Часть 1

Карцер был крошечным, почти стерильным в своей безликой пустоте, словно сама идея уединения здесь доведена до болезненного абсолюта. Металлические стены, холодные и матовые, отражали мягкий, чуть желтоватый свет нескольких небольших ламп, встроенных в них на равном расстоянии друг от друга. Эти лампы не столько освещали помещение, сколько подчеркивали его замкнутость, вычерчивая в воздухе четкие границы, за которые невозможно было выйти. В комнате стояла лишь узкая кровать, прикрученная к полу, с серым, немного колючим пледом и тонкой подушкой, в которой, казалось, уже давно не осталось ни формы, ни уюта. Больше ничего — ни стола, ни стула, ни даже намека на личное пространство. Только кровать и глухая тишина, изредка нарушаемая далеким гулом систем жизнеобеспечения Ковчега. Талия Кейн сидела на краю этой кровати, поджав под себя ноги, и, опустив взгляд, медленно водила пальцами по поверхности серого пледа. Ее движения были неторопливыми, почти медитативными, будто она пыталась вывести на грубой ткани невидимые узоры, известные только ей одной. Свет ламп мягко ложился на ее рыжие волосы, придавая им теплый медный оттенок, который контрастировал с холодом окружающего металла. На шее и предплечье темнели черные линии татуировок — строгие, символичные, как напоминание о выборе, о присяге, о законе, которому она когда-то поклялась служить. Она тихо напевала себе под нос одну из немногих песен, которые знала наизусть. Голос ее был едва слышен, почти растворялся в гуле вентиляции, но в этой мелодии чувствовалась детская упрямость, словно она цеплялась за каждую ноту, чтобы не позволить себе окончательно утонуть в воспоминаниях. Песня была простой, старой, когда-то ее пела мама — Кора Кейн — в редкие вечера, когда им удавалось быть семьей, а не частью бездушной системы. И именно мама вновь и вновь всплывала в ее памяти, словно кадр, застрявший на повторе. *** Толстый слой стекла, прозрачного и одновременно непроницаемого, разделял их тогда. Кора стояла по ту сторону, ее ладонь была прижата к холодной поверхности, пальцы чуть дрожали, но взгляд оставался мягким, полным любви и какой-то почти невозможной, спокойной обреченности. Талия стояла напротив, ее собственная рука тянулась к стеклу, совпадая с материнской по другую сторону, будто они могли почувствовать тепло друг друга сквозь этот непреодолимый барьер. Слезы застилали ей глаза, стекали по щекам, и она даже не пыталась их сдержать. Рядом с ней находился Маркус Кейн — ее отец. Он стоял с заведенными за спину руками, выпрямившись так, будто находился на официальном собрании, а не на казни собственной жены. Его лицо было каменным, лишенным почти всякого выражения, и именно это спокойствие ранило сильнее всего. В нем не было ни дрожи, ни отчаяния, ни видимой боли — только строгая, безупречная дисциплина канцлера. Он коротко кивнул исполнителю обязанностей. Тот, не поднимая глаз, нажал кнопку. Раздался характерный звук — сухой, механический, окончательный. Дверь за спиной Коры распахнулась, и в одно мгновение вакуум исказил ее тело, словно вырвал его из самой ткани реальности. Ее фигура исчезла в черноте космоса, унесенная в бесконечность, где не было ни воздуха, ни звука, ни прощения. Талия закричала. Это был не просто крик — это был надлом, разрыв внутри нее, тот самый момент, когда что-то окончательно сломалось. Она рванулась вперед, почти ударившись о стекло, и начала бить по нему кулаками, не чувствуя боли, умоляя, чтобы мама вернулась, чтобы это оказалось ошибкой, дурным сном, чем угодно, только не реальностью. — Талия, успокойся, веди себя достойно! — прозвучал голос отца, ровный и строгий. Она вздрогнула и резко обернулась к нему. В ее глазах было отчаяние, в его — лишь холодная выдержка. — Она была твоей женой! Она была моей матерью! — выкрикнула она, и голос ее сорвался на хрип — А ты не имеешь даже сил оплакать ее! С этими словами она начала бить его в грудь, с