Та жизнь

Джорджа с раннего детства учили уважать людей. Не потому что это было правильно, а потому что так делал его отец. Отец Джорджа был фермером — продавал семена и бобовые на рынке, вставал в четыре утра, таскал мешки, дышал пылью. Он никогда не жаловался, никогда не требовал к себе особого отношения. Он просто делал свою работу — хорошо, честно, без вопросов. "Каждый человек должен делать то, за что берется", — говорил он. — "Если ты взялся за дело, делай его хорошо. Иначе не берись". Джордж запомнил эти слова. На всю жизнь. А Канкамол, мать Алекса, была совсем другой. Она не работала в саду. Она была там, где крутились деньги, где решались дела, где люди, которые умели говорить, становились хозяевами жизни. Она не делала ничего честно. Она просто говорила — красиво, убедительно, и люди верили ей. Джордж видел это еще ребенком: как она улыбалась соседям, а потом говорила что-то про них за их спиной, как обещала одно, а делала другое, как получала деньги за то, чего никогда не создавала. Он не говорил Алексу. Алекс любил мать. И Джордж уважал это — право любить того, кто тебя вырастил. Но внутри, где-то глубоко, он чувствовал, что Канкамол нарушает главное правило: она делает то, за что берется, но делает это плохо. А значит, рано или поздно, за это придется платить. Алекс начал понимать это, когда стал старше. Он заметил, что Канкамол слишком часто говорит по телефону, слишком быстро сменила машину, слишком легко дает деньги на его карманные расходы. "У нас все хорошо", — говорила она, когда Алекс спрашивал. — "Не беспокойся". Но Алекс беспокоился. Он чувствовал, что что-то не так, хотя не знал, что именно. Тревога жила в нем с пятнадцати лет — она не давала спать по ночам, заставляла прислушиваться к каждому звонку, к каждому шепоту за дверью. Он рассказал Джорджу не сразу, не в деталях. Просто однажды вечером, сидя на крыше, где они проводили столько времени, он сказал: — Моя мама что-то делает. Я не знаю что. Но то, что она говорит - неправда. Джордж смотрел на него. В темноте его глаза были почти прозрачными, и Алекс чувствовал этот взгляд — не давящий, не оценивающий, а внимательный, почти бережный. — Почему ты так думаешь? — спросил Джордж. — Она слишком много тратит, слишком легко дает деньги, слишком часто улыбается, когда говорит о работе. — Это еще не значит, что она делает что-то плохое. — Я знаю. — Алекс сжал пальцы. — Но я чувствую, что-то не так. Джордж молчал. Потом положил руку ему на плечо. — Если ты захочешь поговорить, я здесь. — Ты не будешь меня судить? — Я никогда тебя не сужу. Алекс посмотрел на него. В глазах была благодарность — и страх. Он хотел сказать больше, но не мог. — Я боюсь за нее, — сказал он наконец. — Я знаю. Они сидели в тишине. Джордж молчал, давая Алексу время. Он не говорил "все будет хорошо" или "я уверен, что это не так". Он просто был рядом. Когда Канкамол арестовали, Алекс не удивился. Он ждал этого — годы ждал, боялся, и когда это случилось, внутри что-то оборвалось, но не удивило. Он просто сидел в своей комнате и не мог ни плакать, ни злиться. Джордж пришел к нему на следующий день. Алекс открыл дверь. Они молчали долго — минуту, две, пять. Потом Джордж спросил: — Как ты? — Как-то, — ответил Алекс. Он сел на диван, уставился в стену. Джордж сел рядом. Они молчали еще долго — так долго, что за окном стемнело. — Я знал, — сказал Алекс. — Я всегда знал, что это случится. Но не мог ничего сделать. Она не слушала. Она никогда не слушала. — Ты не виноват. — Я знаю. — Алекс повернулся к нему. — Но я все равно чувствую себя виноватым. Джордж смотрел на него. — Ты сделал все, что мог. Ты пытался. Ты говорил с ней. Ты помогал ей. Это не твоя вина, что она не хотела слушать. Алекс смотрел в пол. — Я не хочу быть как она. Я хочу быть честным. Ответственным. Я хочу смотреть на себя в зеркало и не отворачиваться. — Тогда будь. Ты всегда можешь выбрать. Алекс кивнул. И в тот момент Джордж поверил ему. Но Алекс не стал как мать. Он стал похож на нее больше, чем хотел бы признать. Он нашел работу в "логистике", и сначала все было честно. Он приезжал вовремя, делал свою работу, не нарушал правил. Но потом — постепенно, незаметно — начал обходить их. Сначала чуть-чуть, потом больше. Он оправдывал себя тем, что это "не то же самое", что он "не обманывает людей", что "все так делают". Джордж узнал об этом случайно. Они встретились в баре, Алекс был веселым, говорил о проектах, о деньгах, о том, как легко сейчас "решать вопросы". Джордж слушал и слышал то, что Алекс не говорил вслух. — Ты уверен, что это правильно? — спросил он. — А что неправильно? — Алекс улыбнулся. — Я не ворую. Я не обманываю. Я просто помогаю людям. — Ты помогаешь им обходить закон. — Закон несправедлив. Ты сам знаешь. Джордж смотрел на него. Внутри что-то сжалось — не злость, не разочарование, а скорее сожаление. — Ты говорил, что не хочешь быть как мать. — Я и не как она. — Голос Алекса стал жестче. — Я делаю это по-другому. Я не попадусь. — Ты делаешь то же самое, просто аккуратнее. Но суть та же. — Ты не понимаешь. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Алекс отодвинул кружку, посмотрел в сторону. — Я не хочу говорить об этом. — Хорошо. — Мы можем просто пить пиво и не думать об этом? — Можем. Они пили пиво. Разговаривали о погоде, о новостях, о старых друзьях. Делали вид, что ничего не случилось. Но трещина осталась. Они продолжали встречаться. Алекс звонил, Джордж отвечал. Они пили пиво в тех же барах, обсуждали те же темы, смеялись над теми же шутками. Но между ними теперь была стена — невидимая, почти прозрачная, но непроницаемая. Джордж видел, что Алекс старается, что он говорит о работе, уходя от острых углов, что он улыбается, когда внутри, возможно, все сжимается от страха. Джордж не лез. Он не задавал вопросов, на которые Алекс не хотел отвечать. Он просто был рядом, потому что Алекс был его другом. И однажды, когда они встретились у Джорджа дома, Алекс застал там Макса. Джордж познакомил их — коротко, по-деловому. Алекс улыбнулся Максу, протянул руку: — Я слышал о тебе. Джордж много рассказывал. — Надеюсь, хорошего. — И хорошего, и плохого, — рассмеялся Алекс. Они говорили несколько минут — о работе, о погоде, о том, что в Лондоне нет настоящей зимы. Алекс был таким же, как всегда, — открытым, теплым, немного громким. Макс отвечал ему, но Джордж видел: он не до конца расслаблен. Профессиональная привычка. Когда Алекс ушел, Макс повернулся к Джорджу. — Хороший парень. — Да. — Давно ты его знаешь? — С детства. Макс кивнул. Помолчал. — Он тебе как брат? Джордж посмотрел на дверь, за которой только что исчез Алекс. — Да, — сказал он. — Как брат. Макс ничего не сказал, но Джордж видел: он запомнил этот ответ. Они продолжали видеться — реже, но все еще. Алекс казался спокойным, уверенным, довольным жизнью. Но Джордж знал его слишком хорошо, чтобы не замечать напряжения в его плечах, в том, как он сжимал кружку, когда речь заходила о работе. Однажды вечером Джордж зашел к Алексу домой. Алекс был не один — у него сидел какой-то человек в дорогом костюме, с бумагами, с уверенными жестами. Они говорили о цифрах, о сроках, о "заказах". Когда Джордж вошел, разговор оборвался. Алекс улыбнулся, встал, проводил гостя. Когда тот ушел, Алекс повернулся к Джорджу. — Ты не говорил, что у тебя дела. — Это не дела. Это просто встречи. — С кем? — С партнерами. — Какими партнерами? — Бизнес-партнерами, Джордж. Я занимаюсь бизнесом. Это нормально. Джордж смотрел на него. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. — Ты знаешь, что это неправильно, — сказал он наконец. — Я знаю. — Тогда зачем ты продолжаешь? Алекс подошел к окну, посмотрел на город. — Потому что я не умею по-другому. Я вырос в этом. Я знаю только это. Я не хочу быть как мать, но я не знаю, как быть по-другому. Джордж подошел к нему, встал рядом. Они смотрели на огни города. — Ты можешь научиться, — сказал он. — Я не знаю, хочу ли я учиться. — Почему? — Потому что это трудно. Потому что я боюсь, что у меня не получится. Потому что если я попробую и провалюсь, я потеряю все. — Ты уже теряешь все. Просто не замечаешь этого. Алекс повернулся к нему. Глаза его были влажными. — Ты считаешь, что я потерял себя? — Я считаю, что ты теряешь себя. Прямо сейчас. И я не хочу на это смотреть. Алекс молчал долго. Потом положил руку на плечо Джорджа. — Я не знаю, смогу ли я остановиться. Но я знаю, что ты будешь рядом. Ты всегда был рядом. — Я буду рядом, — сказал Джордж. — Пока ты не переступишь черту. — А если я переступлю? Джордж посмотрел ему в глаза. — Тогда я не смогу быть рядом. Я не могу смотреть на это. Алекс кивнул. И они больше не говорили об этом. Они встречались еще несколько раз после того разговора. Алекс звонил, Джордж отвечал. Они пили пиво, смеялись, вспоминали детство. Алекс был таким же, как всегда — открытым, теплым, почти наивным. Но в его глазах теперь была тень. Джордж видел её, но не говорил. В его мыслях уже летали идеи о новой статье.