Том 3 | Часть 26

Талия открыла глаза. Это произошло не так, как бывает после удара — когда сознание возвращается рывками, когда боль пульсирует в затылке, когда перед глазами плывут темные пятна, а мысли путаются, как спутанные нити. Нет. Это было иначе. Она открыла глаза так, как открывают их после долгого, глубокого, исцеляющего сна — легко, свободно, без единого усилия. Как будто она не лежала без сознания на холодном каменном полу. Как будто ее не били прикладом по голове. Как будто ее тело не было изранено, изрезано, покрыто синяками и кровью. Все это исчезло. Растворилось. Осталась только легкость. Она стояла посреди города. Не того города, который она знала. Не Аркадии — с ее ржавыми стенами Ковчега, с самодельными хижинами, с вечным запахом гари. Это был другой мир. Совершенный мир. Перед ней раскинулись высотки из стекла и стали — они уходили в небо так высоко, что их вершины терялись в белоснежных облаках, и казалось, будто они подпирают само небо. Солнечный свет отражался от зеркальных фасадов, рассыпаясь тысячами бликов, и весь город сиял, светился изнутри, как драгоценный камень. Широкие проспекты, вымощенные гладким серым камнем, были заполнены машинами — не ржавыми остовами, которые она привыкла видеть в гараже Аркадии, не разбитыми остовами, которые валялись вдоль дорог за пределами лагеря, а новыми, блестящими, бесшумно скользящими по дорогам. Они двигались плавно, без рева моторов, без выхлопных газов — как будто сам воздух нес их вперед. Вдоль улиц росли деревья — настоящие, живые, с пышными зелеными кронами, которые колыхались от легкого, теплого ветра. Их листья шелестели — тихо, успокаивающе, и этот звук был музыкой. Воздух пах чем-то сладким и свежим — не гарью, не кровью, не потом, не смертью. Чем-то, что она не могла назвать, потому что никогда раньше не чувствовала этого запаха. Может быть, так пахнет мир. Может быть, так пахнет счастье. Талия опустила взгляд на себя — и замерла. На ней было черное обтягивающее платье — элегантное, идеально сидящее по фигуре, с глубоким вырезом на спине. Ткань была мягкой, струящейся, она приятно касалась кожи — не то что те окровавленные лохмотья, в которых она была все последние дни. На ногах — туфли на тонком каблуке, изящные, красивые, такие, какие она никогда не носила в реальной жизни, потому что в реальной жизни нужно было бегать, драться, выживать, а не ходить по мраморным тротуарам. На запястьях — тонкие серебряные браслеты, которые мелодично звенели при каждом движении, и этот звон был чистым, как колокольчик. Она подняла руку и посмотрела на свою сломанную кисть. Пальцы двигались. Свободно. Легко. Без боли. Она сжала их в кулак, разжала, повертела ладонью. Никакой скованности. Никакого онемения. Как будто травмы никогда не было. — Вау... — прошептала она. Это вырвалось само собой — тихое, почти благоговейное. Она не узнала свой голос. Он звучал иначе — мягче, спокойнее, без той постоянной напряженности, которая была в нем всегда. — Тебе нравится? — голос раздался позади — мягкий, обволакивающий, с теми самыми интонациями, которые она уже научилась узнавать. Талия обернулась. Перед ней стояла Али. Она была в том же красном платье, которое колыхалось от несуществующего ветра, хотя здесь, в этом идеальном городе, воздух был совершенно неподвижен. Ее черные волосы были собраны в высокий хвост, открывая точеные скулы и длинную, изящную шею. Ее лицо было спокойным, но в глазах горел огонек — не холодный, не расчетливый, а почти теплый. Гордость? Удовлетворение? Рядом с ней стоял Джаха. Он улыбался — той самой теплой, почти отеческой улыбкой, которую Талия помнила с их первой встречи в Аркадии, когда он еще не был врагом, когда он был просто странным человеком, который говорил о Городе Света как о чем-то нереальном. Тогда она не верила ему. Тогда она считала его сумасшедшим. А теперь... Теперь она стояла в Городе Света. И он был