однажды сказать другой женщине: «не останешься?»

***

      На следующий день ничего особенно не изменилось. Потом оказалось, что не изменилось и через день. Юми почему-то ожидала, что жизнь со Сказителем в одном доме рано или поздно должна обнаружить какое-нибудь достаточно серьёзное неудобство, чтобы оправдать все её прежние сомнения. Но этого не произошло. Напротив, с каждым утром дом становился всё менее чужим, а присутствие его хозяина — всё менее достойным напряжённого внимания.       Сначала она ещё спрашивала Аграфену Матвеевну, можно ли взять чай на кухне, потом перестала. Митрофан на третий день запомнил, что по утрам она почти ничего не ест, и принял это как личное оскорбление, с которым намеревался бороться до победного конца. На спинке кресла появилась её одежда, возле дивана — несколько исписанных листов, на столике осталась заколка, которую Юми дважды собиралась отнести наверх и дважды забывала.       Они могли подолгу находиться в одной комнате и не разговаривать. После жизни на Пассаже Вазари, где люди могли поддерживать беседу с особенно удачно расположенной вазой, это поначалу было непривычно, но затем оказалось неожиданно приятно. Скарамучча не требовал, чтобы его занимали, не спрашивал, почему она вдруг перестала отвечать, если находилась нужная рифма, и не возражал против тихого пения до тех пор, пока одна и та же строка не повторялась слишком много раз.       Иногда он уходил в Снежноград и возвращался прежде, чем Юми успевала заскучать; иногда кто-нибудь приходил к нему сам, и тогда она слышала из другой комнаты незнакомые голоса, короткие доклады и сухие распоряжения, после которых дверь закрывалась и дом снова становился прежним. Большую же часть времени Скарамучча, к её самому большому удивлению, оставался здесь.       В первые дни она ещё знала, сколько ей осталось до отъезда. Не в точности, никакой даты не было, но в голове существовало привычное «ещё немного». Ещё неделя, несколько недель, пока не уляжется история с Меропидом и Ксавье не разошлёт торжественные письма, что им пора возвращаться. Или, может, ей следовало-бы покинуть Снежную до этого момента, и отправиться куда-нибудь ещё.  В какой именно день это «ещё немного» исчезло, Юми впоследствии вспомнить не смогла. Однажды она просто перестала считать.       К концу недели Юми уже знала, какая ступень лестницы скрипит, в котором часу Аграфена Матвеевна приходит утром и где Митрофан прячет варенье, которое считает слишком хорошим для бесконтрольного употребления. Она знала, что Скарамучча, если ему действительно некуда было идти, мог часами не менять положения, и что присутствие другого человека утомляло его значительно меньше, чем он желал показать.       Впрочем, молчали они далеко не всегда. Юми довольно скоро обнаружила, что рассказывать ему всякую чепуху доставляет ей неожиданное удовольствие, главным образом потому, что он обладал редким даром относиться к чужим историям с одинаково дурным характером независимо от их важности. Она пересказывала ему последние сплетни из газет, что теперь начали приносить по утрам, исключительно для неё. Жаловалась на неудачную рифму, вспоминала особенно нелепых поклонников и однажды потратила добрых десять минут на описание месье из Фонтейна, который три вечера подряд приходил на их выступления исключительно затем, чтобы подарить Фриде один и тот же сорт сыра. Скарамучча утверждал, что всё это его совершенно не интересует, однако неизменно задавал именно тот вопрос, который выдавал: слушал он с самого начала.       Сам он рассказывал куда меньше, но Юми постепенно научилась обходиться и без приглашения. Если он сидел у камина, она устраивалась рядом, если уходил в кабинет, могла через некоторое время явиться следом под каким-нибудь совершенно необязательным предлогом и остаться там. Порою она ловила себя на том, что, придумав особенно удачную строчку или вспомнив что-нибудь смешное, первым делом искала глазами именно его. Ещё страннее было то, что Скарамучча, прекрасно замечавший эту привычку, ни разу не предложил ей от неё избавиться.       Расстояние между ними тоже постепенно перестало быть обстоятельством, заслуживающим внимания. Юми могла, проходя мимо, опереться ладонью ему на плечо, забрать из его рук книгу, чтобы посмотреть, что он читает, или без спроса устроить ноги у него на коленях, если диван казался недостаточно удобным. Первые несколько раз он встречал подобные вольности взглядом, которым обыкновенно давал человеку возможность самостоятельно осознать ошибку; затем, не добившись требуемого результата, по-видимому, смирился.        Впрочем, смирение его было подозрительно избирательным: стоило Юми однажды, увлёкшись письмом, провести рядом с ним весь вечер и ни разу его не коснуться, как уже он сам, проходя мимо её кресла, перекинул волосы за спину и задумчиво провёл большим пальцем по щеке, глядя на неё с несвойственной внимательностью. Юми подняла голову.   — Ты что-то хотел?   — Нет.         Он убрал руку и пошёл дальше. Через четверть часа Юми всё-таки последовала за ним — разумеется, исключительно из принципа.   

