Глава двенадцатая. Адажио.

Людям свойственно видеть в скитаниях больше романтики, чем в них есть. Как бы ни замирало сердце при виде сменяющихся за окном пейзажей, и как бы ни грела душу мысль о долгожданной встрече в конце пути, рано или поздно странствия начинают тяготить. И дело даже не в усталости, которую можно прогнать крепким сном. Утомляет сама дорога: мало-помалу она оседает на плечах, и к концу пути кажется, будто везёшь с собой все пройденные вёрсты. Волосы впитывают пыль, кожа становится липкой от духоты вагонов, а к прибытию остаётся лишь одно желание: поскорее стряхнуть с себя всё, что успело пристать за это время: вокзальную гарь, пыль, духоту и бесконечную тряску.         И всё же, как бы ни выматывал путь, есть у него одна награда, ради которой невольно терпишь всё остальное. Нет большего удовольствия, чем наконец переступить порог, скинуть дорожную одежду и встать под горячую воду. Стоять так долго, никуда не спеша, позволяя тугим струям смыть часы ожидания, усталость, да все те странные ощущения, что неизменно привозит с собой каждая долгая дорога.       Волосы ещё не успели высохнуть. С мокрых прядей срывались капли, падая на ворот халата, и темнея на смятом покрывале. Халат был его — другого в ванной не нашлось. Белый, из плотного кашемира, он обнаружился на дверце ещё хранившим тепло. И, на удивление, пришёлся почти впору. Теперь Юми сидела на кровати, прислушиваясь к странному ощущению чистоты, от которой собственная кожа кажется новой, а мысли непривычно ясными и одновременно беззащитными.       Самого Предвестника нигде не было. То ли ушёл в соседнюю комнату, то ли вовсе покинул дом, оставив её одну в этом чужом, но странно приветливом пространстве. Лишь на низкой тумбе у кровати стояла фарфоровая кружка; над ней ещё вился тонкий пар. Чай принесли, пока Юми была в ванной. Кто — он сам или кто-нибудь из невидимой прислуги, что она до сих пор не встретила, — оставалось только гадать.       Она не могла понять, стоит ли ей касаться чашки. Всё здесь было устроено слишком ладно: тёплый халат, горячий чай, тишина, мягкий свет. Оттого и становилось не по себе. Будто она по ошибке забралась в чью-то уже устроенную жизнь: облюбовала чужой халат, уселась на чужую кровать и вот-вот собиралась потянуться к чужому чаю. Так она и сидела, грея ладони между коленями и пытаясь понять, как так вышло, что по собственной воле оказалась под крышей Предвестника, да к тому же чувствовала…        Нет. После долгой дороги собственным ощущениям верить нельзя. Так бывает, когда долго не спишь: самое обыденное вдруг кажется значительным, а самое важное призрачным.       Дверь за спиной мягко щёлкнула, и Юми едва не выронила кружку. Сказитель коротко хмыкнул, то ли над её неловкостью, то ли над тем, что она всё-таки взяла чай, и прошёл вглубь комнаты, не удостоив её больше ни единым взглядом.       Юми осталась сидеть на краю кровати, словно изваяние. Хуже всего было то, что она понятия не имела, чего от неё теперь ждут. Заговорить первой? Подойти? Или ничего не делать? Последнее казалось самым безопасным, хотя и в этом она не была уверена. Так она и не двинулась, прислушиваясь к шороху бумаг, что он небрежно бросил на тумбу, и к звуку отодвигаемой двери с тихим шорохом ткани.       Когда Сказитель вернулся, на нём был тёмный халат, небрежно перехваченный поясом. И он всё ещё не смотрел на неё. Юми же следила за ним исподтишка, не пропуская ни одного движения. Он откинул одеяло, опустился на свою половину кровати и взял с тумбы бумаги, с тем же скучающим видом, с каким делал всё в этот вечер. Шелест страниц. Тишина. Словно её здесь и нет. «Ну и куда себя деть в такие моменты», — подумала она, мысленно закатывая глаза.       Юми покосилась на него. Он читал. Ничего, что подсказало бы ей, как быть дальше. «Ладно. Я просто буду сидеть здесь и не двигаться».       И в этот миг, словно услышав её мысли, Сказитель повернул голову и посмотрел на неё: — Что с тобой? — Ничего, — тут же выговорила она. — Это ты чай заварил? — Ты думаешь, наличие прислуги делает меня недееспособным? — Нет.       Юми отставила кружку и опустилась на кровать, откинувшись на подушки, всё ещё на изрядной дистанции от него. В движении было столько неловкости, что она сама её почувствовала. Сказитель поглядел ещё несколько долгих секунд и вернулся к бумагам. Будто её и нет. Хорошо это или плохо?       Она так и сидела, боясь потревожить тишину, которую он и вовсе не замечал. Взгляд осторожно скользил по тёмным обоям, тяжёлым шторам, книжным полкам в углу, где корешки выстроились в безупречном порядке. Мысли текли вяло, спотыкаясь на полпути и не достигая конца, а за окном выла вьюга.       Впрочем, Снежная — вопреки предрассудкам тех, кто в ней никогда не бывал и судил о ней лишь по гравюрам и россказням, — не всегда была краем вечной метели. В самом Снежнограде такой ветер был редкостью: Факел Крестника держал столичный холод на коротком поводке, и рассказы о морозах, от которых человек за несколько минут обращается в ледышку, относились скорее к дальним землям за хребтами. Однако здесь, в стороне от города, зима словно вновь вспоминала свои права. Ветер не унимался даже когда над столицей стояло безветрие. То ли место такое, то ли хозяин…       А хозяин, тем временем, перевернул очередную страницу, отложил одну бумагу и принялся за другую. Под пером тихо скрипнуло. — Свет не мешает?       Юми словно вынырнула из глубины. Мысли, ещё секунду назад бродившие далеко за окном, среди вьюги и книжных корешков, тут же вернулись на место. Ещё некоторое время она смотрела в потолок, прежде чем осознала, что вопрос требует ответа. — Нет. — Дорога была долгой, — продолжил он, словно говоря о вещах, не требующих ни согласия, ни возражения. — Тебе стоит отдохнуть. Завтра будет день, и он не станет короче.       И всё? Ничего не будет? Мысль эта оказалась несколько оскорбительной — для неё самой в первую очередь. Она ведь не ждала его прикосновений, она вообще не за этим приехала. Но странное дело: он привёл её в свой дом, в свою спальню, положил рядом с собой, и теперь спокойно желает ей доброй ночи? Что это — сдержанность? Игра? Или, быть может, ему и впрямь всё равно? Стоит просто уснуть? Или… — Тебе вообще нужно спать? — спросила она, не поворачивая головы. — Могу. Если захочу. Это не то же самое, что нужно. — И часто ты хочешь? — Редко.       Юми глянула на него. Он читал. Ни тени того, что этот разговор что-то значит. — А есть? — продолжила она. — Что? — Тебе нужно есть?       Скарамучча неспешно оторвался от бумаг: — Я могу есть. Иногда это может доставить некоторое удовольствие, но в этом нет необходимости.       Мысль о том, что он может не есть, не спать, не уставать, ещё не улеглась в голове как следует. Каково это — существовать без всего того, что тяготит человеческую жизнь? Без голода, что гонит к столу. Без усталости, что валит в постель. Без холода, от которого хочется прижаться к чьему-нибудь тёплому боку. Без страха, что однажды не хватит сил.       Кто же они такие — эти предвестники? В тот вечер, когда они все стояли полукругом в ложе, и каждый был странен по-своему… У Сандроне был ключ на спине. Настоящий, механический. Заводной. Позже, девочки успели обсудить между собой и сошлись на том, что Марионетка, вероятно, тоже сделана, а не рождена. Значит ли это, что она… того же сорта? И если да — то сколько же их таких? Спрашивать об этом прямо было, наверное, невежливо. Но раз уж он сам сказал про себя, что не человек… — А Сандроне? Она же тоже… кукла, верно?       Сказитель несколько злорадно усмехнулся: — Сандроне мне не ровня. Её собрали из механизмов и шестерёнок. Но шестерёнки — они и есть шестерёнки. Они предопределяют и ум, и характер, и всё остальное. Она не поднялась выше того, что в неё заложили. И не поднимется выше моего ранга.       Ну конечно. Даже собственную искусственность он ухитрился превратить в повод смотреть на других сверху вниз. А потом он заговорил снова: — Мы разные не только в этом, но и в тех, кто нас создал. Моя… — он запнулся. — Моя роль изначально иного масштаба. — Сказитель прошёлся взглядом по бумаге и вдруг устало усмехнулся. — На всё воля божья, как говорят в Снежной.       Он явно полагал, что разговор исчерпан. Что она либо не поймёт, либо сделает вид, что не поняла, и можно будет вернуться к безопасному расстоянию, которое он так старательно выстраивал между ними. Но Юми глядела на него и думала о другом. О том, что «воля божья» — это очень удобное объяснение. Для всего. Для того, почему его создали. Для того, почему оставили. И для того, почему люди страдают.  — Боги ничем не лучше людей.        Юми сказала это совсем тихо, почти в потолок, сама не придав значения. Мысль была привычная и давняя, как старая заноза, которую уже перестаёшь замечать. Но он услышал. Перо замерло и даже вьюга за окном будто прислушалась. Раздался шелест откинутых бумаг и шуршание одеяла. Теперь он смотрел только на неё.  — И что ты имеешь в виду?       Она не собиралась развивать эту тему, она вообще не собиралась ничего говорить — так, сорвалось. Но раз уж он спросил, отступать было поздно. Да и не хотелось, если честно. Юми легла поудобнее и теперь они были разделены одним метром, лицом к лицу на кровати.  — Богам не место в человеческой жизни, — произнесла она. — У них слишком много силы и слишком мало причин думать о том, что останется после. Стоит одному из них поднять руку, или, наоборот, отвернуться, а расхлёбывать приходится людям. — Ты говоришь так, будто знаешь, о чём говоришь не понаслышке.       Юми не ответила. И, что удивительно, он не стал давить. Повисло молчание.  — Выходит, у нас обоих есть прошлое, о котором мы не хотим говорить — сказала Юми наконец. — Так пусть это так и останется. Договоримся.       Скарамучча вдруг коротко и совершенно без насмешки улыбнулся. Это неожиданно изменило всё его лицо. — Твоё прошлое, — протянул он, — вряд ли тянет на ту меру, которую я привык отмерять своему. У тебя — пара секретов. У меня — пара веков. — Ты удивишься, как много можно уместить в пару. — сказала она, и демонстративно отвернулась, фыркнув напоследок.        Ответ последовал не сразу, но устало вздохнув, Сказитель всё же сказал: — Впрочем, как скажешь, ты сама предложила этот уговор. Только учти: если бы ты знала обо мне всё, ты бы, вероятно, уже собирала вещи.       Юми вдруг повернулась обратно. — Я не думаю, что ты святой. Я знаю, кто ты. И не удивлюсь, если увижу твоё имя в списке опаснейших злодеев Тейвата. Хотя статус Предвестника уже говорит о многом. Так что я не убегу в страхе, если узнаю, что ты прикончил пару десятков. — И, помолчав, добавила холоднее, — Но я всё равно не уважаю твою преданность Крио Архонту. — Я ей не предан. И не намерен быть преданным кому-либо. Архонты… — начал он и осёкся во второй раз за разговор. — …занимают своё место. Сейчас. Но места не вечны. — И, помолчав, добавил, — Только не обольщайся. Людей я тоже не люблю. Так что и в твоей компании не задержусь.       Было тихо. Даже вьюга за окном притихла, прислушалась. — Я знаю, — сказала Юми. — Ты не задержишься. И я, наверное, тоже. Мы оба не из тех, кто задерживается.       Боги… Люди… Смертность и бессмертие. Рано или поздно все люди умирали. Смерть приходит внезапно, даже когда ждёшь. Каково это — быть сделанным из того, чего не берут ни годы, ни раны? В этой мысли было что-то почти оскорбительное. Старая, давно притихшая обида вдруг шевельнулась снова.       Если бы так могли они. Если бы их нельзя было убить. Если бы они могли просто… не прекращаться.         Но она знала, как бессмертие выглядит на самом деле. Как оно ходит по земле, как смотрит, как пахнет. Бессмертие, о котором она только что мечтала — без страха, усталости и конца, — и то бессмертие, которое видела своими глазами, — разные вещи. Одному она завидовала. Другое ненавидела. Стать одним из них считалось позором. Хуже, чем смерть, и хуже, чем предательство. И всё же где-то глубоко, в том тайнике души, куда прячут мысли, которых стыдятся, мелькнуло: лучше так, чем дать всем умереть.         Но он не умрёт.         Она не знала, почему эта мысль вдруг оказалась важнее всех остальных. Важнее того, что он сказал минуту назад. «Я не задержусь». Ведь задержаться и умереть — не одно и то же. Юми не знала, что с этим делать. Все её прежние чувства неизменно существовали рядом с возможностью утраты, а здесь же впервые было иначе. Он мог уйти. Мог однажды возненавидеть её, забыть, исчезнуть на другом конце Тейвата. Но смерть не могла просто отнять его у неё. Мысль эта почему-то успокаивала сильнее, чем следовало. Юми закрыла глаза. Разбираться с этим сегодня она не собиралась.

***

      Настало утро. И свет его был кроток, и тишина его была глубока, и ничто в том утре не предвещало бури.       Юми полежала с минуту, глядя в потолок, и лишь затем осознала две вещи. Первой было то, что его рядом нет. А второй же вещью, более удручающей, было то, что она лежала на его половине. И ко всему, подушка, которую она обнимала, пахла им. Неуловимым запахом, от которого в первый раз, в Заполярном дворце, закружилась голова. Юми отшвырнула подушку с такой поспешностью, будто она могла её укусить, и та, перелетев через кровать, шлёпнулась на пол, обиженно взметнув в воздух облачко пуха. Юми надеялась, что не спала так всю ночь, и понимала, что надежда эта наивна. Если за ночь она и перебралась на его подушку, то, скорее всего, сделала это не под утро.         Но вот матрас, по чести сказать, был превосходный. Она не чувствовала ни спины, ни шеи, ничего из того, что причитается человеку, спящему в чужом доме в первую ночь. От этого становилось даже немного обидно: ей хотелось бы проснуться разбитой, чтобы было на что списать смятение. Не вышло. Она чувствовала себя отдохнувшей и счастливой. Юми решительно отогнала последнюю мысль прочь и встала.         За окном ничего не поменялось. Бело, чисто и тихо, как и всегда. Выходить никуда не хотелось, и, что важнее, не было нужды. Так что она решительно осталась в домашнем. Даже больше — в белом.         Тиори однажды, разложив перед ней веер тканей, изрекла (с лёгкой надменностью, что можно списать на её манеру): «Белый — это цвет чистоты, невинности и сакральности. Он говорит о том, что ты либо святая, либо только что с корабля. В твоём случае, я бы рекомендовала носить его как иронию». Теперь, стоя в его комнате, Юми решила, что ирония — это как раз то, что ей сейчас нужно. В белом она выглядела так, будто всю жизнь жила в этом доме.       Она спускалась по лестнице, ступая босыми ногами по камню, когда остановившись на последней ступени, стала свидетелем следующего диалога. У входной двери, спиной к ней, стоял Сказитель. Перед ним — мужчина. Одет тепло, но просто: тулуп, шапка, да рукавицы, никаких эмблем. — Ясно, — произнёс Сказитель. — Что-нибудь ещё?   — Никак нет, господин.         Мужчина уже взялся за дверную ручку, когда Сказитель добавил:   — А что с юго-восточной разведкой?       Тот замер у двери и поспешно обернулся: — Тихо, господин. Новостей нет. Прикажете что-нибудь передать?         Пауза. Юми видела, как Сказитель чуть склонил голову — жест, который она уже научилась узнавать. Он что-то прикидывал, что-то явно решал.   — Нет. Пусть продолжают делать свою работу.         Мужчина коротко откланялся, и дверь за ним закрылась. Наверняка связной Фатуи. Иначе с чего бы ему приходить сюда. Стало быть, и дома ему не давали покоя. Впрочем, иного от положения Предвестника ожидать было трудно.         Скарамучча обернулся.   — Поздно встаёшь, — произнёс он, завидев Юми на лестнице. — А в газетах пишут, вы, артистки, образец продуктивности. Ни секунды праздности.   — Ты читаешь газеты о нас?       Ответа не последовало, хотя Юми, признаться, и не особенно на него рассчитывала. Скарамучча лишь скользнул по ней взглядом, которым обыкновенно удостаивал вопросы, казавшиеся ему недостойными ответа, и направился к столовой. Юми двинулась следом. — Значит, читаешь. — Значит, ты опять делаешь выводы из ничего. — Молчание — тоже ответ. — Только для людей, которые заранее решили, что хотят услышать.       Возразить на это было что, и даже немало, однако из-за приотворённой двери уже тянуло горячим хлебом и чем-то сладким, отчего желудок, в отличии от самолюбия, выказал редкое благоразумие и предложил отложить спор до лучших времён.       Столовая оказалась небольшой, во всяком случае, по меркам этого дома, где даже коридоры были устроены с излишним простором. Два высоких окна выходили на заснеженный склон. Дальше, за белёсой пеленой утреннего снегопада, темнели крыши Снежнограда, а над ними висело низкое небо, от которого весь мир казался написанным в трёх красках: белой, серой да почти чёрной.       Стол уже был накрыт. Никакой дворцовой вычурности в завтраке, к счастью, не наблюдалось: под полотняной салфеткой ещё хранил тепло свежий чёрный хлеб. Дальше теснились сметана, яйца, тонко нарезанный пинагор и маленькая пузатая банка с таким тёмным вареньем, что Юми не сразу признала в нём смородину. Фарфоровый чайник уже исходил паром, и всё было расставлено с незаметной точностью, какая сама собой не возникает и потому неизменно выдаёт присутствие в доме людей, чья работа состоит именно в том, чтобы оставаться незаметными.       