прекрасен. Талия снова повернулась к городу. Она не могла оторвать от него глаз. Она смотрела на людей — настоящих людей, не запрограммированных марионеток, — которые шли по тротуарам, смеялись, разговаривали друг с другом. Девушка с мороженым в руке сидела на скамейке и болтала ногами — беззаботно, как ребенок, хотя на вид ей было лет двадцать. Мужчина в деловом костюме читал газету, прислонившись к фонарному столбу, и время от времени переворачивал страницы, хмурясь над чем-то. Пара танцевала прямо на площади — медленный танец, под музыку, которую играл уличный скрипач. Он стоял у фонтана, из которого били струи кристально чистой воды, и водил смычком по струнам, и музыка лилась, как вода, как свет, как сама жизнь. Никто не спешил. Никто не боялся. Никто не оглядывался через плечо в ожидании удара. Жизнь шла своим чередом. Обычная жизнь. Та, которой у Талии никогда не было. — Если честно... — произнесла она, и ее голос дрогнул — Я даже не могу описать это словами. Это очень... Она замолчала. Слова застряли в горле. Они все казались мелкими, недостаточными, жалкими по сравнению с тем, что она видела. Как описать небо такого синего цвета, какого она не видела никогда в жизни — потому что небо над Аркадией всегда было серым, затянутым облаками или дымом? Как описать воздух, который пахнет не гарью, а цветами? Как описать ощущение, когда ты стоишь посреди города и знаешь, что тебе ничего не угрожает — впервые за всю твою жизнь? — Масштабно? — подсказала Али. Она подошла ближе — ее каблуки цокали по гладкому камню размеренно, уверенно, как метроном. Она встала рядом с Талией, плечом к плечу, и тоже посмотрела на город. На ее губах играла легкая улыбка — не холодная, не расчетливая, а почти... гордая? Как у художника, который смотрит на свое лучшее творение. — Масштабно! — кивнула Талия. Она выдохнула — медленно, глубоко, как будто пыталась вдохнуть в себя этот город, этот свет, этот покой. — И... Правильно. Как будто все остальное было ошибкой. — Так и есть! — сказала Али. Ее голос звучал мягко, но в нем была убежденность — та самая, которая не допускала сомнений. — Все остальное — хаос. Боль. Смерть. Войны, которые вы вели друг с другом. Земля, которую вы уничтожили. Люди, которых вы потеряли. Это не жизнь, Талия. Это выживание. А здесь — порядок. Гармония. То, к чему человечество должно было прийти с самого начала. То, чего оно заслуживает. Талия слушала. Смотрела на город. И где-то глубоко внутри — так глубоко, что даже Али не могла дотянуться — что-то шевельнулось. Не протест. Не сопротивление. Скорее, вопрос. Маленький, тихий вопрос, который она не осмелилась произнести вслух. «А где здесь те, кого я любила? Где Беллами? Где Кларк? Где Октавия? Почему их здесь нет? Почему здесь только те, кто принял ключ?» Но она подавила этот вопрос. Затолкала его глубоко внутрь. Потому что сейчас было не время. Потому что здесь было красиво. Потому что здесь было спокойно. Потому что она так устала от боли. А потом ее взгляд помутнел. Она вспомнила. Коридор. Беллами. Его лицо — искаженное болью, которую он пытался скрыть. Его голос: «Ты опоздала, Али. И проиграла». Коробочка в его руках. Пустая коробочка. Приклад автомата. Темнота. Все это нахлынуло на нее одновременно — как волна, как удар, как вспышка света. Она сглотнула. Опустила глаза. Ее пальцы, унизанные серебряными браслетами, сжались в кулаки. — Прости, Али. Я не оправдала твоих ожиданий... Али повернула голову — резко, почти механически, как робот, реагирующий на сигнал. Но ее лицо оставалось спокойным. Даже мягким. — В этом нет твоей вины. Ты работала даже лучше, чем я ожидала. То, что они тебя разоблачили, было лишь вопросом времени. Они знают тебя слишком хорошо. Твое тело, твои жесты, твои слова. Они знают каждую твою черточку. Невозможно бесконечно обманывать тех, кто любит тебя. Талия помотала головой. Она все еще не смотрела на Али. — Это не