***

      Юми лежала на его кровати и ничего не делала. За последнюю неделю подобное занятие успело приобрести для неё неожиданную прелесть. Когда-то безделье раздражало уже через несколько минут, а теперь же она могла позволить себе растянуться поверх покрывала, положить голову на подушку и довольно долго смотреть в полумрак комнаты, не испытывая ни малейшей потребности найти книгу, бумагу или хотя бы достаточно занимательную мысль. Она слушала дом. У старых домов есть это свойство: они никогда не молчат. Где-то в глубине, в недрах стен, что-то тихо скрипнет, где-то осядет половица под чьим-то давно умершим шагом, в трубе вздохнёт и застонет ветер, который уже давно перестал казаться ей тревожным. Дом Скарамуччи стоял здесь не один десяток лет и обладал всем положенным ему набором подобных голосов. Поначалу Юми невольно прислушивалась к каждому. Теперь различала их почти так же бездумно, как человек различает собственное дыхание.       За окном мела метель. Мелкий снег бился о стекло и оседал на подоконнике белой каймой. В такую погоду особенно приятно было никуда не идти. Оставаться внутри, где тепло не требовало усилий, и не приходилось кутаться в несколько слоёв одежды, прикрывая лицо от ветра. Можно было лежать на мягкой постели, слушая, как зима безуспешно пытается проникнуть сквозь толстые стены. На его постели. В его комнате.       Ещё пару недель назад два последних обстоятельства непременно потребовали бы отдельного осмысления. Теперь мысль скользнула мимо и не задержалась. Ей нравилась эта комната. Здесь всегда было немного тише, чем внизу, тяжёлые шторы оставляли снаружи большую часть зимнего света, а вещи Скарамуччи занимали удивительно мало места и потому её собственные с каждым днём становились всё заметнее. На кресле лежала оставленная ею одежда. На столике — книга, которую она читала второй день. Где-то среди складок покрывала затерялась лента для волос.       Внизу хлопнула дверь. Она не шевельнулась. Раньше Юми потребовалось бы прислушаться, чтобы определить, кто вошёл. Теперь не потребовалось даже этого. Через несколько мгновений донеслись приглушённые шаги, затем на лестнице они стали яснее. Шаги поднялись выше. На несколько секунд исчезли, когда Скарамучча прошёл по коридору, затем остановились у двери. Ручка повернулась. Сказитель вошёл и остановился на пороге. Никто из них не говорил. Юми смотрела на него с кровати, положив голову на согнутую руку; он — на неё от двери, всё ещё окружённый принесённым с улицы холодом. На тёмной одежде не успели растаять несколько снежинок, волосы слегка растрепал ветер, и сама его фигура на мгновение показалась чем-то принадлежащим скорее той зиме за окном, нежели тёплой комнате. Потом дверь за ним закрылась.       Глаза Юми всегда казались холодными. Даже цвет располагал к подобному сравнению: светлый аквамарин, как вода, проступающая сквозь предрассветный туман. При ярком свете в них появлялась чистая бирюза, при тусклом цвет уходил в глубокую синеву, но впечатление почти не менялось. На сцене это было полезно, людям вообще нравилось приписывать красивым лицам свойства, которыми те не обладали. Сейчас Юми не улыбалась. И никогда ещё холодный цвет её глаз не казался таким тёплым.       Скарамучча снял верхнюю одежду, оставив ту на кресле и подошёл к кровати. Матрас слегка прогнулся, когда он сел на край, и её тело едва заметно качнулось вслед за этим движением. Она так и не изменила положения. Его ладонь легла ей на голень, тёплая после комнаты, или, скорее, не настолько холодная, насколько она почему-то ожидала после улицы. Пальцы рассеянно прошли вверх, от щиколотки к колену. Это простое движение, в котором не было ничего особенного, отозвалось в ней сильнее, чем следовало. — Устала?       Она не была уставшей. Сегодня она почти ничего не делала. Поздно встала, немного писала, долго сидела внизу с чаем, потом поднялась сюда и снова писала. Но почему-то в этот момент, под вой метели и в тишине этого дома — ей вдруг захотелось сказать: — Да.       