отчаянной, беспомощной яростью, словно пыталась достучаться до человека за этой безупречной маской. Исполнитель обязанностей подбежал сзади, схватил ее за плечи, пытаясь удержать, но Талия вырывалась, кричала, будто если будет кричать достаточно громко, то сумеет перекричать сам космос. Резким движением она дернула головой назад, ударив мужчину затылком в нос. Он отшатнулся, хватаясь за переносицу, а она, не теряя ни секунды, развернулась и толкнула его. Она умела защищать себя — годы тренировок не прошли даром. Она была одной из молодых девушек на Ковчеге, ставших исполнителем законов, охраной, в раннем возрасте. Теми, кто следит за порядком. Она шла к этому долго, упорно, и хотя должность отца открывала перед ней многие двери, она доказала, что способна стоять наравне с мужчинами. И именно поэтому, в следующую секунду, она бросилась к кнопке. К той самой кнопке, которая могла уничтожить все. Эта кнопка не закрывала двери в космос — она открывала дверь внутрь, в жилой отсек. Один неверный шаг — и вакуум разорвал бы Ковчег, уничтожив тысячи жизней. — Талия! — крикнул отец. Но она уже не слышала его. В ушах стоял гул, дыхание сбилось, пальцы зависли над кнопкой. Охрана ворвалась в помещение, оружие было направлено на нее, исполнитель по рации вызывал ещё подмогу. Время будто растянулось, каждая секунда стала вечностью. И вдруг — резкий укол в шею. Она даже не заметила, как сзади подошла Эбби. Главный врач Ковчега действовала быстро и без колебаний. Игла вошла под кожу, и почти мгновенно силуэты вокруг начали расплываться, звуки стали глухими и далекими, словно доносились из-под воды. Ее рука медленно соскользнула с кнопки, пальцы разжались, и мир погрузился в темноту. *** В карцере Талия резко вдохнула, возвращаясь в настоящее. Пальцы замерли на пледе, песня оборвалась на полуслове. Прошло два месяца, а воспоминание все еще было таким же острым, как в тот день. Каждый день, по десять раз, оно возвращалось к ней, не позволяя забыть ни звука, ни взгляда, ни холодного стекла между ними. Она закрыла глаза и медленно выдохнула. Металл стен не дрогнул, лампы продолжали равнодушно светить, а Ковчег — жить своей строгой, беспощадной жизнью. А Талия Кейн продолжала сидеть в карцере, выводя невидимые узоры на сером пледе, и напевать песню, в которой все еще звучал голос ее матери. *** Дверь карцера распахнулась резко и сухо, с характерным щелчком электронного замка, словно металл отозвался коротким эхом по узкому коридору. Этот звук был непривычным — за два месяца Талия выучила каждую вибрацию стен, каждый шаг дежурных, каждый далекий сигнал смены, но щелчок карты-ключа у ее двери, в не положенное время, означал одно: что-то изменилось. Она подняла голову. Пальцы замерли на сером пледе, в который она только что бессознательно выводила узоры. В проеме стояли двое охранников в темной форме исполнителей закона. Их лица были привычно отстраненными, словно они уже заранее стерли из памяти тот факт, что перед ними не преступник, а семнадцатилетняя девушка. Один из них сделал шаг вперед, его ботинок глухо стукнул по металлическому полу. — Талия Кейн, заключенная номер семьдесят восемь, пройдите лицом к стене и вытяните руки за спину. Голос был ровным, без злости и без сочувствия, сухая формулировка приказа. Ни имени без номера, ни намека на прошлое. Талия медленно встала с кровати. Внутри все напряглось, но лицо осталось спокойным. — Что происходит? — спросила она, не повышая голоса, хотя сердце уже стучало быстрее. Охранник даже не взглянул на нее. — Повторять не буду. Выполните приказ, и нам не придется прибегать к насилию. За его спиной второй охранник достал дубинку-шокер. Синеватый разряд на мгновение вспыхнул между электродами, тихо потрескивая, и в этом треске было больше угрозы, чем в любых словах. Талия медленно покачала головой, коротко выдохнула и повернулась лицом к стене. Холод металла коснулся ее лба. Она вытянула руки за спину. — Куда