Приборов было два. Последнее Юми отметила сразу, и почему-то сочла за лучшее не отмечать вовсе. Скарамучча сел напротив так спокойно, будто второй прибор каждое утро стоял именно на этом месте и никакого нового обстоятельства в его жизни не возникло. Юми последовала его примеру, налила себе чай и, пока тонкая струя ударялась о фарфор, ещё раз покосилась туда, где несколько минут назад исчез незнакомец. Любопытство, как это нередко с ней бывало, оказалось сильнее хороших манер. — Кто это был? — Человек, которому следовало явиться раньше.       Юми задержала чайник над чашкой и медленно подняла глаза. — Это я уже поняла. — Тогда зачем спрашиваешь? — Я спросила, кто он. — А я ответил.       Она всё-таки поставила чайник на стол, причём несколько осторожнее, чем требовалось. — Нет. Ты сообщил мне, что он человек и что он опоздал. — Для первого утра в моём доме тебе уже известно о нём непозволительно много.       Уклонялся он настолько откровенно, что это уже само по себе можно было счесть ответом, впрочем, и без того догадаться было нетрудно. — Фатуи. — Неужели. — Не рядовой. — Какая проницательность. — И не чиновник.       Бровь его чуть приподнялась, и этого ничтожного знака внимания оказалось довольно, чтобы в Юми проснулось давно знакомое удовольствие, что появлялось всякий раз, когда несколько разрозненных мелочей вдруг послушно вставали на свои места. Она откинулась на спинку стула. — Когда ты окликнул его у двери, он сначала переставил ногу, а уже потом развернулся всем корпусом. — И? — Так поворачиваются люди, которых учили не подставлять спину. Руки всё время держал свободно, в карманы не убрал ни разу, хотя явился с мороза. И стоял слишком прямо для кого-то, кто всю жизнь носит бумаги из одного кабинета в другой.       Скарамучча выслушал это с чашкой у губ, не перебивая и не выказывая особенного впечатления, отчего Юми, разумеется, захотелось договорить ещё больше. — Так что либо у вас в Снежной чрезвычайно сурово воспитывают почтальонов, либо он служит в Фатуи.       Несколько мгновений Сказитель молчал, разглядывая её поверх тонкого края фарфора. — Поразительно, — произнёс он наконец. — А я-то полагал, его выдали слова «господин» и доклад о разведке.       Юми застыла, уже протянув руку к хлебу. Достоинство требовало сделать вид, будто это обстоятельство было учтено с самого начала. — Это тоже.       Он усмехнулся. Юми взяла хлеб. — Тебе непременно нужно разобрать человека на части, прежде чем решить, кто перед тобой? — Нет. Иногда хватает походки.       Сказитель остановился едва ли на мгновение, однако Юми этого мгновения хватило. Слова уже были сказаны, вернуть их обратно не представлялось возможным, а объяснять, отчего певица способна по одному повороту корпуса отличить человека, обученного бою, от обыкновенного служащего, хотелось ещё меньше. — И многие певицы разбираются в таких вещах? — спросил он. — Лучшие.       Юми невозмутимо принялась намазывать масло на хлеб, хотя мысли уже успели перебрать с десяток объяснений: долгие гастроли, не самые безопасные дороги, назойливые поклонники, случайные драки — жизнь известной артистки, если постараться, вообще могла оправдать удивительное количество странностей. К счастью, ни одно объяснение не понадобилось. Скарамучча больше не спросил.       За столом ненадолго воцарилась тишина. За окнами шёл снег, фарфор тихо звякал о блюдца, от хлеба ещё поднимался слабый пар, и Сказитель, что накануне совершенно буднично сообщил, что человеческая пища ему вовсе не требуется, всё же взял себе немного рыбы. Юми проследила за этим с нескрываемым интересом.       Ещё вчера она сидела на краю его постели, не зная, куда деть руки и сколько вообще полагается молчать в чужой спальне, когда люди уже знают друг о друге слишком многое для незнакомцев и слишком мало для всего остального. Теперь же они завтракали друг напротив друга, препирались из-за газет, хлеба и чужой походки, и в происходящем не было ровным счётом ничего примечательного. Наверное, именно это и было примечательнее всего. Юми успела намазать варенье на половину ломтика, когда Скарамучча, до того лениво листавший лежавшие возле него бумаги, произнёс: — К слову. С теми людьми покончено.       Она подняла голову не сразу. — С какими?       Он посмотрел на неё. Рука с ножом замерла над хлебом, и в следующее мгновение из памяти, куда всё это каким-то непостижимым образом успело провалиться, один за другим начали возвращаться каменные коридоры Меропида, ржавые трубы и сухой хлопок выстрела и крошево, осыпавшееся со стены возле её плеча. Люди, говорившие об убийстве с той деловитостью, с какой иной раз обсуждают смену караула. И она сама, согласившаяся молчать. — А, — тихо сказала Юми.       Скарамучча сложил бумаги и отодвинул их в сторону. — Сегодня ночью.       Юми опустила взгляд на тарелку. Стало быть, всё. Не случилось ни ошибки, ни отменённого приказа, ни счастливой случайности, которой люди любят задним числом наделять истории, уже зная, что те закончились хорошо. Люди, которых герцог не желал отдавать Фатуи и ради которых она ещё недавно мучилась вопросом, не купила ли собственную свободу чужими жизнями, теперь были мертвы.       Следовало почувствовать что-нибудь. Она подождала. Ничего не произошло. Не было ни прежнего отвращения к себе, ни тяжести под рёбрами, ни даже холодного неприятного укола, который хотя бы свидетельствовал, что совесть ещё сочла нужным напомнить о своём существовании. Было только ясное понимание сказанного, и вслед за ним куда более страшное понимание того, что за всё прошедшее время она о тех людях не вспомнила ни разу.       В Меропиде всё было иначе. Там ей казалось, что собственная свобода куплена чужой жизнью. Она не спала, перебирала в памяти сказанные слова и с мучительным упорством искала тот миг, в котором ещё могла поступить иначе. А потом были сборы, корабль, Нод-Край, Селин, вокзал, снег и Сказитель — столько новых впечатлений, что прежний ужас сперва отступил куда-то на край сознания, а потом и вовсе исчез.       Вчерашний вечер она провела здесь. Превосходно спала, утром проснулась счастливая. И до этой самой минуты о них не помнила. Юми осторожно положила нож на край тарелки. — Значит… они мертвы. — Именно это обычно означает «покончено».       Она нахмурилась, скорее оттого, что резкость его ответа позволяла хотя бы за что-нибудь зацепиться. — Можно было и помягче сказать. — Зачем?       Хороший вопрос — и оттого особенно неприятный. Юми отвела глаза к окну. За стеклом всё так же неторопливо шёл снег, крупные хлопья ложились на каменный подоконник и таяли у самого стекла; утро оставалось тёплым, тихим и до неприличия мирным, будто где-то совсем в другом мире этой ночью не произошло ничего такого, о чём следовало бы скорбеть.       Нужно было сказать что-нибудь правильное. Что ей жаль. Что этого не должно было случиться. Что она всё ещё думает о них. Последнее было бы откровенной ложью. — Мне жаль, что так вышло, — сказала она наконец. — Нет.       Юми подняла на него взгляд. — Что — нет? — Тебе не жаль.       Он сказал это без насмешки и, что было хуже, без упрёка; просто поправил её, как поправил бы неверно названную дату. От этого мгновенно стало не по себе. — Откуда тебе знать? — Если бы тебе было жаль, ты бы не подбирала слова так долго.       Раздражение вспыхнуло резко и почти обрадовало её. Злиться было куда легче, чем разбираться в том, почему он оказался прав. — Тебе обязательно говорить это вслух? — Ты сама решила солгать.       Юми выдержала его взгляд секунду, затем другую и с досадой поняла, что продолжать бессмысленно. — В Меропиде мне было жаль. — Верю. — Я не спала из-за этого. — Знаю. — Откуда? — Ты выглядела ужасно.       Юми помолчала. Сердито отломила кусок хлеба, хотя есть его уже не хотелось. Сказитель, однако, не улыбался, похоже, издеваться над ней дальше он не собирался. — Там ты ещё считала, что можешь что-то изменить, — продолжил он после короткой паузы. — Теперь изменить нельзя ничего. — И поэтому мне должно стать всё равно? — Я этого не говорил. Ты слышишь то, с чем тебе удобнее спорить.       Это уже начинало раздражать его самого, Юми успела заметить одну занятную особенность: чем сильнее Скарамучча сердился, тем отчётливее становилась его речь, словно каждое слово он нарочно отделял от следующего, опасаясь, что иначе скажет гораздо больше, чем намеревался. Он провёл пальцем по краю чашки. — Люди удивительно дорожат раскаянием, особенно когда оно уже никому не мешает умереть.       