Сонгфик «Родной». Ремейк.

Часть 1. Звонок Москва. НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Кабинет главного врача. За окном серое ноябрьское небо давило на стекло, и Ирина Алексеевна Павлова уже в который раз за час поймала себя на том, что смотрит не в бумаги, а на телефон. Аппарат молчал. Вернее, он разрывался от звонков секретаря, от внутренних линий, от коллег, но нужного — того, который должен был принести нового блестящего хирурга в отделение экстренной хирургии — всё не было. Она устало потерла переносицу. Сорок шесть лет. Главврач крупнейшего института страны. Карьера, о которой можно только мечтать. Власть, уважение, кабинет с табличкой «Павлова И. А.». И пустота внутри такая, что хоть вой. Три года. Три года, как он уехал. Три года, как сказал: «Я встретил другую». Сказал это спокойно, глядя мимо, будто она была не женщиной, с которой он собирался венчаться, а случайной знакомой. Она тогда чуть не рухнула прямо в ординаторской. Хорошо, что рядом оказался стул. Ирина тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Хватит. Она не та наивная дура, что ждала его до двух ночи, готовила ужин и верила в сказку про «мы будем вместе всегда». Теперь она знает цену мужским обещаниям. Стала как сталь — это так спасает. Мысль пришла откуда-то из глубины, из тех дней, когда она слушала эту песню и плакала в подушку. А теперь — действительно сталь. Хром, титан, медицинская сталь. Не сломать. Телефон на столе зазвонил. Не внутренний, а мобильный — личный. Номер не определён. Павлова на секунду замерла. Сердце почему-то ёкнуло. Глупости. Просто очередной кандидат. Она взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-деловому. — Павлова, слушаю. В трубке повисла пауза. Такая длинная, что Ирина уже хотела бросить, но потом услышала дыхание. Тихий выдох, будто человек набирается смелости. — Ирина... это я. Мир рухнул. Нет, не рухнул — он провалился куда-то в бездну, а вместе с ним ухнуло сердце, застряло где-то в горле, перекрыло кислород. Голос. Его голос. Низкий, чуть хрипловатый, с той интонацией, которую она помнила каждую ночь, засыпая одна в пустой квартире. Как у тебя дела? От твоего тембра по телу дрожь... Строчка из песни ударила в виски, и Павлова физически почувствовала эту дрожь — от затылка до кончиков пальцев. Она побелела. Пальцы, сжимавшие трубку, задрожали. Перед глазами поплыло, и она даже не сразу поняла, что в глазах защипало — слёзы. — Кто это? — голос её прозвучал резко, почти грубо. Она ненавидела себя за эту дрожь в начале фразы, но к концу сумела взять под контроль. — Ир, не бросай трубку, пожалуйста. Это Костя. Лазарев. Честно, я не ждала, что ты когда-то меня наберёшь. — Я знаю, кто это, Лазарев, — отчеканила она по слогам, будто выплёвывая его фамилию. — Вы ошиблись номером. До свидания. — Не вешай трубку! — выкрикнул он быстро, и в этом выкрике было столько отчаяния, что рука, уже готовая нажать отбой, замерла. — Пожалуйста. Я знаю, что не имею права... Я просто... мне нужно тебе сказать. — Мне? — Ирина усмехнулась, и усмешка вышла ядовитой. — С каких это пор, Константин Германович, вы перешли на «ты» с главным врачом? Мы, кажется, не в тех отношениях, чтобы позволять себе фамильярности. Говорите, что хотели, и заканчивайте. У меня совещание через пять минут. Враньё. Никакого совещания не было. Но она не могла позволить ему слышать, как у неё дрожит голос. — Ира... Ирина Алексеевна... — поправился он, и в его голосе послышалась горечь. — Я понимаю, ты злишься. Ты имеешь право. Я поступил как последний... — Вы поступили как подлец, — перебила она ледяным тоном. — Но это было три года назад. Я давно забыла. К чему этот звонок? Хотите попроситься обратно? Место заведующего занято, Лазарев. И вам здесь не рады. — Я не прошусь обратно... То