Он развернулся, лёг на живот поперёк нижней части, у самых ног. Матрас снова мягко подался под его весом. Одну руку он подложил под голову, другую оставил на её голени, и ладонь почти сразу продолжила прежнее движение. Пальцы прошли выше, к колену, потом вернулись вниз. Юми чуть согнула ногу. Его ладонь послушно скользнула вместе с ней. Она чувствовала каждое прикосновение отчётливее, чем следовало.       Некоторое время ничего больше не происходило. Его рука всё так же медленно двигалась по ноге, каждый раз проходя почти один и тот же путь, и Юми постепенно перестала следить за этим движением глазами. А затем он наклонил голову. Первый поцелуй пришёлся чуть выше щиколотки. Он не смотрел на неё. Губы задержались на ноге лишь на мгновение, после чего Скарамучча снова отстранился, а ладонь прошла по голени. Она не отреагировала. Только дыхание стало чуть глубже.         Второй поцелуй пришёлся выше. Он сделал это так же трепетно, и Юми почувствовала, как его волосы скользнули по коже вслед за губами. Они оказались удивительно мягкими. Несколько тёмных прядей прошлись настолько невесомо, что стало слегка щекотно. Скарамучча поднялся к колену. Здесь кожа была чувствительнее, и она невольно напряглась, когда он прижался губами к самому сгибу. Волосы качнулись вслед за движением головы и снова прошлись по ноге. Один раз. Потом ещё.        Когда губы коснулись внутренней стороны бедра, она вздрогнула. Почти незаметно, но он почувствовал, и тут же провёл ладонью по ноге, словно успокаивая. Его пальцы коснулись края сорочки, и он сдвинул ткань вверх, открывая кожу. Каждое следующее движение было чуть выше предыдущего, и вместе с ним поднимались его губы.       Юми сверху видела его отдельными, непозволительно красивыми подробностями. Тёмные волосы рассыпались по лицу, сбив привычный ровный пробор, несколько прядей легли на скулу и висок, почти касаясь опущенных ресниц. Глаза он не открывал, и без привычного тяжёлого взгляда лицо вдруг сделалось совсем безмятежным. И губы, мягкость которых особенно странно смотрелась на лице, обычно столь недобром. Когда он склонял голову ниже, волосы соскальзывали следом и щекотали её кожу, а потом он чуть поворачивался, и Юми на мгновение снова видела его лицо, лишённое привычной насмешки и оттого почти незнакомое.               Он лежал между её ног, лицом к бедру, и поднимался по нему губами, не открывая глаз. И это было настолько неправильно, настолько не вязалось со всем, что она о нём знала, что в какой-то момент ей показалось, что это, должно быть, сон. Что настоящий Скарамучча сейчас сидит у камина с бумагами, а то, что происходит здесь, лишь её собственный, придуманный ночью морок, который рассыплется, стоит ей пошевелиться. Ей захотелось пошевелиться. Просто чтобы проверить настоящий ли он. Но она не стала, ей вдруг стало страшно сделать что-то не то. Не так вздохнуть, не так повернуть голову, не так податься навстречу. Всё это было совершенно новым и слишком хрупким.       А он продолжал. Не спеша, не поднимая глаз, будто не слышал ни её дыхания, ни того, как гулко стучало её сердце. Это был он. Именно он сейчас у её ног, с закрытыми глазами. Прокладывая дорожку поцелуев по коже так, как если бы делал это всю жизнь. От этого осознания перехватывало дыхание сильнее, чем от самих прикосновений. Юми вдруг подумала, что никогда прежде не видела его настолько безоружным.       Он поднял ткань до бёдер, и тут же его ладонь, тёплая от долгого прикосновения, обхватила одну её ногу и мягко отвела в сторону. Чем выше он поднимался, тем медленнее становился, пока наконец не остановился совсем близко к краю белья. Юми непроизвольно задержала дыхание. Губы на мгновение замерли, но он не посмотрел вверх и не воспользовался случаем сказать какую-нибудь колкость. Рука чуть крепче сомкнулась вокруг её ноги, большой палец медленно прошёл по коже, успокаивая почти тем же движением, которым несколько минут назад гладил её по голени. От этого стало ещё хуже.       