Юми поморщилась. — Какая мерзкая мысль. — Но не неверная. — Значит, по-твоему, если ничего нельзя исправить, можно ничего не чувствовать? — Опять нет. — Тогда что ты говоришь? — Что чувствовать и быть хорошим человеком — не одно и то же.       Возражение уже вертелось на языке, однако Юми неожиданно для себя промолчала. Слишком многие лица всплыли в памяти разом. Она знала людей, которые любили искренне, страдали глубоко, раскаивались мучительно — и всё равно совершали то, чего никакое последующее страдание исправить уже не могло. Знала и тех, кому совесть будто бы вовсе не мешала поступать правильно. Когда-то мир представлялся ей куда проще: хорошие люди чувствовали одно, дурные — другое, а между ними существовала ясная граница, которую достаточно однажды увидеть, чтобы больше никогда не перепутать. Жизнь, к несчастью, оказалась устроена без подобной любезности. — Удобная философия для убийцы, — сказала она. — Удобные философии обычно нужны тем, кому требуется оправдание. Мне оно не требуется.       Именно эта спокойная уверенность порой раздражала в нём больше любой жестокости. Юми покрутила ложечку между пальцами, некоторое время разглядывая, как в её выпуклой поверхности уродливо отражается окно. — А ты сам жалеешь?       На сей раз Скарамучча не ответил сразу. И это уже было ответом само по себе — не тем, которого она ожидала, но достаточно неожиданным, чтобы ложечка в её руке перестала вращаться. — Иногда.       Юми ждала насмешки, отказа, очередного ловкого ухода от темы; чего угодно, только не этого короткого признания. — Кого? — Некоторых. — Каких?       Сказитель сморщился от вопроса и глянул в окно. Там ветер как раз поднял с подоконника рыхлый снег и на несколько мгновений закружил его белой пылью перед стеклом. — Тех, кого не следовало.       Юми не сразу решилась задать следующий вопрос. — И как ты понимаешь разницу?       Сказитель усмехнулся, однако на сей раз в этой усмешке не было ничего весёлого. — Обычно слишком поздно.       После этого наступила тишина, какую заполнять уже не хотелось. Не было в сказанном ни покаяния, ни просьбы понять его, ни тем более красивой исповеди, после которой дурным людям в историях полагается становиться немного лучше. И всё же где-то между сухим «иногда» и нежеланием назвать имена обнаружилось нечто, чего Юми прежде за ним не предполагала.       Вчера они договорились не расспрашивать друг друга о прошлом. Она решила не нарушать уговор первой. Поэтому лишь снова взялась за хлеб, обнаружив, что смородиновое варенье за время разговора успело медленно стечь к самому краю. Юми поймала каплю ложкой и принялась размазывать её обратно — сперва машинально, затем уже просто потому, что руки требовали какого-нибудь занятия.       Скарамучча снова взял бумаги. Однако минуты через две с половиной он всё же не выдержал: — Ты это есть собираешься?       Юми оторвалась от размышлений. — Что? — Варенье.       Она посмотрела на хлеб, который за последние несколько минут успела покрыть почти безупречным багровым слоем. — Собираюсь. — Тогда перестань его мучить.       Юми задумчиво всмотрелась в хлеб. — Оно уже мёртвое.       Сказитель медленно опустил бумаги. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и Юми уже начинала подозревать, что на этот раз действительно переборщила, когда он наконец произнёс: — Это было отвратительно.       Он прикрыл глаза с таким выражением, словно внезапно осознал всю тяжесть собственных жизненных решений. Юми всё-таки откусила хлеб и, едва удержав улыбку, отвернулась к окну.       В комнате было тепло, чай оставался крепким, а утро — на удивление тихим. Рядом шелестели бумаги Сказителя, и всё вокруг с пугающей быстротой приобретало необыкновенную простоту, с какой обыкновенно устроены вещи давно привычные. А где-то очень далеко отсюда лежали мёртвые люди, о которых она снова перестала думать.

***

      Скарамучча ушёл вскоре после завтрака. Никаких долгих сборов это, разумеется, не потребовало. Бумаги исчезли со стола, вслед за ними и хозяин дома. Уже в передней, небрежно накидывая белый плащ, он коротко распорядился подать экипаж и, сообщил: — Вернусь вечером.       Юми, стоявшая в дверях с чашкой в руках, почему-то не сразу нашлась что ответить. Фраза была самая обыкновенная. Так говорят люди, уходящие из дома утром и намеревающиеся вернуться к ужину. Ничего примечательного в ней не было и быть не могло. Но, должно быть, именно эта обыкновенность и заставила её на мгновение опешить. — Постарайся ничего не разрушить. — усмехнулся он и вышел.       Через несколько мгновений за окнами скрипнул снег под колёсами, послышался мерный стук копыт, сперва громкий, затем всё более глухой, пока и он не растворился где-то за оградой. И дом затих.       Юми ещё немного постояла в передней, а после посмотрела на чашку в руке. Разумнее всего было бы отправить её в раковину. Кухня обнаружилась не сразу. Дом вообще был устроен с особенным удобством, которое делается совершенно бесполезным для всякого, кто поселился в нём меньше суток назад. За первой дверью она нашла небольшую кладовую, за второй лестницу, ведущую куда-то вниз. Третий коридор вывел её обратно к столовой, и только с четвёртой попытки она добралась до просторного помещения в дальней части первого этажа.       Здесь было совсем не так, как в остальном доме. Не было ни тёмного дерева, ни безукоризненного порядка. Под потолком сушились связки трав, на широкой плите что-то тихо булькало в тяжёлой кастрюле, у стены стояли мешки с мукой, корзины, банки, горшки, связки лука, а воздух был густ от запахов теста, печёных яблок и мясного бульона.       За длинным столом работал грузный мужчина лет тридцати пяти, с могучими предплечьями и лицом, которое, казалось, от природы было создано для выражения недовольства. Неподалёку женщина в тёмном платье пересчитывала сложенное стопками бельё. Юми вошла. Мужчина поднял голову. Женщина тоже. Оба посмотрели сперва на неё, затем на чашку. — Здравствуйте.       Женщина выпрямилась: — Утро доброе, госпожа Прево.       Мужчина буркнул нечто похожее на приветствие и снова взялся за нож. Ну разумеется. Прево… — Я чашку принесла.       Нож остановился. — Вижу, — сказал мужчина.       Юми подождала. — Куда её? — А на кой вы её сюда тащили?       Юми моргнула от неожиданности. Женщина мгновенно повернулась к нему: — Митрофан. — А чего Митрофан? Я ж не со зла. Стояла бы себе там, мы б забрали. — Я сама могла принести.       Митрофан посмотрел на неё так, будто Юми только что сообщила, что сама могла бы также починить крышу. — Да кто ж спорит-то, госпожа. Могли. Только неча.       Женщина забрала чашку из её рук прежде, чем Юми успела что-либо ответить. — Вы уж его не слушайте. Я Аграфена Матвеевна, по хозяйству здесь смотрю. А этот нехристь — Митрофан. Повар. — Чего сразу нехристь? — Речь свою придерживай — и будешь христем!        Митрофан недовольно засопел и вернулся к работе. Юми не сдержала улыбки. — Юми. — Знаем, голубушка. — Все здесь всё про меня знают? — В доме хозяина положено знать, кто в доме гостит.       Сказано это было без малейшего любопытства, как одну из тех истин, которые настолько очевидны, что обсуждать их нет смысла. Юми огляделась. — А много вас здесь?       Аграфена Матвеевна едва заметно прищурилась. — Столько, сколько надобно, чтобы дело делалось, а народ без дела по углам не толкался.       Это, подумала Юми, вполне могло быть правилом, установленным самим хозяином. Митрофан тем временем с такой силой рубанул ножом по доске, что лежавшая рядом морковь подпрыгнула. — А вы, госпожа, ступайте себе, — сказал он. — Чего на кухне-то стоять? Ежели чего надобно — скажите. — Мне ничего не нужно. — Тем паче.       Уже у двери Юми вспомнила: — Кстати. Завтрак сегодня вы накрывали? — По моему распоряжению. — кивнула Аграфена Матвеевна. — Он всегда завтракает?       На кухне сделалось чуть тише. Не настолько, чтобы это можно было назвать неловкостью, но достаточно, чтобы Юми заметила. Митрофан что-то хмыкнул себе под нос. Аграфена Матвеевна бросила на него предупреждающий взгляд. — Хозяин ест, когда пожелает. — Часто желает? — Это как посмотреть.       Безнадёжные люди. Ей начинало казаться, что Сказитель подбирал работников по принципу личного сходства. Впрочем, как и водилось, прислуга не была одарена душою столь благородною, чтобы почтить её хоть каким ни на есть занимательным словом. А посему и далее испытывать их терпение не имело никакого резону.