есть прошусь, но не об этом... — Он замолчал, будто собирался с мыслями. — Я в Москве. Приехал сегодня. Ира, я должен тебе всё объяснить. Встретимся? Павлова расхохоталась. Коротко, зло, почти истерично. — Встретиться? Вы предлагаете мне встретиться? Константин Германович, вы, видимо, забыли, как оставили меня за полтора месяца до свадьбы? Как сообщили, что встретили другую, и уехали в свой Краснодар, даже не обернувшись? Забыли, как я звонила вам — раз сто, наверное — а вы сбрасывали? Как я чуть с ума не сошла? Забыли? Так я напомню: я не хочу вас видеть. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. — Я всё помню, — глухо ответил Лазарев. — Каждый день помню. И ту боль, которую тебе причинил, тоже. Но поверь, у меня был... был веский повод. Я не мог поступить иначе. — Веский повод? — голос Павловой сорвался на фальцет, и она ненавидела себя за эту слабость. — Ты... ты нашёл себе девку моложе, вот и весь твой веский повод! Или ты скажешь, что её подослали спецслужбы? Что ты спасал мир? Да плевать я хотела на твои причины! Она перешла на крик, сорвалась, и это было так унизительно — орать в трубку, как истеричка. Но остановиться не могла. — Ира, дело не в ней. Её вообще не существовало, — сказал Лазарев тихо, и от этой тишины у неё похолодело внутри. — Что? — Не было никакой другой женщины. Я придумал её. Чтобы ты... чтобы ты отпустила меня. Чтобы не искала, не пыталась вернуть. Павлова молчала. Мозг отказывался переваривать услышанное. То есть как — не было? Он ушёл, разбил ей жизнь, довёл до депрессии, из которой она выкарабкивалась почти год, — ради чего? Ради фантома? — Ты врёшь, — выдохнула она. — Зачем тебе врать сейчас? Хочешь разжалобить? Вернуться? — Я не вру. И я не прошусь к тебе в отделение, Ира. Я прошу... дай мне час. Полчаса. Я всё расскажу. А потом, если ты захочешь меня послать — пошлёшь. Но выслушай. Она молчала, сжимая телефон так, что побелели костяшки. В виске стучало: «Не верь, не верь, не верь». А внутри что-то тоненько, по-детски, просило: «А вдруг? Вдруг правда?» — Ир, ты там? — Я здесь, — выдавила она. — Ладно. Час. Сегодня в семь, в «Кофемании» на Тверской. Но если ты опоздаешь хоть на минуту, я уйду. И не смей называть меня Ирой. Для тебя я Ирина Алексеевна. Всё. Она отключилась, не дожидаясь ответа. Положила трубку на стол и уставилась в одну точку. Руки тряслись. Сердце колотилось, как у зайца. Ты снова будто мой... — Заткнись, — прошептала она вслух. — Заткнись, дура. Часть 2. Исповедь 19:00. Кофейня на Тверской. Ирина пришла за полчаса. Села за столик у окна, заказала чёрный кофе без сахара и смотрела, как за стеклом мелькают прохожие, машины, огни. Всё казалось нереальным, нарисованным. Она надела строгий тёмно-синий брючный костюм — броню. Волосы убрала в гладкий пучок, макияж — минимум, чтобы не видно было следов бессонной ночи. Главный врач. Неприступная крепость. Внутри крепости бушевал пожар. Мой родной, знакомый... Ну как же я скучала... — Замолчи, — приказала она себе шепотом. — Не смей. Она увидела его сразу, как только он вошёл. Чёрное пальто, мокрое от дождя — на улице моросило. Похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой полумрак. В тёмных волосах — седина. Много седины. Три года назад её почти не было. Он остановился на пороге, увидел её, и на секунду замер, будто собираясь с силами. Потом подошёл. — Здравствуй. — Здравствуйте, Константин Германович. — Она кивнула на стул напротив. — Садитесь. Вы опоздали на три года, но сегодня пришли вовремя. Уже достижение. Он сел, положил руки на стол, отдёрнул. Хотел коснуться её — не решился. Подозвал официанта, заказал американо. Павлова молчала, давая ему возможность начать. — Ты отлично выглядишь, — сказал он. — Я следил за тобой. Гордился. Главврач — это круто. — Комплименты можете оставить при себе, Лазарев. К делу. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Помнишь Аленикова? Ирина вздрогнула. Алеников — её бывший муж. Тот ещё тип: влиятельный бизнесмен с криминальным душком, от которого она ушла как раз перед тем, как начались их отношения с Костей. Алеников не простил. Угрожал, писал гадости, пытался подставить по работе, но потом вроде утих. — При чём здесь он? — При том, что он не утих, Ира. Он ждал. И когда мы с тобой объявили о помолвке, он пришёл ко мне. Приехал домой, представляешь? Просто вошёл, потому что у него люди везде. И сказал: «Уйдёшь сам или я уберу тебя. Но сначала уберу её». У Павловой пересохло во рту. — Он показал мне фотографии. Документы. Планы. У него были люди, готовые инсценировать нападение, подстроить аварию, подбросить наркотики в отделение. Он сказал: «Она моя, даже если не со мной. Я не позволю какой-то мрази строить с ней счастье». — Лазарев сжал кулаки так, что побелели костяшки. — И я знал, что он сделает. Помнишь, что он с твоим отцом сделал, когда ты ушла? А это был только намёк. Ирина молчала. В голове крутилось, как набат: Сколько зим холодных ты не звонил ночами... — Почему ты не сказал мне? — спросила она тихо. — Мы бы пошли в полицию, к адвокатам... — Куда? — горько усмехнулся Костя. — Ира, у него связи в прокуратуре, в полиции, в ФСБ. Он бы нас просто стёр. А если бы ты узнала, ты бы полезла в драку, ты же у меня такая. И тебя бы убили. По-настоящему убили. Я не мог рисковать. Легче было уйти самому, заставить тебя возненавидеть меня. — Три года, Костя. — Голос её дрогнул. — Три года. Ты мог хоть намекнуть. Хоть как-то дать знать. Я с ума сходила. Я думала, что старая для тебя, что ты нашёл молодую, красивую, что я... — Ты самая красивая. — Он перебил её, и это прозвучало так искренне, что у неё перехватило дыхание. — Ты самая лучшая женщина на земле. И я люблю тебя. Никого не было. Ни той женщины, ни других. Я только о тебе думал. Каждый день. Каждую ночь. — А как ты жил? — спросила она, и в голосе впервые появилось что-то кроме злости. — Где? — Уехал в Краснодар. Устроился в обычную городскую больницу. Хирургом. Работал по двадцать часов, лишь бы не думать. Жил в общежитии для врачей, в комнате восемь метров. По ночам не спал — смотрел в потолок и представлял, что ты рядом. — Он усмехнулся горько. — Пару раз напивался так, что коллеги откачивали. Потом перестал — понял, что не помогает. Ты всё равно была в голове. Думала, забудешь... — А Алеников? — спросила Ирина. — Он знал, где ты? — Знал. Присылал людей. Проверял, что я не приближаюсь к тебе. Один раз сам приехал, смотрел на меня, как на червяка, и сказал: «Молодец, пёс, знаешь своё место». — Лазарев сглотнул. — Я хотел его убить тогда. Руки чесались. Но понял: если я его трону, он тебя точно не пощадит. — А теперь? — Павлова подалась вперёд. — Почему сейчас? Что изменилось? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Алеников погиб. Две недели назад. Разбился на машине. Выехал на встречку, лобовое столкновение. Говорят, заснул за рулём. Ирина замерла. — Погиб? — Да. — Костя выдохнул, будто сбрасывая многолетний груз. — Я узнал и сразу купил билет в Москву. Ира, я не прошу вернуть всё сразу. Я понимаю, что виноват. Что три года — это огромный срок. Но я хочу попробовать. Хочу быть рядом. Хотя бы просто рядом. Она смотрела на него и не верила. Алеников мёртв. Костя вернулся. Всё это время он любил её. Защищал. Жертвовал собой. — Идиот, — выдохнула она. — Какой же ты идиот, Лазарев. Мы могли быть вместе. Я бы рискнула. Я не боюсь. — А я боюсь, — сказал он тихо. — Боюсь за тебя. Всегда боялся. И сейчас боюсь, что ты пошлёшь меня. И буду прав. — Ты прав, — отрезала она, и в голосе снова зазвенела сталь. — Я должна тебя