Юми отвела взгляд и больше не смела опустить его. Не потому, что было стыдно, хотя, наверное, было и стыдно тоже. Пока перед глазами оставались складки балдахина и тусклый свет на потолке, всё происходящее ещё можно было принять за странный полусон, но стоило опустить глаза — и там оказался бы он. Юми боялась не выдержать именно этого зрелища. Увидеть его таким, и окончательно понять, что ничего ей не снится, что он действительно вернулся домой, сел рядом, спросил, устала ли она, а теперь касался её с такой осторожностью, какой она от него никогда не ждала. После этого пришлось бы каким-то образом снова разговаривать с ним за завтраком, спорить из-за пустяков, слушать очередную гадость и делать вид, что перед глазами не возникает совершенно другой его образ. Поэтому она смотрела в потолок.       Пальцы прошли к краю белья. Юми почувствовала, как ткань чуть отошла от кожи, потом легла обратно, словно он и сам ещё не решил, будет ли продолжать дальше. Дышать стало совсем тяжело. Он подцепил пальцами край белья и потянул вниз. Ткань скользнула по бёдрам и упала куда-то на пол, за край кровати.         Он снова развёл её ноги и наклонился. Она почувствовала как дыхание коснулось её там, и всё внутри сжалось. Первое прикосновение языка было почти невесомым. Аккуратное движение снизу вверх, и тело выгнулось само собой. Она сжала простыни, а колени непроизвольно сдвинулись, желая закрыться. Ладонь тут же легла ей на живот, удерживая на месте, и он продолжил. Влажный звук губ и языка, скользящих по ней, ударил по ушам отчётливее всего остального. Он был слишком громким в тишине комнаты, и повторялся снова и снова, сливаясь с её сбитым дыханием. Она хотела бы его не слышать, или хотя-бы чтобы он не был таким… откровенным. Под ладонью, лежащей у неё на животе, мышцы сокращаются сами собой судорожными толчками.        Она перестала дышать ровно почти сразу. Вдохи сделались короткими, рваными, и каждый следующий совпадал с движением его языка. Он убрал ладонь с её живота, но только для того, чтобы подхватить под бедро и приподнять, меняя угол. Ритм оставался всё таким же медленным, снизу вверх, по кругу, снова вниз. Собственное дыхание стало слишком громким, и Юми не узнавала его.       Она уже не смотрела ни в потолок, ни куда-либо ещё. Просто зажмурилась и перестала понимать, где находится. Что-то внутри сжималось всё сильнее с каждым его движением снизу. Он замедлился на самый короткий миг, а затем вернулся к тому же ритму, но с чуть большей настойчивостью. Волна накрыла её разом, слишком быстро, и Юми вцепилась в простыни так, что руки свело. Из-под зажмуренных век выступили слёзы, от того, что она слишком сильно сжала глаза. Он не отстранился в тот же миг. Медленно провёл языком ещё раз, потом повторил движение по внутренней стороне бедра, и лишь потом поднялся.       Воздух входил и выходил рваными толчками, грудь поднималась слишком высоко, и ничего с этим сделать было нельзя. Юми так и лежала с закрытыми глазами, с мокрыми от зажмуривания ресницами, и не могла остановиться, хотя уже ничего не происходило. Скарамучча поднялся над ней. Она не видела, только почувствовала, как сместился вес. Он опёрся на предплечье, и склонился. Она всё ещё не открывала глаз и не могла надышаться. — Дыши.       Юми попыталась. Получилось только хуже: воздух снова сорвался коротким судорожным вдохом, следом пришёл другой, такой же бесполезный, будто собственное тело нарочно отказывалось выполнить простейшее распоряжение. И чем настойчивее она пыталась заставить себя остановиться, тем сильнее сбивалась. Но вдруг, она почувствовала ладонь у себя на груди. А большим пальцем другой руки он провёл под её глазом, собирая оставшуюся на ресницах влагу. Затем положил ладонь ей на щёку целиком. Его лицо оказалось совсем близко. Она поняла это ещё прежде, чем почувствовала его лоб у своего. — Медленнее.        