***

      Первые полчаса одиночества Юми провела достойно. Переоделась, привела в порядок волосы, обнаружила доставленный багаж и разобрала оставшиеся вещи. Даже уселась с книгой возле окна, твёрдо решив провести хотя бы часть дня так, как подобает человеку, которому впервые за долгое время совершенно нечего делать.       На двадцать седьмой минуте чтение закончилось. На тридцать первой Юми уже ходила по комнате. На сороковой обнаружила, что одна из книг на полке стоит корешком внутрь. Это безобразие было исправлено. Рядом другая книга выступала на полпальца. Она поправила и её. Следом оказалась найдена складка на покрывале, а потом и вовсе несколько высохших капель воды возле окна.       Аграфена Матвеевна обнаружила её минут через двадцать. Экономка вошла в гостиную с чистым бельём в руках, остановилась на пороге и некоторое время безмолвно созерцала происходящее. Юми уже успела снять с одной из полок книги, протереть дерево под ними, поставить всё обратно в прежнем порядке, пройтись по подоконникам и теперь, собрав длинные волосы повыше, пыталась одной рукой отодвинуть кресло. — Госпожа Прево.       Она обернулась. — Вы что творите? — Убираю. — Вижу, что не кадриль пляшете.       Аграфена Матвеевна поставила бельё на ближайший стол. — А отчего? — Здесь пыль. — Юми не поняла вопроса. — Где?       Она указала пальцем на оставшуюся часть подоконника, до которой ещё не успела добраться с тряпкой. Экономка подошла и внимательно осмотрела указанное место. — Голубушка, там три пылинки было. — Теперь ни одной. — Так это не ответ. Отчего гостья хозяина с тряпкой по дому бегает? — Мне скучно.       Лицо Аграфены Матвеевны сделалось скорбным. — Ну так книжку возьмите. Прогуляйтесь. Музыку какую сыграйте. Хотите — велю экипаж подать. Да хоть спать ложитесь среди бела дня, дело ваше. А тряпку положьте. — Я уже начала. — Вот и закончите. — Я быстро. — улыбнулась Юми.       Но тряпку у неё всё же отобрали. Аграфена Матвеевна, удовлетворённая победой, взяла бельё и вышла. Через пять минут Юми нашла другую.       В следующий раз её поймали уже вдвоём. — Мать честная, — произнёс Митрофан с порога.       Юми выпрямилась. Она успела каким-то образом переместиться из гостиной в соседнюю комнату, закончить там, вернуться, протереть верх книжного шкафа, куда Аграфена Матвеевна при всём желании без стремянки не дотягивалась, и теперь собиралась заняться резными деревянными панелями возле лестницы. Митрофан смотрел на неё так, словно застал за кражей столового серебра. — Вы чего опять? Тряпку-то отдайте.       Он протянул руку, на что Юми отвела свою назад. — Госпожа, не дурите. Что это делается-то. — Уборка. — Так у нас для уборки люди есть! — Я знаю. — Так чего ж вы нашу работу-то делаете?       Последнее прозвучало уже без прежней грубоватой весёлости. Митрофан нахмурился, обтёр руки о фартук и добавил, уже тише: — Мы что, стало быть, не управились? — Нет. Я этого не говорила. — А хозяин придёт — чего увидит? Гостья его по дому с тряпкой носится. Хорошо выйдет.       Аграфена Матвеевна, стоявшая рядом, тяжело вздохнула: — Вот о том и толкуем. Вы, голубушка, не со зла, это понятно. Только у всякого дома свой порядок. Хозяин вас сюда гостить привёз, а не полы ему надраивать. Увидит, с кого спросит, думаете?       Юми посмотрела на них обоих. Вот теперь стало понятно. — Он вам ничего не сделает. — Вам-то покуда знать? — фыркнул Митрофан.       Вопрос попал точнее, чем он, вероятно, рассчитывал, и Юми чуть помедлила. — Не знаю. — Вот и мы не знаем, — сказал он. — А проверять чего-то не тянет. — Митрофан, — одёрнула его Аграфена Матвеевна без особой строгости. — Вы не думайте худого. Хозяин к нам понапрасну не цепляется. Коли дело сделано — и слова не скажет. Только потому и обидно будет, если выйдет, будто мы здесь хлеб даром едим. — Хорошо, — вдруг сказала Юми и протянула тряпку. — Больше не буду.       Митрофан спрятал ткань за фартуком и сощурился. Они с Аграфеной Матвеевной ещё несколько мгновений глядели на неё, не зная что и сказать, а потом ушли. На следующие пятнадцать минут уборка и правда была прекращена.        После этого всё произошло слишком быстро, чтобы кто-нибудь успел её остановить. Юми решила лишь поправить штору в малой гостиной и вновь обнаружила за ней пыль. Пыль же требовала тряпки. Заодно выяснилось, что верх карниза не протирали довольно давно. Чтобы достать туда, понадобился стул, а раз уж стул пришлось двигать, то нашлось и пространство за ним.       И дальше дом словно сам начал подсовывать ей работу. Для прислуги происходящее вскоре приобрело свойства стихийного бедствия. Юми проносилась из комнаты в комнату. К тому времени, когда Аграфена Матвеевна, обнаружив пропажу нескольких тряпок, поняла неладное, малая гостиная уже была закончена. Пока экономка дошла до неё, Юми успела оказаться в коридоре. Пока Митрофана послали перехватить её у лестницы, лестница была наполовину протёрта, а сама виновница уже стояла наверху. — Да стойте ж вы! — донеслось снизу. — Я стою. — выглянула через перила Юми. — Теперь стойте там! — Хорошо.       Митрофан поднялся на три ступени и Юми исчезла. — Тьфу ты, пропасть!       Она двигалась с такой лёгкостью и быстротой, что вскоре это перестало казаться нормальным даже для очень деятельного человека. Там, где другому пришлось бы сначала отодвинуть стул, поставить его, взобраться, спуститься и переставить дальше, Юми каким-то образом уже оказывалась наверху, а в следующую секунду — у противоположной стены. Рукава были закатаны, а движения оставались точными, экономными и удивительно бесшумными. Она ни разу ничего не уронила, ни разу не задела мебель. Ни разу не остановилась подумать, как удобнее взяться. — Экая шустрая, чтоб её, — крякнул Митрофан, в очередной раз опоздав перехватить Юми в дверях.       Аграфена Матвеевна была менее впечатлена. — Госпожа Прево!       Юми высунулась из соседней комнаты. — Я почти закончила. — Вы это полчаса говорите! — Потому что каждый раз почти заканчиваю. — Так не начинайте следующее!       Юми задумалась: в этом определённо была логика. Она спустилась. Аграфена Матвеевна стояла внизу, уперев руки в бока. Рядом Митрофан тяжело дышал, хотя бегал, строго говоря, не он. — Святители небесные, — пробормотал повар. — Дожили.       Экономка оглядела лестницу, коридор, гостиную за спиной Юми. Всё действительно было закончено, причём хорошо. Именно это, кажется, оскорбляло её особенно. — И где вас так работать научили? — хлопнула она руками о бока. — Прислуги, стало быть, не держали? — Нет.       Аграфена Матвеевна кивнула, удовлетворившись ответом.       За окнами уже начинало темнеть. Снежный день оказался короток: серое небо исподволь наливалось густой синевой, стекло всё явственнее отражало тёплый свет кухни, и лишь вдали, где начинался Снежноград, один за другим вспыхивали огоньки, пока город понемногу не проступил из сумерек россыпью золотых точек. Впервые за долгое время Юми провела целый день, никуда не торопясь и ни разу не взглянув на часы, и всё же каким-то непостижимым образом успела сделать больше, чем иной раз делала за неделю.       К вечеру дом был прибран так, будто в нём ожидали приезда важного гостя, Аграфена Матвеевна уже дважды объявила, что завтра не даст Юми в руки ни единой тряпки, а сама виновница переполоха теперь сидела на кухне, поджав одну ногу под себя, и грела ладони о чашку, пока вокруг неё продолжалась обычная вечерняя жизнь. Митрофан возился у плиты, что-то сердито бормоча себе под нос, звякала посуда, из кастрюли поднимался пар, пахло горячим хлебом и травами. А за окнами лежала чужая, холодная страна, посмотреть которую Юми ещё утром собиралась непременно и которая теперь почему-то совершенно её не занимала.       Она не могла толком объяснить, отчего ей было так хорошо. Быть может, всё дело заключалось в тепле кухни после снежного дня, в неторопливом звоне посуды и чужих голосах, к которым за несколько часов она успела привыкнуть. Быть может — в приятной усталости рук после работы, которую никто её делать не просил и за которую ещё наверняка предстояло получить от хозяина дома. А может, причина была совсем в другом — в простой и до странности утешительной мысли, пришедшей ещё днём и с тех пор державшейся на краю сознания. Она всё ещё умела жить в доме.       За окнами послышался скрип полозьев по снегу. Юми подняла голову не сразу, сперва решив, что по улице проехали очередные сани, однако Аграфена Матвеевна, до того спокойно перебиравшая какие-то записи у дальнего края стола, вдруг отложила их и прислушалась. Почти одновременно Митрофан убавил огонь под одной из кастрюль и с особенным недовольством стянул с крюка чистое полотенце. — Господин, — сказала Аграфена Матвеевна.       