вы меня поведете? — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул — Еще рано для казни. Ответа не последовало. Только шаги. Первый охранник подошел ближе, резко притянул ее запястье к себе и защелкнул на нем тяжелый железный браслет. В ту же секунду тонкие иглы, скрытые с внутренней стороны, впились в кожу. Боль была острой, почти электрической, словно металл впился не только в плоть, но и в нервные окончания. Талия глухо промычала, стиснув зубы, но не позволила себе закричать. Ее схватили за предплечье и повели к выходу. Коридор встретил их тусклым светом и гулом систем жизнеобеспечения. И тогда она увидела — она не одна. Из соседних камер выводили других подростков. Несовершеннолетние преступники, такие же, как она. Кто-то был испуган, кто-то пытался вырываться, кто-то задавал вопросы, но охрана молчала, лишь подталкивая их вперед. В воздухе витало напряжение, густое и вязкое, словно перед грозой. Талию толкнули в спину, и она пошла. Неужели они решили казнить всех разом? Массово избавиться от проблемы? Мысль пронзила ее, и в следующую секунду инстинкт взял верх. Она резко развернулась, схватила руку охранника, удерживавшего ее, и вывернула запястье с точным, выученным движением. Тот потерял равновесие, едва не рухнув, и Талия, не раздумывая, ударила его ногой в живот. Мужчина отлетел к стене и упал. Второй уже поднес к ней шокер, разряд заискрился, но Талия успела отпрыгнуть в сторону. Присев, она со всей силы ударила его в колено. Раздался хруст, и охранник рухнул на пол. Не оглядываясь, она сорвалась с места. — За ней! За ней! — раздались крики. Подростки оборачивались, расступались, прижимались к стенам, чтобы она не сбила их с ног. Ее шаги гулко отдавались в коридоре, дыхание стало рваным, сердце колотилось так, что шумело в ушах. Первый поворот — она резко свернула, почти влетая в стену, и рванула дальше. Она оглянулась. Охраны не было видно, но она слышала их — тяжелые шаги, крики, команды по рации. И вдруг она врезалась в чью-то грудь. Сильные руки удержали ее, не позволив им обоим упасть. Талия подняла взгляд. Беллами… Он смотрел на нее в полном замешательстве, будто тоже оказался здесь случайно, в чужой реальности. Его темные глаза были широко раскрыты. — Что ты здесь делаешь? — выдохнул он. Она уже хотела ответить, но взгляд скользнул ниже. В его руке был пистолет. На нем — форма охранника. Она нахмурилась. Его ведь отстранили год назад. За сестру. За нарушение негласного закона Ковчега: один ребенок на пару, иначе — немедленная казнь. Она помнила тот день. Помнила шепот в коридорах. Беллами заметил браслет на ее запястье. Его лицо изменилось. — Так ты тоже в Сотне... — прошептал он, словно складывая пазл. Сотня. Слово прозвучало в ее голове гулко, как удар по металлу. Она уже собиралась оттолкнуть его и бежать дальше, но сильные руки схватили ее сзади. Наручники щелкнули на запястье, боль от выкрученной руки пронзила плечо, и она не сдержала стона. Повернув голову, она увидела лишь пустой коридор. Беллами исчез. Растворился так же внезапно, как появился. — Чертов сукин сын... — прошептала она сквозь зубы. Ее грубо толкнули вперед. Главный охранник, азиатской внешности, высокий, с жестким, вырезанным будто из камня лицом, приблизился к ней почти вплотную. Шамвей. — Еще одна подобная выходка, Талия, и твой отец отдаст приказ о немедленной казни — произнес он холодно, без угрозы в голосе, но с абсолютной уверенностью в своих словах. Имя отца прозвучало как удар. Ее повели обратно к остальным подросткам. Коридор снова наполнился шагами, металлическим эхом и подавленным шепотом. Талия шла с прямой спиной, несмотря на боль в запястьях и нарастающее понимание: это не казнь. Это что-то другое. И если Беллами прав... если она действительно в Сотне... значит, их не собираются убивать. Или собираются — просто иначе. *** Её вели по коридорам долго, так долго, что Талия вскоре окончательно потеряла счёт поворотам. Металлические