Не получалось. Юми сделала вдох, слишком глубокий и поспешный, тут же сорвалась на следующий. Но постепенно промежутки между вдохами стали длиннее. Сначала перестало кружиться всё внутри головы, затем исчезло отчаянное желание немедленно вдохнуть ещё, ещё и ещё. Сердце по-прежнему билось быстро, но дышать уже получалось. Последний выдох вышел длинным и дрожащим, почти болезненным от облегчения. — Вот так, — сказал он.       Юми наконец открыла глаза. Несколько мгновений она смотрела на него, всё ещё влажными глазами. Потом лицо у неё вдруг дрогнуло, и прежде, чем Скарамучча успел понять её намерение, Юми обхватила его обеими руками. Она вцепилась в него, прижалась всем телом, спрятала лицо у его шеи и стиснула пальцами ткань на спине так, будто теперь уже именно он был единственным предметом в комнате, за который можно было держаться.       На одно короткое мгновение ей стало страшно, что она сделала слишком много, и руки почти ослабли, но он не отстранился. Напротив, через несколько секунд ладонь медленно переместилась на спину. Вторая рука легла выше, между лопаток, и он позволил ей прижаться ещё теснее, принимая на себя весь её вес без единого замечания. Юми снова закрыла глаза. Теперь дышать было легче. Каждый выдох приходился ему в шею, тёплый воздух возвращался к её собственной коже, и постепенно дыхание окончательно выровнялось.       Отпускать всё равно не хотелось. Она не знала, сколько они так пролежали. Может быть, минуту. Может быть, значительно дольше. Ветер продолжал ходить вокруг дома, снег тихо бился в окна, где-то далеко внизу что-то один раз стукнуло и снова затихло.       Однако оставаться так становилось неудобно, и в конце концов Скарамучча первым немного отстранился, потянув за собой одеяло. Юми нехотя разжала руки лишь затем, чтобы через несколько секунд снова оказаться рядом. Они перевернулись на бок, лицом друг к другу, укрылись до плеч, и она почти сразу придвинулась обратно, будто никакого другого положения теперь и не предполагалось. Одна его рука осталась у неё за спиной, вторая лежала между ними, и Юми устроилась так близко, что колени соприкасались, а при каждом вдохе грудь едва ощутимо задевала его.       Под одеялом быстро стало тепло. Она чувствовала его всего сразу и оттого странно остро: руку у себя на спине, прядь собственных волос, зажатую между ними, его дыхание совсем рядом с лицом. Обычно после близости мир довольно скоро возвращался в привычное состояние, и вместе с ним возвращалась она сама. Теперь возвращение почему-то задерживалось.       Наверное, дело было даже не в том, что произошло несколько минут назад. С этим как раз Юми могла бы справиться. Гораздо хуже оказались все те мелочи, которыми он окружил случившееся. Ни одна из этих вещей сама по себе не значила достаточно, чтобы о ней стоило думать. Собранные вместе, они значили подозрительно много.       Некоторое время Юми молчала. Скарамучча тоже ничего не говорил. Она осторожно провела пальцами по ткани у него на груди и остановила руку там. — Зачем ты меня позвал? — Вопрос прозвучал тише, чем она собиралась.       Скарамучча опустил взгляд на её лицо. Он не выглядел удивлённым, скорее, словно ожидал, что рано или поздно она всё-таки доберётся и до этого. Но он ничего не ответил. Юми подождала немного, затем опустила глаза на собственную руку, лежавшую у него на груди. — Ты же знаешь, что в тебя довольно легко влюбиться. — Юми вдруг слишком хорошо почувствовала, что сказанное не прошло мимо него. — Не смотри так. Я не сказала, что влюбилась, — добавила она. — Но ты ведь не глупый. Если тебе просто захотелось привнести в свою жизнь что-нибудь новое, я ещё могу это понять. Только тогда я не понимаю всего остального. — Под «остальным» она имела в виду слишком многое, чтобы перечислять. Наверное, именно поэтому продолжила она уже без прежней лёгкости, — Я ведь ничего от тебя не жду. Я прекрасно понимаю, что тебе, по большому счёту, всё равно. И мне не нужно, чтобы ты изображал обратное только потому, что я здесь живу.             