В кухне словно ничего не изменилось, и всё же через несколько мгновений Юми почувствовала, как вокруг неё пришло в движение то, чего прежде она попросту не замечала. Кастрюля была переставлена ближе к краю плиты, на столе появились тарелки, Митрофан открыл шкафчик и достал оттуда посуду, а Аграфена Матвеевна уже направилась к двери, на ходу оправляя рукава. Всё это проделывалось без суеты, и с необычайной слаженностью.       Входная дверь отворилась, и со стороны передней донёсся приглушённый мужской голос, затем короткий ответ слуги. Спустя минуту шаги приблизились, и Скарамучча появился на пороге кухни.       Взгляд его скользнул по Аграфене Матвеевне, потом по Митрофану, задержался на приготовленной к подаче посуде и только после этого нашёл Юми, которая по-прежнему сидела за столом с чашкой в руках, ничуть не походя на человека, случайно оказавшегося в чужой части дома.       Было уже довольно поздно, за окнами окончательно стемнело, на кухне горели все лампы, Митрофан всё ещё стоял у плиты, Аграфена Матвеевна — возле стола, а из коридора доносились шаги ещё одного человека, убиравшего принесённые с улицы вещи. — Вы ещё здесь, — сказал Скарамучча.       Вопроса в его голосе не было, однако Аграфена Матвеевна поняла его именно так. — Так ведь госпожа нынче в доме, — ответила она. — Ужин подать надобно. — А обычно? — Юми перевела на неё взгляд. — А обычно кому его подавать-то? — вмешался Митрофан и тут же, поймав взгляд экономки, добавил уже несколько сдержаннее, — Вам, господин, оно без надобности. Мы всё загодя управим да по домам расходимся. Коли что оставляем — сами после возьмёте.       Вот этого Юми не знала. Она почему-то представляла, что люди, обслуживавшие дом Предвестника, жили где-нибудь в его дальней части и существовали там постоянно, появляясь по первому зову, однако устройство оказалось куда прозаичнее: к вечеру дом обыкновенно пустел, и Скарамучча оставался в нём один. Никто не ожидал его возвращения с горячим ужином, не поддерживал огонь на кухне допоздна и не ходил по коридорам после наступления темноты: всё необходимое делалось заранее, после чего люди уходили к собственным домам и семьям, поскольку хозяину ни их общество, ни забота о трапезе попросту не требовались. А сегодня же они остались из-за неё. Мысль эта почему-то оказалась приятнее, чем следовало. — Я могла бы сама что-нибудь взять, — сказала Юми. — Вот ещё, — отрезал Митрофан. — Чтоб вы после нынешнего ещё и по кухне ночью хозяйничали. — После нынешнего? — переспросил Скарамучча.       Аграфена Матвеевна бросила на повара взгляд, полный такого молчаливого укоризненного величия, что тот немедленно занялся кастрюлей с удвоенным усердием. Сказитель посмотрел на её всё ещё закатанные рукава и на собранные волосы, затем — на Аграфену Матвеевну. Та выдержала несколько секунд. — Мы не причастны. Мы её останавливали. И я останавливала, и Митрофан отнимал всё, что в руки попадалось. Да разве ж её удержишь? Пока скажешь, что не надо, она уже в другой комнате. — Истинная правда, — подал голос Митрофан. — Носилась как угорелая. Я за ней по лестнице два раза ходил.       Скарамучча слушал всё это с тем выражением лица, которое постепенно становилось всё более непроницаемым, и лишь по едва заметному движению бровей можно было заключить, что картина сегодняшнего дня в общих чертах уже сложилась у него в голове. Юми, со своей стороны, начала понимать, насколько нелепо всё это должно звучать человеку, который утром оставил её одну на несколько часов, а вечером обнаружил посреди кухни. — Я осматривала дом, — наконец сказала она, решив прекратить следствие прежде, чем Митрофан вспомнит ещё какие-нибудь подробности. — Вот и всё.       Сама история с уборкой, вопреки опасениям Аграфены Матвеевны, занимала Скарамуччу куда меньше, чем тот факт, что трое взрослых людей сочли необходимым устроить перед ним разбирательство о том, кто позволил Юми взять тряпку, и выслушав ещё несколько сбивчивых заверений в том, что прислуга исправно исполняла свои обязанности и ни в коем случае не принуждала гостью к хозяйственным трудам, он наконец прекратил поток оправданий. — Я понял.       Аграфена Матвеевна умолкла. Митрофан тоже, хотя по его лицу было видно, что он мог бы представить ещё по меньшей мере три свидетельства собственной невиновности. — Подавайте ужин, — сказал Сказитель перед тем, как уйти.       В столовой к их приходу уже горели свечи, и после жаркой кухни комната показалась Юми прохладной. За высокими окнами стояла густая снежная темнота, в которой отражались огоньки люстры, а стол, ещё утром казавшийся ей чересчур большим для двоих, теперь почему-то воспринимался совсем иначе. Быть может, она попросту успела привыкнуть к нему за день, а быть может, дело было в том, что теперь ей уже не приходилось гадать, можно ли сесть сюда, взять эту чашку или попросить ещё чаю. Утром всё в доме принадлежало Сказителю, а она только осторожно пользовалась тем, что ей позволили. К вечеру границы сделались куда менее отчётливыми.       Ужин подавали без особенной церемонии. Митрофан остался в своём владении, зато Аграфена Матвеевна вместе с молодым слугой, которого Юми прежде видела лишь мельком, принесла горячее, хлеб и несколько небольших блюд с закусками. Следом появился чайник, и она с некоторым удивлением обнаружила, что её чашку поставили именно с той стороны, где она сидела утром, хотя никто не спрашивал, намерена ли она занять то же место.       Скарамучча, казалось, не замечал ничего из этого. Он успел принести с собой какие-то папки и теперь просматривал верхний лист, пока перед ним расставляли посуду, однако Юми уже начинала подозревать, что его способность выглядеть совершенно невнимательным к происходящему имела мало общего с настоящей невнимательностью.       Когда последнее блюдо заняло своё место, Аграфена Матвеевна осталась у двери, очевидно ожидая дальнейших распоряжений. Сказитель наконец отложил бумаги и поднял глаза. — На сегодня всё. Идите домой. — А после ужина? — Экономка слегка замешкалась. — Я сказал — всё.       Она взглянула на Юми, словно именно та представляла теперь главную угрозу оставленному без надзора хозяйству, но возразить не смела. Через несколько минут в передней ещё слышались приглушённые голоса, затем хлопнула наружная дверь, стихли шаги, и дом постепенно погрузился в тишину, которая, как Юми теперь знала, была для него не ночной случайностью, а привычным состоянием. Только сегодня в ней оставались двое.       Ужин прошёл на удивление быстро и, что было ещё страннее, почти без разговоров. Юми поначалу ожидала продолжения истории с уборкой, хотя бы насмешки, если уж не обещанного разбирательства, однако Скарамучча ограничился тем, что, оглядев её всё ещё не до конца распущенные после дневных трудов волосы, спросил, не намерена ли она завтра перекладывать черепицу на крыше. Юми ответила, что сперва проверит под ней пыль, и на том дело было окончено.       И всё же, оставшись вновь с ним за столом вдвоём, Юми вдруг ощутила всю нелепость случившегося куда яснее, чем утром. Ещё совсем недавно между ними была решётка, или, если уж быть точнее, дверь камеры, металлические стены крепости и несколько обстоятельств, о которых теперь обоим было удобнее не говорить. Ещё раньше она знала его почти исключительно по титулу, дурной славе и редким встречам, всякий раз заканчивавшимся несколько иначе, чем следовало. Теперь же его прислуга задерживалась допоздна потому, что ей требовался ужин. Её чашка уже обрела постоянное место на его столе, а сама она успела за один день перессориться с половиной дома из-за пыли.       Если вдуматься, всё это происходило непозволительно быстро. Юми подумала. Потом намазала на хлеб ещё немного масла. В конце концов, теперь торопиться ей было решительно некуда.       После ужина они разошлись ненадолго: Сказитель забрал оставленные в столовой бумаги и скрылся в кабинете, Юми же поднялась наверх, приняла душ и долго распутывала волосы, проклиная себя за то, что в очередной раз не позволила Селин уговорить её обрезать хотя бы половину. К тому времени, когда она добралась до спальни, дом окончательно стих и внизу погасили почти все лампы.       Ещё влажные после воды волосы падали тяжёлой волной, а на лице не осталось ничего от тщательно выверенной красоты, которую знала публика: ни косметики, ни украшений, ни выражения женщины, прекрасно осведомлённой, что на неё смотрят. Именно поэтому сейчас она, пожалуй, и выглядела особенно несправедливо.       Люди платили немалые деньги за право увидеть её издалека. Толпились возле театров, ждали после выступлений у служебных выходов, покупали газеты с её портретами и спорили о том, какой цвет ей идёт больше. Где-нибудь в Фонтейне наверняка нашёлся бы человек, готовый продать душу за один такой вечер без сценического света, платья последней коллекции и улыбки, предназначенной целому залу. Босые ноги, влажные волосы и недовольное ворчание от того, что они никак не желают сохнуть. Сказителю всё это досталось без билета. Возможно, поэтому он и смотрел.       