стены сменяли друг друга одинаковыми серыми секциями, потолочные панели гудели ровно и монотонно, и лишь редкие встречные исполнители закона бросали на колонну подростков короткие, настороженные взгляды. Пол под ногами отзывался глухим эхом шагов, а игольчатый браслет на запястье продолжал болезненно напоминать о себе при каждом резком движении. Мысли её упорно возвращались к Беллами. Почему он в форме охраны? Откуда у него пистолет? Ведь его отстранили. Она точно помнила тот день — разговоры в секторе Д, шёпот, напряжённые лица. Когда-то они с Беллами почти одновременно получили назначение в охрану. Он — в сектор С, она — в сектор Д. Тогда, на первом общем обеде исполнителей закона, он показался ей просто парнем с тёплой улыбкой и упрямым, почти детским желанием доказать матери, что он чего-то стоит. Он работал ради неё, ради того, чтобы соответствовать её ожиданиям, стать тем, кем она хотела его видеть. А потом всё рухнуло. Новость, прогремевшая по Ковчегу, была почти невероятной: у него есть сестра. Шестнадцать лет они с матерью скрывали девочку под полом своей комнаты, нарушая главный, негласный, но неумолимый закон — один ребёнок на семью. За это полагалась казнь. Их мать казнили. Точно так же, как Кору Кейн. От этой параллели у Талии внутри всё болезненно сжалось. — Стоять! Голос Шамвея резко вырвал её из воспоминаний. Они остановились у шлюза. За прозрачной перегородкой виднелся небольшой корабль — тесный, многоуровневый, с узкими иллюминаторами и металлическим корпусом, уже готовый принять пассажиров. Охранник начал расстёгивать наручники. Металл щёлкнул, оставляя после себя горячую пульсацию. — Пройди на свободное место и пристегни ремни покрепче — произнёс он, впервые взглянув на неё прямо. Талия несколько раз моргнула, будто возвращаясь в реальность, затем развернулась и шагнула внутрь корабля. Внутри было тесно, но не хаотично. Сиденья располагались по кругу, закреплённые вдоль стен, три уровня — первый основной, второй и третий соединялись узкой металлической лестницей. Подростки занимали места, кто-то нервно смеялся, кто-то молча застёгивал ремни, кто-то оглядывался в поисках знакомых лиц. Она заметила свободное кресло на первом ярусе и быстро прошла к нему. Села, взяла ремни в руки и без лишних движений начала закреплять их на груди и талии. Делала это быстро, чётко, так, как учили на тренировках. В голове звучала только одна мысль: это лучше, чем казнь. Лучше я сделаю это, чем умру, как мама. Последний замок щёлкнул. Талия подняла взгляд и начала рассматривать лица вокруг. Растерянность, страх, попытки держаться уверенно — у каждого своя маска. И вдруг её взгляд остановился. Джон Мерфи. Он сидел через несколько мест от неё, облокотившись на спинку кресла с нарочито расслабленным видом. Их взгляды встретились. Он узнал её мгновенно и ухмыльнулся — медленно, почти издевательски. Талия отвела глаза. Она знала его слишком хорошо. Именно она заключила его в карцер после попытки поджога комнаты канцлера. Месть за казнь его отца — Алекса Мерфи. Тогда она действовала по закону, холодно и без колебаний. Теперь они оба были здесь. Она провела рукой по волосам, рыжие пряди скользнули по плечам, и попыталась отогнать ненужные мысли. *** Шлюз закрылся с глухим металлическим звуком. Внутри корабля стало тише, напряжённее. Затем включился отсчёт — холодный электронный голос начал считать секунды. Сотня. Слово, брошенное Беллами, вспыхнуло в её памяти. И за ним — разговор родителей полгода назад. Отец говорил матери о проекте, о голосовании Совета. Сто подростков-преступников отправят на Землю, чтобы проверить, пригодна ли она для жизни. Тогда Совет проголосовал против. Но, похоже, сейчас они передумали. И самое страшное — она была одной из этих ста. Резкий толчок. Корабль дёрнуло, и в следующее мгновение его отсоединило от Ковчега. Всех вжало в кресла с такой силой, что воздух будто выбило из лёгких. Ремни впились в