оправдание. Я должна была быть осторожнее. Я должна была... — Ты сделала главное! — перебила Али. Ее голос стал тверже, но не жестким — Ты отвлекла их. Ты дала нам время. Пока они возились с тобой, пока они проверяли тебя, пока они ловили тебя в ловушку — мы продвигались вперед. Ты была приманкой, Талия. И ты сыграла эту роль безупречно. Талия наконец подняла глаза. — Я думаю, ты и сама слышала их план. Они собираются засунуть пламя в голову Кларк. Или уже засунули. Али улыбнулась. На этот раз в ее улыбке было что-то холодное. Что-то расчетливое. — Это если у них получится. Переливание ночной крови — процедура сложная даже в идеальных условиях. А у них нет идеальных условий. У них есть Эбби, которая только что пришла в себя после чипа. У них есть Кларк, которая балансирует на грани смерти. У них есть Онтари, чья кровь уже начала сворачиваться. В ином случае, если кровь Найтблиды даст сбой, Кларк умрет на месте. Ее мозг сгорит за секунду. И тогда пламя будет нашим. — А если нет? — спросила Талия — Если у них получится? Если Кларк узнает код отмены? Али посмотрела на нее долгим взглядом. — Этого не случится. Я контролирую систему. Пока они будут пробиваться туда, я уже закончу то, что начала. Не беспокойся об этом. Талия кивнула. Она хотела верить. Она верила. — Тогда что мы будем делать? — спросила она. — Ждать — просто ответила Али — Сейчас нам остается только ждать, когда ты очнешься в реальном мире. Когда ты откроешь глаза там, ты увидишь, где находишься. Увидишь, кто рядом с тобой. Увидишь, что они делают. А пока... наслаждайся этим. Ты заслужила. Талия обернулась, ожидая увидеть Джаху. Но его уже не было. Только пустое место, где он только что стоял. — Где он? — Джаха? — Али даже не обернулась — Он уже очнулся. Как и остальные. — Остальные? Али повернулась к ней — медленно, плавно, как танцовщица. — Все, кого ты видела в Полисе. Все они были здесь, в Городе Света. А теперь вернулись. В реальный мир. — А если они не вернутся? — спросила Талия — Если их тела еще без сознания? Если они до сих пор здесь? Али улыбнулась. — Тогда они остаются здесь. И это не наказание. Это дар. Город Света — это не тюрьма. Это не наказание. Это... — она сделала паузу, подбирая слово — Убежище. Место, где нет боли. Где нет страха. Где нет смерти. Только жизнь. Вечная жизнь. Талия снова посмотрела на город. На высотки, уходящие в небо. На людей, которые смеялись, танцевали, жили. На свет, который был повсюду. Она не знала, что чувствует. Все смешалось — восхищение, благодарность, сомнение, тоска по чему-то, что она не могла вспомнить. Но одно она знала точно. Здесь было красиво. Здесь было спокойно. Здесь было все, чего у нее никогда не было. И она не хотела уходить. Но что-то изменилось. Она почувствовала это раньше, чем поняла. Али выпрямилась. Не просто выпрямила спину — она стала жестче, собраннее, как струна, которую натянули до предела. Ее лицо, только что спокойное и почти теплое, застыло. Глаза смотрели перед собой, но ничего не видели — или видели что-то, чего Талия не могла увидеть. — В чем дело? — спросила Талия. Али не ответила сразу. Она стояла неподвижно, как статуя, и только ее губы едва заметно шевелились — будто она говорила с кем-то, кого Талия не видела. Будто она просчитывала что-то, что-то огромное, что-то, что происходило прямо сейчас, за пределами этого идеального города. — Кларк в Городе Света! — произнесла Али. Талия дернулась, как от удара током. — Что? Где? Она шагнула к Али, встала прямо перед ней, пытаясь поймать ее взгляд. Но Али все еще смотрела в пустоту — туда, где для нее разворачивались строки кода, потоки данных, сигналы, которые она получала от тысяч чипов одновременно. — Я не знаю — ответила Али. Ее голос был ровным, но в нем появилась какая-то новая нота. Не страх. Не паника. Скорее, напряжение. Напряжение хищника, который почуял опасность, но еще не знает, откуда она исходит. — Она