Юми заметила это не сразу. Она по-прежнему была занята волосами. Несколько прядей перебросила через плечо, остальные оставила как есть, рассудив, что до утра всё равно высохнут, и лишь тогда обнаружила, что за всё это время ни одна страница в его руках так и не перевернулась. Она подняла глаза.       Сказитель отвёл взгляд к книге с таким безупречным спокойствием, что этим окончательно себя выдал. Юми ничего не сказала. Некоторое время она ещё сидела на краю кровати, с самым невинным видом разбирая пальцами концы волос, однако молчание теперь приобрело совершенно иное качество. В конце концов она решила забраться на кровать и устроиться рядом, вытянувшись поверх покрывала и бесцеремонно положив босые ступни ему поперёк бёдер. Книга чуть опустилась. — Тебе удобно? — Да.       Он посмотрел на её ноги, потом на неё, но убирать их не стал. Юми сочла это разрешением гораздо более широким, чем оно, вероятно, предполагалось, и некоторое время действительно лежала смирно, наслаждаясь собственной победой. Сказитель снова принялся читать, страница наконец перевернулась, затем ещё одна, и вскоре стало ясно, что присутствие женских ног на его коленях не только не произвело ожидаемого впечатления, но вообще было принято им как очередное неудобство, с которым проще смириться, чем вступать в спор.       Юми это задело. Не всерьёз, конечно. Однако одно дело — не нуждаться во внимании, и совсем другое — лежать вечером в чужой спальне перед тем, который ещё минуту назад на тебя смотрел, а теперь с возмутительной невозмутимостью предпочёл книгу. Она ведь не просто так уложила на него ноги. Впрочем, признаться в этом самой себе оказалось несколько неприятнее, чем сделать.       Она пошевелила ступнёй. Ничего. Сказитель перевернул страницу. Юми нахмурилась. Ещё совсем недавно его внимание казалось вещью опасной, от которой следовало держаться настороже. Теперь же, получив возможность лежать рядом совершенно безнаказанно, она с неожиданным раздражением обнаружила, что одного его присутствия теперь недостаточно.       Просить о чём-то, Юми, разумеется, не собиралась. Поэтому просто подвинулась. Ступни скользнули с его бёдер, и Сказитель, вероятно решивший, что она наконец оставила его в покое, успел прочитать ещё две строки, прежде чем Юми устроилась уже ближе: легла поперёк кровати и без всякого предупреждения положила голову ему на колени. Книга медленно опустилась. — Что теперь? — Ничего. Читай. — Юми прикрыла глаза с таким видом, будто именно это место предназначалось для неё с самого начала.        Несколько секунд он смотрел на неё сверху. Она чувствовала этот взгляд даже с закрытыми глазами и из чистого упрямства не открывала их. Наконец над головой снова шелестнула страница. Это было уже лучше. Но, как выяснилось спустя ещё минуту, тоже не совсем то. Она начала подозревать, что за последние несколько дней совершенно распустилась. Стоило однажды проснуться в чужой постели, и дождаться вечером его возвращения, как тело, решило сделать из всего этого собственные выводы.        Она повернула голову. Его рука лежала рядом поверх покрывала. И, не придумав ничего лучше, взяла Скарамуччу за запястье и положила ладонь себе на волосы. Страница перестала шелестеть. Вот теперь Юми открыла глаза. Редкое удовольствие застать Сказителя врасплох длилось недолго, однако она успела им насладиться: сперва он посмотрел на собственную руку, затем на неё, и на какое-то мгновение в его лице проступило совершенно неподдельное недоумение. — Что ты делаешь? — Помогаю тебе быть менее бесполезным. — Убери мою руку. — Сам убери.       Он мог, в этом и заключалась вся прелесть. Однако ладонь осталась там, куда Юми её положила. Несколько секунд ничего не происходило. Потом пальцы чуть шевельнулись в её волосах, он отвёл с её щеки прядь, прилипшую к влажной коже, пропустил её между пальцами и медленно убрал назад, открывая лицо. Затем отпустил прядь. Пальцы скользнули по волосам у виска, почти невесомо касаясь кожи, и Юми окончательно решила, что сегодняшняя скромность исчерпана. Она поймала его запястье прежде, чем он успел бы отстраниться. И не намереваясь ничего объяснять, вернула его ладонь себе на голову. Несколько секунд он просто молчал. — Серьёзно?       Она посмотрела на него так, словно глупее вопроса за сегодняшний день ещё не слышала. — Погладь меня.       Вот теперь он действительно опешил. Взгляд застыл, брови поднялись, и этого крохотного сбоя в его обычной невозмутимости Юми хватило, чтобы почувствовать себя совершенно победоносно. Вероятно, за несколько столетий существования ему доводилось слышать просьбы куда более странные, однако, судя по лицу, ни одна женщина прежде не требовала от Шестого Предвестника гладить её по голове с такой уверенностью, будто это входило в его прямые обязанности.       Ладонь всё-таки двинулась. Сначала насмешливо, один раз, от макушки к затылку, как если бы он намеревался исполнить приказ буквально и тем самым исчерпать обязательства. Юми недовольно посмотрела на него. Пришлось повторить. На третьем движении насмешка исчезла сама собой. Пальцы медленно проходили сквозь густые волосы, разделяя ещё влажные пряди, иногда задерживались там, где те спутались, и осторожно высвобождали их. Плечи постепенно расслабились, голова сама легла удобнее, а глаза вновь закрылись.       Так они просидели несколько минут, и именно тогда она начала подозревать неладное. Неужели он не собирается делать сам ровным счётом ничего? Расстояния оставалось всего ничего: голова лежала на нём, его рука была в её волосах, и всё же он не собирался предпринимать никаких попыток сократить жалкие сантиметры по собственной воле.       Она немного подвинулась. Рука в волосах последовала за ней. Юми подвинулась ещё. Теперь он посмотрел вниз. Она, не отводя глаз, убрала ноги с его колен, поднялась и вместо того, чтобы вернуться на свою половину кровати, попросту забралась ближе, устроившись боком возле него. Плечо коснулось его груди. Теперь Сказитель уже наблюдал. А Юми тем временем взяла его свободную руку и положила себе на талию, и устроившись под его рукой поудобнее, прислонилась щекой к плечу и лишь после этого, удовлетворённая произведёнными преобразованиями, вздохнула: — У тебя очень громкое молчание. — Я пытаюсь понять, где заканчивается твоя наглость.       Она придвинулась ещё. Вот теперь он усмехнулся. И всё-таки не отстранился. Напротив, спустя несколько секунд рука на её талии наконец перестала лежать там исключительно по распоряжению Юми: пальцы чуть сильнее сомкнулись на ткани, удерживая уже по собственной воле.       Она подняла голову. До его лица оставалось совсем немного. Сказитель посмотрел на неё сверху, и теперь во взгляде уже не было ни книги, ни насмешливого терпения, с которым он позволял ей весь вечер испытывать пределы дозволенного. Однако двигаться первым он всё равно не спешил. Юми прищурилась. Ну уж нет. Она весь вечер вытягивала из него каждую крупицу нежности почти силой, и если теперь он рассчитывал, что последнее слово тоже останется за ней, то хотя бы собиралась заставить его немного помучиться. И Юми, совершенно удобно устроившаяся в его объятиях исключительно собственными стараниями, имела наглость сказать:  — Спокойной ночи. — и поворочавшись ещё немного, действительно закрыла глаза.        Ответа не последовало. Она устроилась удобнее и старательно расслабила лицо. Задача оказалась особенно трудной. Сказитель ничего не делал. Пальцы всё так же удерживали ткань сорочки, однако на этом всё и закончилось. В комнате воцарилась такая убедительная тишина, что ещё немного, и ей пришлось бы признать неприятнейшую возможность: он действительно принял её пожелание спокойной ночи за чистую монету.       Прошла минута или около того. Юми не открывала глаз из принципа. Собственный замысел постепенно оборачивался против неё. Теперь любое движение означало бы поражение: стоило поднять голову, посмотреть на него или, не приведи Царица, спросить, почему он молчит, и Сказитель получил бы доказательство, что она всё это время лежала и ждала. Поэтому ей оставалось только сохранять неподвижность и надеяться, что человек, проживший несколько столетий, всё-таки способен распознать столь очевидную провокацию.       Он был способен. Просто, как выяснилось, обладал значительно большим терпением. Юми уже начала всерьёз ненавидеть его, когда пальцы на её талии шевельнулись. Рука медленно скользнула выше по спине, остановилась между лопаток, и теперь уже не оставалось сомнений, что Сказитель прекрасно осведомлён о её бодрствовании. Юми всё равно держала глаза закрытыми.       Ещё несколько мгновений ничего не происходило. Потом над самым её лицом раздалось негромкое: — Уже уснула?       