послать. Должна тебя ненавидеть. И знаешь что? Он замер, глядя ей в глаза. — Я тебя ненавидела. Честно. Каждый день. Каждую ночь. Просыпалась и думала: «Гад, подлец, предатель». Плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Потом перестала плакать. Научилась жить без тебя. — Я знаю. — Ничего ты не знаешь! — голос её сорвался. — Ты не знаешь, каково это — готовиться к свадьбе, покупать платье, выбирать кольца, а потом услышать по телефону: «Я встретил другую, прости». Ты не знаешь, каково это — звонить и звонить, а тебе сбрасывают. Ты не знаешь, каково это — лежать в больнице с подозрением на инфаркт, когда тебе сорок три, и думать: «За что?» — Ты лежала в больнице? — он побелел. — Ира... я не знал. — А откуда бы ты знал? Ты же уехал. Телефон сменил. Адрес не оставил. — Она смотрела на него в упор, и в глазах стояли слёзы, которые она запрещала себе проливать. — Я не хотела жить, Костя. Неделю не хотела. Если бы не работа, не Склиф, не пациенты... не знаю, чем бы всё кончилось. — Ир... прости... — Хватит. — Она вытерла слезу, разозлившись на себя. — Не надо жалости. — Это не жалость. — Он осторожно, будто боясь обжечься, накрыл её руку своей ладонью. — Это любовь. Она никуда не делась. Я люблю тебя. Сильнее, чем три года назад. Потому что за эти три года я понял, что без тебя — не живу. А существую. Как растение. Как механизм. Она смотрела на их сплетённые пальцы. Его рука была тёплой, родной, до дрожи знакомой. И внутри что-то таяло, ломалось, рушилось. — Я не простила, — сказала она тихо. — Пока не простила. — Я подожду. Сколько нужно. — И не надейся, что я разрешу тебе вернуться в отделение. — Я устроюсь в другую больницу. Или вообще не буду работать, если ты захочешь. Буду кофе носить по утрам. — Идиот, — повторила она, но в голосе уже не было злости. Была усталость. И что-то ещё. Что-то очень похожее на надежду. Она подняла на него глаза. — Ответь мне на один вопрос. Только честно. Если соврёшь — встану и уйду, и ты меня больше никогда не увидишь. Он замер, глядя ей в глаза. — Спрашивай. — Та женщина, которую ты придумал... — она сделала паузу, сглатывая ком. — У вас там всё так красиво... А ты правда любишь её так же сильно, как меня? Он смотрел на неё, не мигая. — Ира, я же сказал: её не существовало. — Это не ответ. Я спросила: если бы существовала? Если бы ты встретил кого-то, кого полюбил бы так же сильно? Ты бы вернулся? Он молчал долго. Так долго, что Павлова уже начала подниматься. — Никого сильнее тебя нет, — сказал он наконец. — И не было. И не будет. Ты — единственная. Ты — моя женщина. Ты — моя жизнь. А ты правда любишь её так же сильно, как меня? Вопрос из песни бился в висках, но ответ уже прозвучал. Ирина смотрела на него и не могла остановиться. Слова лились сами: — Ты хоть понимаешь, что я главный врач? Что у меня репутация, статус? Что если я сойдусь с тобой через три года после того, как ты меня бросил, все будут говорить, что я тряпка? Что у меня нет гордости? — Плевать, — сказал он твёрдо. — Плевать на всех. Ты не для них живёшь. Ты для себя. И если ты меня хоть чуть-чуть ещё любишь — дай шанс. Один шанс. Я не подведу. — Чуть-чуть, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Чуть-чуть не бывает, Лазарев. Либо есть, либо нет. — И у тебя есть? — спросил он, и в глазах его была такая надежда, что у неё сжалось сердце. Она не ответила. Просто смотрела на него. А в голове крутилось: Мы теперь родные, знакомые... Часть 3. Утро 7:55. Стеклянные двери НИИ Склифосовского. Павлова вышла из служебного входа, поправляя халат. В руке — планшет с историей болезни. Ночью она не спала опять — думала, вспоминала, прокручивала разговор. И ругала себя последними словами. «Дура. Старая дура. Стерва, а не дура. Надо было послать сразу. А теперь что? Он