Сонгфик «По Фаренгейту»

Москва, поздний вечер. Квартира Лазарева. За окном ноябрь выл ветром и бросал в стёкла пригоршни ледяного дождя, но внутри было тепло. Даже жарко. Камин, который Костя разжёг час назад, весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, на мебель, на них двоих. Ирина сидела на пушистом ковре перед камином, подобрав под себя ноги, и задумчиво помешивала ложечкой остывший чай. На ней была только его рубашка — белую, мягкую, с запахом его парфюма, она надела, когда её собственная одежда промокла под внезапным ливнем. Волосы, ещё влажные после душа, волнами рассыпались по плечам, и в свете огня они отливали медью. Костя стоял у окна, глядя, как по стеклу стекают струи дождя. В руке он держал бокал с вином, но не пил — просто держал, сжимая тонкую ножку чуть сильнее, чем нужно. Потому что если он обернётся и увидит её такой... домашней, тёплой, почти беззащитной, у него внутри всё перевернётся. А она смотрела на него. На его прямую спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы белеют на бокале. Она знала этот жест. Он всегда так делал, когда хотел что-то сказать, но не решался. — Кость, — позвала она тихо. — Иди сюда. Он обернулся. В глазах — тени сомнений, надежды, любви. Такой открытой, что у неё самой перехватило дыхание. Он подошёл, сел рядом на ковёр, поставил бокал на пол. Она подвинулась, прильнула к нему, положив голову ему на плечо. Его рука сама собой обняла её за талию, притянула ближе. — Ты молчишь весь вечер, — сказала она, водя пальцем по пуговицам его рубашки. — Что случилось? — Ничего не случилось, — ответил он, целуя её в макушку. — Просто думаю. — О чём? Он помолчал, потом тихо сказал: — О нас. Ирина подняла голову, заглянула ему в глаза. — Что именно? — Всё, — усмехнулся он. — Как мы дошли до этого. Как ты терпишь мой характер. Как я схожу с ума от одного твоего взгляда. — Он провёл ладонью по её щеке, убрал прядь волос. — И о том, что будет дальше. Она накрыла его руку своей. — А что будет дальше? — Я не знаю, — честно признался он. — Но я хочу, чтобы ты была в этом «дальше». Всегда. Сердце Ирины пропустило удар. Они были вместе уже полгода — после всех драм, разводов, примирений. Но слово «всегда» он произносил впервые. — Костя... — Я знаю, рано, — перебил он. — Мы ещё не... я не сделал того, что должен. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня нет никого важнее. Я знаю, ты хочешь меня, как никто другой... Слова всплыли откуда-то из глубины памяти — песня, которую она случайно услышала на днях в машине, и которая застряла в голове. Про то, как двое горят друг в друге, как температура зашкаливает. — Я чувствую это кожей, — прошептала она, не отдавая себе отчёта, что говорит вслух. — Когда ты рядом... Он замер, вслушиваясь в её слова. — Что? — Ничего, — смутилась она. — Просто... иногда мне кажется, что я сгораю. Внутри. Когда ты рядом. Закипает во мне всё по Фаренгейту. — Ира... — голос его сел. Он взял её лицо в ладони и поцеловал. Медленно, глубоко, так, что у неё закружилась голова. Руки сами собой скользнули по его груди, обвили шею. Камин трещал, дождь барабанил по стёклам, а они целовались, забыв про всё на свете. Его ладони скользили по её спине, по тонкой ткани рубашки, и казалось, что там, где они проходили, оставался огненный след. — Ты пахнешь мной, — выдохнул он ей в губы. — И это сводит с ума. — Ты хотел, чтобы я надела твою рубашку, — ответила она, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Вот и пожинай плоды. Он засмеялся, но смех быстро перешёл в хриплый вздох, когда она провела пальцем по его подбородку, по шее, вниз, к расстёгнутому вороту. — Ира... — предупреждающе начал он. — Что? — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени. — Мы взрослые люди. Или ты боишься? — Тебя боюсь, — честно сказал он. — Того, что не смогу остановиться. — А кто говорит, что нужно останавливаться? *** Он подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс в спальню. Ирина обвила его шею руками, прижимаясь щекой к его виску, чувствуя, как бьётся его пульс — часто, сильно, в унисон с её собственным сердцем. Спальня была залита мягким светом ночника — он всегда оставлял его включённым, когда знал, что она останется. На широкой к постели, ещё не заправленной после утра, сбились простыни. Костя осторожно опустил её на них, сам лёг рядом, нависая сверху. — Красивая, — прошептал