Юми едва не улыбнулась. Она почувствовала движение раньше, чем успела понять, что он наконец сдался. Рука между лопаток чуть сильнее прижала её к нему, другая коснулась подбородка, заставляя поднять лицо. Ещё несколько секунд она упрямо не открывала глаз, хотя собственное торжество уже становилось трудно скрывать. — Какая жалость, — тихо произнёс он. — Придётся разбудить.       Вот теперь она открыла глаза. Сказитель был совсем близко и смотрел на неё с таким выражением, что Юми сразу поняла — всю последнюю минуту издевался он совершенно сознательно. Но возмутиться не успела. Он поцеловал её первым.       Совсем не резко и не с той вызывающей настойчивостью, которой Юми почему-то ожидала после их маленького состязания, напротив, первое прикосновение оказалось коротким и неторопливым настолько, что он успел отстраниться прежде, чем она решила, как на него ответить. Юми уставилась на него. — Спи.       Это уже было откровенным издевательством. Она приподнялась вслед за ним прежде, чем он успел отстраниться дальше, и на этот раз поцелуй продолжила сама. Рука на её спине тут же сомкнулась крепче, словно именно этого ответа он и ждал, и она с некоторым запозданием поняла, что последнее слово всё-таки осталось не за ней. Что было совершенно неприемлемо. Зато теперь её это уже мало беспокоило.       Поцелуй довольно быстро перестал быть продолжением спора. Скарамучча больше не отстранялся, и вместе с этим пропало сопротивление, которое она весь вечер преодолевала почти по крупице: рука теперь удерживала её без всяких подсказок, другая вновь скользнула в волосы у затылка, и ей впервые за весь вечер не пришлось придумывать, куда деть его ладони.       Она придвинулась ещё ближе, хотя ближе, по совести сказать, было уже почти некуда. Минуты назад Юми практически силой заставляла его гладить её по волосам, теперь те же пальцы сами прошли по шее, ниже, к ключицам, и от добровольности движения по телу пробежала дрожь.       Постепенно исчезали и остатки притворной сонливости, с которой всё начиналось. Сорочка давно съехала с плеча, а отставленная книга была отодвинута на самый край постели и теперь пребывала там в весьма сомнительной безопасности. Юми мельком подумала, что падение книги станет достойным завершением всей истории, но почти сразу забыла о ней: Сказитель без прежней рассеянности провёл ладонью по её боку, и она сама потянулась к нему ближе.       А затем её кольнуло. Она замерла. Ощущение было настолько коротким, что первое мгновение она решила, будто ошиблась. Тонкая искра, пробежавшая по коже вслед за его пальцами и исчезнувшая прежде, чем тело успело на неё толком отреагировать. Такие иногда проскакивали на морозе между шерстью и металлом, только вот эта слишком отчётливо совпала с движением его руки. Сказитель тоже остановился. Юми подняла на него глаза. Рука осталась у неё на боку, но больше не двигалась, и на его лице не было ничего, что могло бы подтвердить случившееся. Если бы она не знала его хотя бы немного, то, пожалуй, решила бы, что действительно вообразила. Несколько секунд они молчали. — Ещё раз.       Она не уточнила, но этого и не потребовалось. На этот раз пауза была дольше. Юми чувствовала под своей ладонью его плечо, слышала собственное дыхание и смотрела на него уже без прежней улыбки. Возбуждение никуда не исчезло, но словно отступило на полшага, уступая место холодному вниманию, которое внезапно включилось в ней.        Наконец Скарамучча провёл ладонью по тому же месту. Искра пришла почти сразу. Тонкая пурпурно-фиолетовая нить на мгновение вспыхнула между его пальцами и её кожей, настолько слабая, что света от неё почти не было, зато теперь Юми не могла списать ощущение ни на шерсть, ни на сухой воздух, ни на собственное воображение. Покалывание пробежало по коже и погасло. Глаза распахнулись от неожиданности. — Это был ты. — прошептала она.       Сказитель промолчал. Только рука, ещё мгновение назад лежавшая у неё на боку, медленно отступила и замерла, точно продолжать прикосновение он более не собирался. На его лице не появилось ни досады, ни смущения — ничего столь очевидного он себе, разумеется, не позволил. Но Юми уже видела достаточно. Первый раз он остановился одновременно с ней. Второй пришлось почти вытребовать. И теперь, когда сомнений не осталось, пальцы больше не искрили. Значит, тогда он этого не хотел. И ещё меньше хотел, чтобы она заметила. — Где твой Глаз Бога?       Снова молчание. — Скара. — У меня его нет.       Она не сразу поняла ответ. Несколько секунд всё вокруг ощущалось каким-то очень далёким. Всем известно про Глаза Бога, какую силу они дают и откуда берутся, и именно поэтому простое отсутствие маленького камня внезапно оказалось куда более тревожным, чем могло бы показаться. Она посмотрела на него внимательнее. Несколько мгновений назад он, кажется, надеялся, что она вообще не заметит, а теперь же не отрицал ничего, но и объяснять явно не собирался. Можно было надавить. Обычно именно это Юми и сделала бы.       Но сейчас между ними всё ещё оставалось слишком мало расстояния для допроса, а собственное тело слишком хорошо помнило, чем они занимались до того, как реальность решила подкинуть ей новую загадку. — Потом расскажешь.       Сказитель приподнял брови. — Ты удивительно быстро раздаёшь распоряжения в чужом доме.       Юми подалась вперёд и вновь поцеловала его сама. Он не отстранился. Она скользнула ладонями по его плечам. Он придержал её затылок, и Юми, подстроившись, опустилась на подушки, увлекая его за собой.         Мысль об электро никуда не исчезла. Она просто отодвинулась, уступив место вещам более непосредственным, и теперь лежала где-то на краю сознания. Но сейчас она не собиралась возвращаться к этому. Сейчас всё было слишком удобно устроено, чтобы портить себе вечер. Она снова провела ладонью по его груди, на этот раз чуть ниже, и почти сразу перехватила его руку, увлекая обратно туда, где искра вспыхнула в первый раз. Сначала ничего не сказала, лишь повела его ладонь обратно по своему боку, и посмотрела на него с настолько прозрачным ожиданием. Он понял. — Можешь снова?       Молчание продлилось недолго, его лицо осталось совершенно спокойным, лишь ладонь медленно высвободилась из её пальцев. — Нет.         Только теперь она наконец насторожилась. После всего, что она успела узнать о хозяине этого дома, ещё одна странность едва ли могла заставить её бежать к двери, но впервые за сегодняшний вечер ей отчётливо напомнили, что вся их недавняя близость ничего не изменила в одном простом обстоятельстве: она знала о нём ничтожно мало. И, что было хуже всего, от этого холодного отказа Юми почувствовала себя вдруг нашкодившим ребёнком, которого поймали на чём-то запретном. Она приподнялась на локте, собираясь возразить, но не успела: Сказитель коротко опустил её обратно на кровать и перехватил её запястья.   — Хватит.       Он перевернул её на живот. Это застало врасплох сильнее, чем если бы он действовал резко с самого начала: ещё секунду назад Юми удерживала его руку и ждала ответа, а теперь сама оказалась развёрнута, прижатая щекой к прохладной подушке. В движениях вновь появилась знакомая жёсткость, которую за весь вечер она почти успела забыть.       Дальше он действительно не дал разговору вернуться к прежнему руслу. Ткань под ней сбилась, прохладная ладонь прошла вдоль бедра. Тело обладало неприятной способностью требовать внимания к настоящему моменту, а Сказитель, похоже, прекрасно знал, как этим воспользоваться. Остатки разговора рассыпались вместе с её дыханием, и вскоре удерживать в голове стройную цепочку вопросов стало невозможно.       Но ощущение странности осталось. Ещё утром всё казалось почти забавным в несвойственной обыденности. Они завтракали друг напротив друга, она носилась по его дому с тряпкой, знакомилась с прислугой и к вечеру уже знала, кто из слуг во сколько уходит. Потом лежала у него на коленях и сама требовала ласки с такой бесстыдной уверенностью, будто проделывала это не первый вечер подряд. Из этого очень легко было сделать неправильный вывод. Будто расстояние между ними исчезло.       Теперь, в темноте, это ощущалось особенно ясно. Она знала, каково касаться его кожи, знала, что под ладонью не обнаружится сердцебиения, уже могла предугадать некоторые движения и по едва заметной перемене лица понять, когда он раздражён. Но всё это было знанием тела, привычек, нескольких вечеров, но не его самого. За ними оставались столетия, о которых он не рассказывал, чужая рука, когда-то создавшая его, странная сила без Глаза Бога и та часть его жизни, в которую Юми пока даже не заглядывала.       Сказитель наклонился ближе, и голос его прозвучал у самого её уха: — Тебе не понравится то, что ты найдёшь. Даже если я позволю.