грудь и живот, металл корпуса заскрежетал под нагрузкой. Талия зажмурила глаза, ощущая, как давление давит на виски, как тяжелеют руки и ноги. И вдруг загорелся экран. На нём появился Телониус Джаха, канцлер Ковчега. Его лицо было серьёзным, почти торжественным. Он смотрел прямо в камеру. — Заключённые Ковчега, слушайте меня. Вам дали шанс. И как канцлер, я надеюсь, вы понимаете, что этот шанс не только для вас, но и для нас всех. По кораблю прокатилась волна криков. Кто-то выругался, кто-то засмеялся, кто-то начал стучать по ремням. Но Джаха продолжал говорить. — Мы не знаем, что ждёт вас на планете Земля. Если бы шансы были велики, мы бы послали кого-нибудь другого. Честно говоря, мы отправили именно вас, потому что жизнь преступника ничего не стоит. Талия закрыла глаза. — Лучше речи придумать не могли... — прошептала она сквозь зубы. Со второго яруса донеслись разговоры и нервный смех. — Если вы выживете, вам простят ваши преступления. Личные дела будут уничтожены. У вас будет возможность начать всё с чистого листа. Экран погас. И внезапно давление исчезло. Настала невесомость. Тела оторвались от сидений, ремни удерживали их, но волосы девушек взметнулись вверх, словно языки пламени. Рыжие пряди Талии всплыли вокруг её лица, щекоча щеки. Некоторые подростки засмеялись — искренне, почти восторженно, словно это было приключение, а не прыжок в неизвестность. Со второго этажа послышались крики — громче, тревожнее. И вдруг корабль резко дёрнуло. С глухим хлопком раскрылись парашюты. Всех снова вжало в кресла, на этот раз с такой силой, что позвоночник, казалось, вот-вот треснет. Воздух вырвался из лёгких, ремни впились так, что стало трудно дышать. Сверху раздался удар, металлический скрежет, чей-то крик. Талия зажмурилась, зубы сжались до боли. Ещё один толчок — сильнее предыдущего. И вдруг всё стихло. Система замолчала. В воздухе появился резкий запах гари. Где-то тихо потрескивала панель. Талия медленно открыла глаза. Внутри корабля стояла странная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь стонами и тяжёлым дыханием. Кто-то потерял сознание. Кто-то уже пытался освободиться, дрожащими руками расстёгивая ремни. Она сглотнула, чувствуя вкус металла во рту, и, не раздумывая, потянулась к замкам. Если они выжили — значит, всё только начинается. Талия ещё несколько секунд сидела неподвижно, ощущая, как в висках пульсирует кровь, а в ушах стоит глухой звон после удара о землю. Мир вокруг казался странно замедленным, будто время не решалось идти дальше после того, как корабль, оторвавшийся от Ковчега, впервые за сто лет коснулся поверхности планеты. Пальцы её наконец нащупали холодный металл застёжек, и она, глубоко вдохнув, с усилием отжала первый фиксатор. Ремень ослаб, позволив грудной клетке расправиться. Второй щёлкнул чуть громче, и давление, которое всё это время впивалось в тело, исчезло окончательно. Она резко подалась вперёд, словно боялась, что корабль снова тряхнёт, и впервые вдохнула полной грудью без сопротивления ремней. Воздух внутри был насыщен запахом гари и раскалённого металла, но сквозь него уже пробивалось что-то иное — лёгкая примесь сырости, свежести, чего-то природного, не металлического. Талия вдохнула ещё раз и закашлялась, согнувшись, опираясь ладонями о колени. Лёгкие будто заново учились работать в иной среде, в мире, где воздух не проходил через фильтры и переработчики, а существовал сам по себе. Пока она приходила в себя, вокруг уже начиналось движение. Подростки со второго и третьего ярусов торопливо спускались по узкой лестнице вниз, переговариваясь возбуждёнными, взволнованными голосами. Кто-то смеялся нервно и слишком громко, кто-то оглядывался по сторонам с тревогой, кто-то уже протискивался ближе к шлюзу, словно боялся упустить момент. В их движениях чувствовалась смесь страха и нетерпения, будто они стояли на границе сна и реальности и не знали, стоит ли делать следующий шаг. Несколько