где-то здесь. Где-то в системе. Но я уже отсылаю всем ее код. Каждый, кто увидит ее, узнает. Каждый, кто встретит ее, остановит. Она не доберется до терминала. Талия смотрела на Али и чувствовала, как внутри нарастает тревога — не ее тревога, а та, что передавалась от Али, как электрический ток. Кларк здесь. Кларк в Городе Света. Если она доберется до терминала, если она введет код отмены, все будет кончено. Али наконец повернула голову. Ее глаза встретились с глазами Талии. И в них было что-то новое. Что-то, похожее на... приказ. — Пора просыпаться, Талия! Талия не успела ответить. Не успела даже вдохнуть. Мир вокруг потемнел — не резко, не как при ударе, а плавно, как будто кто-то медленно выкручивал свет. Город исчез. Небо исчезло. Али исчезла. Осталась только темнота. *** Талия открыла глаза. Вернее, попыталась. Что-то давило на них — плотная ткань, грубая, грязная, пахнущая потом и кровью. Повязка. Они завязали ей глаза. Она попыталась пошевелить руками — и почувствовала, как веревки впиваются в запястья. Связана. Она была связана и ослеплена. Но она была жива. И она была в тронном зале. Она поняла это по звукам. Грохот — это что-то билось в дверь. Что-то тяжелое, массивное, методичное. Как таран. Крики — голоса, которые она знала. Беллами. Октавия. Пайк. Они выкрикивали приказы, пытаясь перекрыть шум. Слышались удары — глухие, влажные. Кто-то врезался в дверь. Кто-то вскрикнул. Кто-то выругался. Талия поняла все это в долю секунды. Али исчезла — та, что была в Городе Света — но здесь, в реальном мире, она все еще была. Ее задача не изменилась. Остановить Кларк. Любой ценой. Она дотянулась связанными руками до повязки — пальцы скользнули по грубой ткани — и резко, одним движением, стянула ее с глаз. Свет факелов ударил в лицо, заставляя зажмуриться на секунду. А когда она открыла глаза, то увидела все. В центре, на возвышении, на троне сидела Кларк. Ее голова была откинута назад, глаза закрыты, а из носа текла черная кровь — медленно, тонкой струйкой, стекая по губам и подбородку. Она была в Городе Света. Она уже была там. Рядом с ней стояла Эбби. В одной руке она держала пистолет, в другой — сжимала ладонь дочери. Ее лицо было бледным, но решительным. Мёрфи стоял у тела Онтари и делал массаж сердца — методично, ритмично, вкладывая всю свою силу в каждое нажатие. Его лицо было мокрым от пота, руки дрожали от напряжения, но он не останавливался. Без него поток крови остановится. Без него мозг Кларк умрет. Напротив двери стояли Беллами, Октавия, Пайк, Брайен и Миллер. Они держали оборону — дверь ходила ходуном, петли скрипели, дерево трещало. Снаружи бились люди Али. Талия знала, кто это. Маркус. Охранники. Все, кого она видела в Городе Света. Все, кто уже очнулся. Они пытались ворваться. Никто не смотрел на Талию. Все забыли о ней — забыли на фоне другой, более страшной угрозы. Их внимание было приковано к двери, к баррикаде, к тому, что должно было вот-вот случиться. И это было ее преимуществом. Она принялась развязывать веревки. Зубами. Рывками. Она вцепилась в узел, который стягивал ее запястья, и начала дергать — раз за разом, не чувствуя, как грубые волокна впиваются в десна, как кровь течет по подбородку. Мышцы на руках напряглись до предела, жилы вздулись на шее. Веревка не поддавалась. Она дергала снова. И снова. И снова. Узел ослаб — совсем чуть-чуть, на миллиметр. Она дернула сильнее. Еще сильнее. Кожа на запястьях царапалась, и кровь — теплая, липкая, густая — потекла по пальцам, капая на каменный пол. Талия не замечала этого. Она продолжала. И вот веревка поддалась. Упала на пол. Талия быстро вскочила на ноги — легко, беззвучно, как хищник, которого выпустили из клетки. Она оценила ситуацию за долю секунды. Никто не смотрел в ее сторону. Никто не ожидал. Она побежала. Не раздумывая. Не колеблясь. Она пересекла зал —бесшумная, быстрая, как молния. Эбби заметила ее первой. Краем