придёт, будет строить глазки, а я растаю, как школьница. Или не растаю. Надо держать марку». Знаешь, а я теперь стала как сталь — это так спасает... — Спасает, — прошептала она вслух. — Обязательно спасает. Остановилась у крыльца, сделала глубокий вдох. Холодный воздух немного отрезвил. И тут она увидела его. Костя стоял у входа, прижимая к груди два бумажных стаканчика. На нём было то самое чёрное пальто, мокрое от дождя — видимо, ждал давно. Волосы прилипли ко лбу, нос покраснел, но глаза смотрели на неё с такой надеждой, что у Павловой ёкнуло сердце. — Без двадцати восемь, — сказал он, протягивая один стаканчик. — Кофе без сахара. Горячий. Я проверял. Она взяла кофе, отпила глоток. Обжигающе горячо, но вкусно. Именно такой она любила. — Не опоздал, — констатировала она ровно. — Я всю ночь не спал, — признался он. — Боялся проспать. Боялся, что ты передумаешь. Боялся, что это сон. — Не сон, — сказала она коротко. — Можешь идти. — Я провожу тебя до отделения. — Лазарев, ты забыл, где находишься? — она вскинула бровь. — Ты тут никто. Посторонним вход воспрещён. — Я знаю. Просто пройду рядом. Не буду мешать. Она посмотрела на него. На седину в волосах. На усталое, но решительное лицо. На руки, всё ещё сжимающие стаканчик, будто он боялся, что она отнимет. — Ладно, — буркнула она. — Иди сзади. На расстоянии трёх метров. И молчи. Чтобы никто не видел, что мы вместе. Он кивнул и послушно пошёл на полшага позади. Ирина шла по длинному коридору, чувствуя спиной его взгляд, и впервые за три года на душе было тепло. Спокойно. Почти счастливо. Мой родной, знакомый... В отделении их встретила медсестра, удивлённо уставившись на Лазарева. — Константин Германович? Вы вернулись? — Я на минутку, — улыбнулся он. — Кофе принёс Ирине Алексеевне. — Ах, кофе... — понимающе протянула медсестра и как-то странно посмотрела на Павлову. Ирина грозно зыркнула на неё, но ничего не сказала. Зашла в свой кабинет, Костя остался на пороге. — Я пойду, — сказал он. — Увидимся? — Не знаю, — честно ответила она. — Я подумаю. — Я буду ждать. Сколько нужно. Хоть всю жизнь. Он развернулся и пошёл по коридору. Ирина смотрела ему вслед, сжимая в руках горячий стаканчик. И вдруг, неожиданно для самой себя, окликнула: — Костя! Он обернулся. — Завтра. В это же время. И без сахара. Он улыбнулся — впервые за вечер — светло и радостно, как мальчишка. — Обязательно. Дверь за ним закрылась. Павлова прислонилась к косяку, прижала стаканчик к губам. Ты позвонил только, а сердце замерло... Я до сих пор помню всё в мелочах... Мы оба с тобой так устали молчать... — Устали, — прошептала она. — Оба устали. Внутри, наконец, отпустило. Эпилог Через месяц Лазарев вышел на работу в отделение экстренной хирургии. Не заведующим — просто хирургом. Павлова лично подписывала его заявление, глядя куда-то в сторону, и сказала только: «Смотри у меня, Лазарев. Опоздаешь — уволю». Через полгода они вместе завтракали по утрам в её кабинете. Она пила чёрный кофе без сахара, он — американо с двумя ложками сахара, и они почти не разговаривали. Просто сидели рядом. Иногда она клала голову ему на плечо, и он гладил её по волосам, и это было важнее любых слов. Всё также жизнь кипит... Встречи, вино, рестораны и клубы... Но им ничего этого не нужно было. Им хватало утра, кофе и тишины. А по ночам, когда ей снились кошмары — те три года без него, она просыпалась в холодном поту, и он был рядом. Всегда. Обнимал, шептал что-то, успокаивал. И однажды ночью она проснулась, посмотрела на него, спящего, усталого, с тенью седины на висках, и прошептала в темноту: — Мой родной, знакомый... Он открыл глаза, улыбнулся и ответил: — Надеюсь, Бог простит, что мы с тобой потеряли друг друга. Но больше не потеряем. — Не потеряем, — согласилась она. И это было главное.