человек уже тянулись к массивному рычагу, который должен был опустить тяжёлую дверь наружу, когда раздался чёткий, звонкий женский голос: — Стойте! Этот голос прорезал шум, как лезвие. Талия подняла голову и сразу узнала его обладательницу. Кларк Гриффин стояла чуть впереди остальных, светлые волосы выбились из аккуратной причёски, лицо было напряжённым, сосредоточенным. В её взгляде читалась не паника, а расчёт, словно она уже просчитывала последствия каждого их шага. Следом за ней по лестнице спустился Уэллс Джаха. Когда Талия увидела его, её глаза невольно расширились. Сын канцлера, сын человека, который отправил их сюда, стоял среди них так же, как и любой другой подросток, и в его лице читалась не высокомерная уверенность, а тревога. Талия медленно поднялась на ноги, чувствуя, как после удара земля всё ещё немного плывёт под ногами. — А вдруг воздух всё ещё ядовитый? — произнесла Кларк, глядя в сторону закрытого шлюза, словно за толстой металлической перегородкой могла уже различить опасность. Талия попыталась понять, к кому именно она обращается, но толпа заслоняла обзор. Тогда она решительно начала проталкиваться вперёд, упираясь локтями в чужие рёбра и плечи, игнорируя недовольные взгляды и шёпот. Ей нужно было видеть. Нужно было понять. И когда подростки наконец расступились, она увидела его. Беллами. Он стоял у самого рычага, уверенный, собранный, словно всё происходящее было частью плана, известного только ему. На нём по-прежнему была форма охранника, сидевшая чуть неловко, будто надетая второпях, но в его осанке чувствовалась привычная твёрдость. У Талии перехватило дыхание. Ему было двадцать три. Он не числился преступником. Он не должен был быть здесь. И тогда в памяти вспыхнула картина — пистолет в его руке в коридоре Ковчега, напряжённый взгляд, отсутствие браслета. Он не был отправлен. Он пробрался. — Если воздух ядовит... — спокойно произнёс Беллами, обращаясь к Кларк — мы так и так умрём. В его голосе не было бравады, лишь простая, жёсткая логика человека, которому уже нечего терять. Он протянул руку к рычагу, но в этот момент сверху раздался другой голос — взволнованный, живой, полный неверия: — Беллами?! Талия обернулась. По лестнице почти бегом спускалась девушка с тёмными волосами и горящими глазами. Октавия Блейк. Та самая девочка, которую шестнадцать лет скрывали под полом, существование которой стоило их матери жизни. Октавия подбежала к брату и остановилась перед ним, словно боялась, что он исчезнет, если коснётся. — Боже мой... ты только посмотри, как ты выросла! — произнёс Беллами с мягкой улыбкой, проводя пальцем по её щеке, будто убеждаясь, что она настоящая. Она оглядела его с головы до ног. — Что это на тебе? Форма охранника? — Взял, чтобы пробраться на корабль. Кто-то же должен присматривать за тобой. В этих словах было столько открытой, безусловной заботы, что Талия почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло. Но момент нарушила Кларк. — Где твой браслет? — спросила она, кивнув на его пустое запястье. Беллами не успел ответить, потому что Октавия резко обернулась к Кларк. — Может, потом? Я год не видела брата! По толпе прокатился тревожный шёпот. — Здесь ни у кого нет братьев! — выкрикнул кто-то. Октавия дёрнулась вперёд, готовая броситься на обидчика, но Беллами удержал её. — Стой! Сегодня они запомнят тебя другой. Она приподняла подбородок. — Да? Например? — Ты будешь первым человеком за последние сто лет, кто ступит на Землю. С этими словами он шагнул к рычагу и с силой дёрнул его вниз. Громкий металлический щелчок разнёсся по кораблю, механизмы заскрежетали, и массивная дверь начала медленно опускаться, превращаясь в трап. Внутри воцарилась тишина, такая плотная, что слышно было, как кто-то нервно сглатывает. Когда проём открылся полностью, перед ними раскинулся лес. Не серый пепел. Не выжженная пустыня. Зелень. Солнечный свет проникал сквозь листву, воздух за пределами корабля казался прозрачным и живым. Лёгкий ветерок колыхал траву, и где-то вдалеке раздалась трель птицы — чистая, звонкая, почти нереальная. Октавия сделала несколько осторожных шагов вперёд, словно проверяя, не исчезнет ли это видение. Потом, набравшись смелости, спрыгнула с трапа на землю. Она глубоко вдохнула, закрыла глаза и расправила плечи. — Земля снова наша, сучкиии! — закричала она, раскинув руки к небу. Толпа взорвалась восторженным гулом. Подростки рванули наружу, смеясь, крича, оглядываясь по сторонам. Кто-то падал на колени, трогая траву, кто-то тянулся к солнечному свету, словно к чему-то запретному. Талия стояла у трапа, не в силах сразу сделать шаг. Она медленно вышла вперёд, чувствуя, как солнечные лучи касаются её лица. Воздух был иным — тёплым, наполненным запахами травы, влажной земли, коры деревьев. Он не был переработанным, стерильным. Он был живым. Она осторожно ступила на землю. Почва под ногами оказалась мягкой, пружинящей. Талия медленно повернулась вокруг своей оси, глядя на бескрайнее голубое небо, на густые кроны деревьев, на свет, который не исходил от ламп, а падал сверху, от настоящего солнца. Слёзы подступили к глазам сами собой. — Мама бы не поверила... — прошептала она едва слышно. Им на Ковчеге рассказывали о пепле, о радиации, о мёртвой планете, покрытой серым прахом. Говорили, что Земля — это гробница человечества. Но вокруг шумел лес. Пели птицы. Солнце грело кожу. Земля не была мёртвой. Она ждала. Талия стояла неподвижно, ощущая под подошвами мягкую, чуть влажную землю, и не могла до конца поверить, что это не иллюзия, не предсмертный сон и не тщательно смоделированная проекция, как в учебных залах Ковчега. Солнце грело лицо, лёгкий ветер трепал её рыжие волосы, и каждый вдох был иным — плотным, живым, не прошедшим через фильтры. Она смотрела на ствол ближайшего дерева, на шероховатую кору, по которой ползала крошечная букашка, и пыталась удержать это ощущение реальности. И именно в этот момент она услышала шаги за спиной. Не гулкий металлический звук ботинок по полу, к которому привыкла, а глухой, чуть шуршащий звук подошв по траве и опавшим листьям. Шаги приближались размеренно, без спешки. Талия медленно повернула голову через плечо, и её взгляд встретился с тёмными глазами Беллами. Он смотрел на неё пристально, чуть прищурившись, словно пытался прочитать в её лице то, что она предпочла бы оставить при себе. В его взгляде не было насмешки, но и прежней лёгкости тоже не было — слишком многое произошло. Талия снова отвернулась к дереву, давая ему возможность начать разговор первым. Она чувствовала, как внутри поднимается привычное напряжение, словно каждый их разговор был чем-то вроде поединка — не физического, а словесного, где нужно было не раскрыться больше, чем следовало. — Когда ты успела попасть в карцер? — наконец произнёс он. Голос его звучал тише, чем обычно, без привычной бравады. И в этом вопросе было не праздное любопытство, а искреннее недоумение. Когда его отстранили от службы, Талия продолжала работать. Она тогда оставалась на посту, в форме исполнителя закона, холодная и собранная. Она прикусила губу, собираясь с мыслями, и медленно повернулась к нему всем телом. — Спустя пол года после того, как тебя отстранили, мою мать казнили! — произнесла она ровно, без дрожи в голосе — А я... просто сошла с ума. Она чуть пожала плечами, будто речь шла о чём-то незначительном. — Отец решил, что на такой важной работе я больше не смогу оставаться. А после... определённых событий... меня посадили. Я сидела в карцере, в ожидании своего восемнадцатилетия. Она говорила правду — но не всю. Она не упомянула кнопку. Не упомянула, как её рука зависла в сантиметре от уничтожения Ковчега. Талия горько улыбнулась. Её глаза оставались сухими, спокойными, почти холодными. Беллами прищурился, явно чувствуя недосказанность, но не успел задать следующий вопрос. Теперь она решила ударить первой. — Я так