глаза. Тенью, мелькнувшей слева. — Мёрфи! — крикнула она. Но было поздно. Талия уже была рядом. Она налетела на Мёрфи всем телом — не как человек, а как снаряд, как сила, которую невозможно остановить. Удар был такой мощности, что Мёрфи буквально снесло с места. Он не успел даже вскрикнуть — только воздух вылетел из легких, когда его спина впечаталась в каменный пол. Его руки, только что давившие на грудь Онтари, взметнулись вверх, и поток крови — та самая драгоценная ночная кровь, которая питала мозг Кларк — прервался. Все обернулись. Октавия. Беллами. Пайк. Но было поздно. И в этот самый момент баррикада рухнула. Дверь слетела с петель, и в зал хлынули люди Али — десятки, с пустыми глазами и безжалостными руками. Маркус был среди них. Талия увидела его — на мгновение, всего на долю секунды, — и что-то внутри нее дернулось. Но тут же исчезло. — Миллер, помоги ему! — крикнул Беллами, но он не мог отойти — на него уже наседали двое. Мёрфи попытался сбросить Талию, но она сидела на нем сверху, прижимая коленями его плечи. Ее глаза горели — не яростью, не ненавистью, а чем-то гораздо более страшным. Пустотой. Холодом. Безразличием. — Слезь с меня! — прохрипел Мёрфи — Кларк умрет! — Да — сказала Талия — Умрет! Она замахнулась для удара, но тут чьи-то руки схватили ее сзади и оторвали от Мёрфи. Миллер. Он схватил Талию сзади — за плечи, за руки — и оторвал ее от Мёрфи. Оттащил. Отбросил в сторону. Мёрфи, шатаясь, поднялся на ноги и снова подлетел к Онтари. Его рука взяла её сердце. Раз. Два. Три. Он продолжил. Миллер стоял между Талией и троном. Он не поднимал автомат. Не целился. Он смотрел на нее — в ее пустые, холодные глаза. — Талия! — крикнул он — Талия, вернись! Это не ты! Ты же не такая! Она бросилась на него. Без предупреждения. Без слов. Она ударила его в плечо, потом в грудь, потом ногой по колену. Он пошатнулся, но устоял. Он не бил в ответ. Не мог ударить ее. — Талия, остановись! Ты же одна из нас! Ты... Она толкнула его — сильно, обеими руками. Он отлетел на несколько шагов, споткнулся о тело одного из охранников и едва не упал. И в этот момент она увидела нож. Он лежал на полу, в луже крови, выпавший из рук одного из тех, кого уже вырубили. Она подхватила его — быстро, жадно, как хватают спасательный круг. Лезвие блеснуло в свете факелов — длинное, острое, безжалостное. Миллер увидел блеск стали. Он попытался отступить, но было уже поздно. Талия замахнулась. Первый удар он отразил — автоматом, на чистых инстинктах. Второй — увернулся, отшатнувшись в сторону. Третий — она провела лезвием по его животу. Быстро. Глубоко. Ей нужно было только вывести его из строя. Ей нужно было добраться до трона. Миллер вскрикнул. Его руки схватились за живот, и пальцы мгновенно стали красными. Кровь текла сквозь них — густая, темная — заливая одежду, капая на пол. Он пошатнулся и упал на одно колено, потом на второе. Его лицо исказилось от боли — не только физической. Он смотрел на Талию, и в его глазах было непонимание. Предательство. — Миллер! — голос Брайена разрезал воздух. Он рванулся к нему, расталкивая дерущихся, но в тот же миг получил удар в лицо от одного из людей Али и рухнул на пол, оглушенный. Миллер упал на бок, прижимая руки к ране, и из его горла вырвался стон — тихий, сдавленный. Талия отвернулась от него. Он больше не был препятствием. Эбби стояла перед ней. В ее руке был пистолет — тот самый, который она перезарядила. Ствол смотрел прямо на Талию. Но рука дрожала. Сильно. Так сильно, что прицел прыгал. Эбби смотрела на свою дочь — на ту, которую она родила, которую потеряла, которую нашла и снова потеряла — и не могла нажать на спусковой крючок. Ее лицо было мокрым от слез. Ее губы дрожали. Талия улыбнулась. Медленно. Холодно. — Ну привет, мамочка. — Талия... — прошептала она — Пожалуйста. Я знаю, ты где-то там. Я знаю, ты слышишь меня. Не делай этого. Это твоя сестра. Это Кларк. Ты любишь ее. Ты