Его пальцы, до сих пор неподвижно лежавшие у неё на спине, чуть сдвинулись, расправляя смявшуюся ткань сорочки: — Не заставляй меня объяснять очевидное только потому, что тебе нравится слышать вещи вслух. — Но ты же сам говорил, что люди для тебя… — Ты не «люди».       Он сказал это слишком быстро. Юми замолчала. При желании из этих трёх слов можно было сделать очень многое. Она вообще обладала достаточным воображением, чтобы за несколько минут выстроить из них целую историю, и к утру окончательно убедить себя в собственной правоте. Но что именно имел в виду Скарамучча, он не пояснил, а она впервые за долгое время решила не добиваться пояснений.       В конце концов, он не обещал, что она останется исключением завтра, через год или через десять лет. Не предложил ничего, что требовало бы ответа или связывало их сильнее, чем они уже позволили себе связаться. Всего лишь отделил её от огромного множества существ, к которым привык относиться с одинаковым раздражённым безразличием. Юми придвинулась чуть ближе и спрятала лицо у него под подбородком. Скарамучча ничего не сказал. Рука на её спине осталась там же, только спустя некоторое время пальцы лениво прошлись вверх и снова опустились, уже без всякой цели, кроме самого движения.       Мысли ещё некоторое время продолжали возникать и исчезать. Она могла бы спросить, давно ли она перестала быть для него «людьми». Могла бы уточнить, что именно это означало. Могла бы напомнить, что исключения имеют неприятное свойство однажды возвращаться к общему правилу. Но ни одного вопроса она больше не задала. Метель за окном постепенно сделалась далёкой. Дом снова зажил тихими ночными звуками, и последнее, что Юми успела осознать перед тем, как провалиться в сон, было простым и несколько нелепым: Скарамучча по-прежнему держал её рядом.

***

      Ночь была тихой, ветви древнего дерева над храмом едва заметно шевелились. В бледном свете фонарей розовые лепестки медленно опускались на каменные ступени, а некоторые, не долетев до земли, вдруг меняли направление и поднимались обратно, будто невидимое течение проходило сквозь воздух.       Они стояли высоко над лестницей, где заканчиваются последние ступени и начинается храмовый двор. 雷 смотрела вниз, на огни далёких селений, едва различимые между тёмными склонами. 狐 расположилась у священного дерева и лениво поймала ладонью один из падающих лепестков. Несколько мгновений она рассматривала его, а затем растёрла между пальцами. — Так скажи мне, — В голосе 狐 мелькнул тихий смешок, но веселья в нём не было, — Ты ведь тоже заметила, что в последнее время всё стало несколько… беспокойнее? — К чему ты ведёшь? — 雷 повернула голову. — Мне любопытно, не придётся ли нам вскоре снова услышать одно старое слово. — Она разжала пальцы, и измятый лепесток унесло в темноту. — Война. — Война… — Ветер прошёл по кроне, качнулись ветви, и ещё несколько лепестков медленно опустились на каменные плиты, — Я не уверена, что у меня есть ответ, который они хотели бы услышать. Но, по крайней мере, я знаю, что мы должны избежать новой войны любой ценой. Нельзя допустить, чтобы люди снова пережили те страдания. — Хм… — 狐 подняла глаза к ветвям и те вновь дрогнули. — А если, пытаясь избежать одной войны, ты позволишь начаться другой? Гораздо большей.       Где-то далеко внизу прозвенел колокольчик. Звук поднялся к храму, на мгновение задержался между деревьями и исчез. — Если её действительно нельзя будет избежать, тогда… у нас не останется иного выбора, кроме как сражаться.       狐 ничего не ответила. Обе смотрели вниз, на редкие огни спящих селений, и никто там, далеко под горой, ещё не знал, что этой ночью слово «война» уже было произнесено.