понимаю, из-за твоей «сестры» — произнесла она, нарочито выделив слово, и нашла взглядом Октавию, которая в толпе смеялась и крутилась, раскинув руки навстречу солнцу — Ты сделал то, чего не стоило делать, чтобы пробраться на корабль. Верно? Она усмехнулась и скрестила руки на груди, принимая привычную защитную позу. Он открыл рот, чтобы ответить, но их разговор прервал громкий спор неподалёку. Голоса стали резче, напряжённее. Талия повернула голову и увидела Уэллса, который стоял в центре небольшой группы подростков. — Успокойся! — говорил он, стараясь перекричать шум — Мы просто пытаемся понять, где находимся. Беллами рядом с Талией усмехнулся и крикнул в ответ, отчего она невольно вздрогнула: — Мы на Земле! Тебе этого мало? Уэллс повернулся на голос, и его взгляд скользнул по Беллами, а затем остановился на Талии. В его лице на мгновение мелькнуло узнавание — он знал её. Конечно знал. Дочь Маркуса Кейна. Но он продолжил говорить, словно ничего не произошло. — Нам нужно найти гору Везер. Вы слышали, что сказал отец. Это наша главная задача. Он не успел договорить. — Да пошёл он! — выкрикнула Октавия, и по её интонации было ясно, что речь идёт о канцлере. По толпе прокатились смешки. — Что, думаешь, ты тут главный? Ты и твоя маленькая принцесса? — добавила она, кивнув в сторону Кларк. Кларк нахмурилась, но не промолчала. — Думаешь, нас волнует, кто здесь главный? Нам нужно добраться до горы Везер не потому, что так сказал канцлер, а потому что чем дольше мы будем стоять, тем сильнее станет голод. И тем сложнее будет идти. Её голос был твёрдым, уверенным, и многие действительно слушали её внимательно. Но Беллами шагнул вперёд. — У меня есть идея получше... — произнёс он с кривой усмешкой — Вы двое пойдёте и принесёте всё для нас. Пусть избранные поработают! Он оглядел толпу, и кто-то поднял руки, кто-то одобрительно закричал, подхватывая его настрой. Талия нахмурилась. — Это бред! — сказала она достаточно громко, чтобы её услышали. Теперь взгляды обратились к ней. Кто-то узнал её — бывшего исполнителя закона. Кто-то видел впервые. Беллами повернулся к ней, складывая руки на груди. — И как ты себе это представляешь? — спросила она. — Они вдвоём? А точнее «полтора» — Талия кивнула на Уэллса, а затем выразительно опустила взгляд на его ногу. Под джинсами скрывался протез — не полноценная замена, а сложная конструкция, занимавшая полторы длины голени. — Принесут еду на сто человек? Она вскинула брови. Октавия смерила её хмурым взглядом, явно не решив, на чьей она стороне. — Вы что, не слышите? — вмешался Уэллс — Нам всем нужно идти! Он едва успел договорить, как его со спины резко толкнули. Он полетел вперёд и рухнул на землю с глухим ударом. Талия напряглась. Мерфи. Он стоял над Уэллсом с кривой улыбкой. — Вы только посмотрите, канцлер планеты Земля... — произнёс он насмешливо. Снова раздался смех. — Уэллс! — крикнула Кларк, пытаясь подбежать к нему, но двое дружков Мерфи схватили её за плечи, удерживая. Уэллс медленно поднялся, опираясь на протез. По его лицу пробежала тень боли, но он упрямо выпрямился. И в этот момент с крыла корабля на землю между ними спрыгнул ещё один парень. Длинные тёмные волосы, спокойный, чуть насмешливый взгляд. Толпа притихла. — У него же только одна нога — произнёс он, обращаясь к Мерфи — Может, разберёмся по-честному? Он повернулся к Уэллсу, быстро осматривая его, словно проверяя, всё ли в порядке. И тогда Талия узнала его. Финн Коллинз. Парень по прозвищу «космонавт». Тот самый, кто однажды вышел в открытый космос без разрешения и потратил слишком много кислорода — за что и оказался в заключении. Мерфи дёрнул губой, недовольно, но, оценив ситуацию, кивнул своим друзьям. Они отступили и направились в сторону леса, бросая через плечо насмешливые взгляды. Напряжение в воздухе постепенно рассеялось, но Талия чувствовала, что это только начало. Они были на Земле. И законы Ковчега здесь больше не действовали.