он, глядя на неё. — Самая красивая. Ирина улыбнулась, провела ладонью по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — А ты — мой, — ответила она. — Весь. Он склонился, целуя её в уголок губ, в скулу, в висок, в шею. Каждое прикосновение губ — как зажигание спички. Она выдохнула, запрокидывая голову, открывая больше. Его губы скользили ниже, к ключице, к тому месту, где билась жилка. — Кость... — выдохнула она, вплетая пальцы в его волосы. — Я здесь, — отозвался он, не отрываясь от неё. Рубашка, которая была на ней, мешала. Он сам помог ей избавиться от неё, одним движением стягивая через голову, и на мгновение замер, глядя на неё — такую открытую, доверчивую, прекрасную. — Не смотри так, — смутилась она, пытаясь прикрыться. — Не могу, — ответил он хрипло. — Ты — огонь. Я хочу гореть. Мы падали в пропасть, но ты оказалась водой. Он поцеловал её в плечо, в грудь, в живот. Каждое прикосновение заставляло её выгибаться, ловить ртом воздух. Его руки знали её тело, как опытный хирург знает анатомию, — но сейчас в них не было холодной точности. Была страсть, была нежность, было что-то первобытное. — Ты дрожишь, — заметил он, касаясь губами её живота. — Это ты виноват, — выдохнула она. — Хочешь, остановлюсь? — Нет. Не смей. Он усмехнулся и продолжил. Медленно, мучительно медленно, доводя её до грани и отступая. Она уже не понимала, где заканчивается она и начинается он. Всё смешалось — его запах, его кожа под её пальцами, его тихие стоны, когда она отвечала ему такими же ласками. — Ира, — выдохнул он, когда она коснулась его там, где особенно. — Если ты продолжишь, я... — Что? — она смотрела на него снизу вверх, и в глазах плясали бесенята. — Ты что? — Я люблю тебя, — сказал он вместо всего. И это было важнее любых слов. *** Они слились в одно целое. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Были только их тела, их дыхание, их тихие крики, заглушаемые шумом дождя. Каждое движение отзывалось дрожью во всём теле. Она прикусывала губу, чтобы не быть слишком громкой, но он шептал: «Не надо. Я хочу слышать тебя». И она позволяла себе отпустить контроль — то, что никогда не позволяла на работе, в жизни, нигде. Только с ним. Он двигался в ней, глядя в глаза, и это было интимнее всяких слов. В его взгляде читалось всё: обожание, страсть, обещание. Она отвечала тем же, обвивая его ногами, притягивая ближе, глубже. — Ты моя, — выдохнул он. — Моя. — Твоя, — согласилась она, выгибаясь ему навстречу. Ритм ускорялся, дыхание сбивалось. Она уже не сдерживала себя — впивалась ногтями в его спину, царапала, оставляя следы. Он только сильнее прижимал её к себе, целовал куда придётся — в шею, в плечо, в мокрые от пота виски. — Сейчас... — выдохнула она, чувствуя, как внутри закипает. — Вместе, — ответил он, ускоряясь. И мир взорвался. Разлетелся на миллионы осколков, чтобы собраться заново — уже другим. Они замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где чьё сердце бьётся. Мы на одной волне, закипает во мне всё по Фаренгейту... — Я люблю тебя, — прошептал он, падая рядом и притягивая её в объятия. — И я тебя, — ответила она, уткнувшись носом ему в грудь. — Очень. Он гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку. Ирина чувствовала, как медленно успокаивается пульс, как тепло разливается по телу. — Знаешь, — сказала она сонно, — когда ты рядом, у меня температура поднимается. Где-то внутри. — На сколько градусов? — усмехнулся он. — Не знаю. Но точно выше нормальной. — По Фаренгейту? — поддразнил он. — Ага, — улыбнулась она. — Все сто. — Это много, — хмыкнул он. — Сто по Фаренгейту — это почти сорок по Цельсию. Ты горишь. — Горю, — согласилась она. — И не хочу тушить. Он прижал её крепче, накрывая одеялом. — И не надо. Пусть горит. Только осторожно, чтобы не сжечь нас обоих. — А если сожжём? — спросила она полушёпотом. — Тогда сгорим вместе, — ответил он просто. — Я согласен. *** Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Ирина проснулась первой — привычка вставать рано сказывалась даже в выходной. Несколько секунд она не понимала, где находится, а потом тепло мужского тела, прижимающегося к ней со спины, и тяжёлая рука на талии напомнили всё. Она улыбнулась и осторожно повернулась, чтобы видеть его лицо. Костя спал — расслабленный, без обычной напряжённой складки между бровями. Она провела пальцем по его щеке, по скуле, по губам. Он вздохнул, пошевелился, открыл глаза. — Доброе утро, — хрипло со сна сказал он. — Доброе, — ответила она. — Долго смотришь? — Минуту. — Я такой красивый? — усмехнулся он. — Невыносимо, — подтвердила она. Он потянулся к ней, поцеловал долгим утренним поцелуем — пахнущим сном и близостью. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, отстраняясь. — Хорошо, — удивилась она. — Очень хорошо. — Тогда, может, повторим? — он сделал круглые глаза. — Кость, ты неугомонный. — А ты меня таким сделала. Она засмеялась, отталкивая его, но он уже нависал сверху, щекоча губами шею. — Сдаюсь, — выдохнула она. — Но потом мы завтракаем. Я есть хочу. — Договорились, — кивнул он, уже углубляясь в поцелуй. Утро выдалось долгим и очень приятным. *** Когда они наконец выбрались из постели и добрались до кухни, часы показывали почти полдень. Ирина, снова в его рубашке, сидела на высоком стуле у барной стойки и пила кофе, пока Костя колдовал у плиты. — Ты умеешь готовить яичницу? — с сомнением спросила она. — Я хирург, — важно ответил он. — Я умею делать тонкие разрезы. А яйцо разбить — это элементарно. — Ну-ну, — улыбнулась она. Через десять минут перед ней стояла тарелка с вполне съедобной яичницей, тостами и зеленью. — Смотри-ка, — удивилась Ирина. — Даже не подгорело. — Я талантлив во всём, — самодовольно заявил Костя, садясь напротив. Они завтракали, болтая о всякой ерунде, смеясь, касаясь друг друга руками. И вдруг он замолчал, глядя на неё серьёзно. — Ир, я хочу тебя спросить. — О чём? — насторожилась она. — Ты... — он запнулся, отставил чашку. — Ты счастлива со мной? — Костя, глупый вопрос, — удивилась она. — Конечно. — Нет, правда. Я хочу знать: ты не жалеешь, что мы вместе? Что ты со мной, а не с кем-то... нормальным? Она посмотрела на него долгим взглядом. — Слушай, Лазарев. Если ты сейчас начнёшь комплексовать, я обижусь. Я с тобой, потому что люблю тебя. Потому что мне хорошо с тобой. Потому что ты — единственный мужчина, от которого у меня температура подскакивает до ста по Фаренгейту. Понятно? Он не выдержал и улыбнулся. — Понятно. — И больше не спрашивай глупостей. — Не буду. Она взяла его за руку, переплела пальцы. — Кость, что бы ни было, я с тобой. И никуда не уйду. И сгораем в огне, мы на одной волне... — Знаешь, — сказал он тихо, — я всё думаю, как тебе предложить... ну, ты понимаешь. Она замерла. — Предложить что? — Выходи за меня, — выпалил он и сам испугался. — Ой. То есть... я не так планировал. Я хотел красиво, с кольцом, при свечах, а тут... ну вот. Ирина смотрела на него круглыми глазами. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Он встал, подошёл к ней, опустился на одно колено прямо на кухне. — Ира, я люблю тебя. Выходи за меня. Пожалуйста. На глазах у неё выступили слёзы. — Встань немедленно, — сказала она дрожащим голосом. — Пол холодный. — Не встану, пока не ответишь. — Да, — выдохнула она. — Да, дурак ты. Да. Он вскочил, подхватил её на руки, закружил по кухне. Она смеялась и плакала одновременно, обнимая его за шею. — Только кольца у меня нет, — спохватился он. — Я не успел купить. — А оно мне надо? — улыбнулась она. — Мне ты нужен. — Но я куплю. Самое красивое. — Купишь, — согласилась она. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было обещание всей будущей жизни. *** Вечер того же дня. Они снова сидели у камина. Дождь кончился, за окном тихо падал первый снег. Ирина устроилась в кресле, укрытая пледом, Костя сидел на полу, положив голову ей на колени. Она перебирала его волосы, и обоим было хорошо. — Кость, — сказала она вдруг. — М? — А почему ты спросил тогда? Про Фаренгейт? — Песня такая есть, — лениво ответил он. — Я её случайно услышал. И подумал: это же про нас. — Про нас? — Ну да. Ты — огонь. Я — вода. Вместе мы — пар. Кипяток. Закипает по Фаренгейту. — Поэт, — усмехнулась она. — Хирург, — поправил он. — Просто умею чувствовать. Она наклонилась, поцеловала его в лоб. — Я люблю тебя, Константин Германович. — А я тебя, Ирина Алексеевна. Будущая Лазарева. Она засмеялась: — Я не меняю фамилию. Павлова звучит устрашающе. — А Лазарева звучит как моя жена, — парировал он. — Но я не настаиваю. Можешь быть Павловой. Главное — моей. — Твоей, — согласилась она. — Навсегда. Камин тихо потрескивал, снег падал за окном, и в комнате было тепло. Не по Фаренгейту — по-настоящему. Тем теплом, которое бывает только между двумя любящими сердцами.