всегда ее любила. Пожалуйста... Ее палец дернулся на спусковом крючке — но не нажал. Талия сделала шаг к трону. И в этот момент в нее влетело чье-то тело. Тяжелое. Огромное. Она рухнула на пол, ударилась плечом о камень, перекатилась — и увидела, кто это был. Беллами. Он толкнул Маркуса прямо на нее, используя его как живой снаряд, чтобы убрать Талию подальше от трона. Маркус лежал рядом, оглушенный, но дышащий — его грудь вздымалась и опускалась, его пустые глаза смотрели в потолок. Талия вскочила на ноги. Ее глаза горели. Не холодом. Гневом. Настоящим, обжигающим гневом — может быть, последним, что осталось в ней от той, прежней. Беллами стоял между ней и троном. Его автомат был направлен в пол. Он не стрелял. Не мог. Вокруг них кипел бой. Октавия отбивалась от двоих одновременно. Пайк стрелял — экономно, прицельно, каждая пуля находила цель — но люди Али все шли и шли. Брайен, даже с разбитым в кровь лицом, даже с пульсирующей болью в скуле, не отступил. Он встал над Миллером, который все еще лежал на полу, зажимая рану на животе, и отбивался от двоих одновременно. Его движения были тяжелыми, но точными — он бил прикладом автомата, как дубиной, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всю свою боль, всю свою любовь к человеку, который истекал кровью у его ног. Один из нападавших рухнул с проломленным черепом. Второй бросился на Брайена, но тот встретил его выстрелом в упор — грохот разнесся по залу, и тело отлетело назад. Миллер, превозмогая боль, приподнялся на локте, вскинул автомат и выстрелил в третьего, который бежал к ним слева. Его лицо было серым от потери крови, но глаза горели решимостью. Они с Брайеном переглянулись — всего на секунду, без слов — и снова встали плечом к плечу, прикрывая друг друга. Эбби стояла у трона, загораживая Кларк своим телом. Пистолет в ее руке больше не дрожал. Она целилась в каждого, кто приближался к возвышению, и ее лицо было лицом женщины, которой больше нечего терять. Она почти не стреляла — берегла патроны — но каждый, кто делал шаг к трону, получал пулю в голову. Только не Талия. Талия не колебалась ни секунды. Когда Беллами преградил ей путь, она не стала тратить время на слова. Она метнулась в сторону — резко, как змея — и нож в ее руке описал смертоносную дугу. Лезвие просвистело в воздухе в сантиметре от его горла. Беллами отшатнулся, вскинул автомат, блокируя следующий удар. Сталь лязгнула о сталь, искры брызнули в полумраке. — Талия, остановись! — крикнул он, отступая на шаг. Она не слушала. Она била снова — колющий удар в живот. Он парировал автоматом, отводя лезвие в сторону. Еще удар — по ногам, быстрый, подлый. Еще — в плечо. Он увернулся, чувствуя, как ветер от лезвия касается его щеки. Она наступала, не давая ему передышки, и каждый ее удар был смертельным. Не для того, чтобы ранить. Для того, чтобы убить. — Талия, посмотри на меня! — его голос сорвался на крик — Это я! Это Беллами! Нож снова просвистел — на этот раз слева. Он заблокировал, но сила удара была такой, что он пошатнулся на шаг назад. Ее глаза были пустыми. Ни проблеска. Ни тени узнавания. Только холод. Только цель. — Ты помнишь, как мы сидели у костра впервые? — он говорил быстро, отчаянно, пытаясь достучаться до нее сквозь этот лед — Ты сказала мне, что любишь меня! А теперь ты хочешь убить меня? Она ударила снова — прямой выпад в грудь. Он отбил автоматом, но лезвие скользнуло по цевью и оцарапало его предплечье. Кровь потекла по рукаву, но он даже не заметил. — Я люблю тебя! — крикнул он — Ты слышишь? Я люблю тебя! Я не буду драться с тобой! Он отступал. Шаг за шагом. Удар за ударом. Он не бил в ответ. Не мог. Даже когда ее нож проходил в миллиметре от его лица, даже когда она задевала его плечо, его бок, его руки, он только защищался. Его автомат был щитом, а не оружием. Он отходил от трона — медленно, незаметно для нее, уводя ее все дальше и дальше от Кларк. