Dies irae, dies illa.

      Шот за шотом, стаканы и стопки заполняют барную стойку. В клубе сегодня многолюдно, и бармены попросту не успевают делать свою работу. Хёнджин, может быть, и пожалел бы их, но его бы кто пожалел для начала?       — Хёнджин-и, тебе уже хвати-и-ит! — Чонин рядом недовольно дует губы, тянется за стопкой в чужих руках, которую Хёнджин уже опрокидывает в себя. — Ты же завтра не проснёшься!       — Значит, я иду к успеху! — Хёнджин салютует уже пустой стопкой со смехом. Друг рядом только дует губы и щурится недовольно. Оба в той кондиции, когда один слишком ранимый, а у второго просыпается упорство.       И плевать, что от этого упорства кружится голова, а по крови течёт огонь. Нет, Хёнджин готов идти сегодня до конца, и плевать, чем он будет — алкогольной комой, пробуждением где-то под мостом или на заблёваном им же полу. Сегодня можно!       — Ну хён! — Чонин пытается перекричать музыку клуба прямо в ухо Хёнджину. Тот справедливо жмурится от звона в голове и тянется за новой стопкой. — Тебе правда хватит! Тебе же завтра на экзамен!       — Да я в гробу видал этот экзамен!       — Хён! — Хёнджин не успевает сделать глоток, как стопку всё же отобрали. — Хватит уже!       — А, к чёрту тебя… — ворчит Хёнджин и неловко слезает с барного стула. Перед глазами всё плывёт, а желудок протестующе сжмается. — Пойду… отолью.       Максимально грациозно, как ему показалось, Хёнджин направляется в туалеты. В клубе душно, накурено и со всех сторон его всё пытается зажать чьим-либо телом. В стороны, сукины дети, Хван Хёнджин торопится излить свою душу и желудок!       — Эй, осторожно! — услышал Хёнджин, неосторожно задев чьё-то плечо. — Смотри куда!.. Стой, Хёнджин?       — А… Йеджи! Не ожидал, что ты здесь тоже, — и пускай перед глазами Хёнджина всё двоится, троится и кружится, но Йеджи он не мог не узнать.       Ещё бы, сегодня утром она его бросила.       И улыбается сейчас так сладко-нежно, почти как раньше, только не хочется видеть этой жалости в свой адрес. Он, конечно, неудачник, но жалости точно не добивался.       — Рад был увидеться! — Хёнджин неловко машет рукой и отступает, параллельно отдавив кому-то под возглас возмущения ноги. — Я, э, мне надо идти!       — Да, конечно… Стой, только, — Йеджи вдруг схватила его за руку и подошла ближе, чтобы было слышно среди грохота музыки. — Ты же помнишь, что всегда можешь мне всё рассказать?       И всё то же беспокойство вперемешку с жалостью. Даже сегодняшняя фраза была сказана почти что снисходительно: «Я люблю тебя, но как брата. Давай расстанемся?».       Ощущая, как гнев вскипает вместе с раздражением, Хёнджин лишь выдавливает из себя улыбку. Больно, всё ещё больно.       — Конечно, Йеджи. Ещё увидимся?       Девушка кивает и отпускает Хёнджина, а тот совершает марш-бросок до туалета. Кровь стучит в ушах, в горле стоит липкий комок. Едва перед глазами оказывается свободная кабинка, он ныряет в её и загибается над давно потерявшем свежесть фаянсом.       Да, утром будет жалко пропитую стипендию. А сейчас больно и противно.       «Ну а когда было легче-то?» — меланхолично крутится в голове у Хёнджина, когда он как в тумане смывает некогда содержимое своего желудка в туалете, а после подходит к раковинам. Умывается, полощет рот, подумав, и вовсе опускает голову под неровную струю ледяной воды. Из зеркала на него теперь смотрит мокрое, жалкое, с красными глазами и всё ещё пьяное нечто, напоминающее лишь отдалённую версию Хёнджина.       Правда, он как-то пропустил тот момент, что, помимо него, в туалете был кто-то ещё, кто смотрел на него через отражение. В тёмной одежде, с капюшоном на пол-лица, как в самых дебильных аниме. И ведь стоит молча над душой, а у Хёнджина она и так достаточно настрадалась за сегодня.       — Эй, тебе помочь с чем-нибудь? — он медленно оборачивается к незнакомцу. Незнакомец не отвечал. Он просто стоял, чуть склонив голову, и Хёнджину вдруг показалось, что под капюшоном блеснули глаза слишком ярко для тусклого света туалетных ламп.       — Слышь, ты...       Хёнджин сделал шаг вперёд и тут же споткнулся о собственные ноги. Или не о ноги? Что-то толкнуло его в бок резко, горячо. Он машинально опустил взгляд и увидел, как на светлой футболке расползается тёмное пятно.       — Чёрт, я что, пролил на себя... — начал было он, но тело вдруг стало ватным, а пол под ногами качнулся особенно сильно.       Незнакомец наконец шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. Хёнджин видел только край капюшона и смутный очерк губ, которые под капюшоном шевельнулись. Хёнджин не понял ни слова: язык был чужим, древним, но почему-то знакомым, как будто из детского кошмара. Одно слово вплыло в мутное сознание: «...избранный...».             А потом корейский с тяжёлым неправильным акцентом:       — Спи, дитя. Твой сон станет колыбелью нового мира       Хёнджин хотел засмеяться: какой, к чёрту, избранный, он просто художник, которого сегодня бросила девушка, — но тело уже не слушалось.       А потом свет погас.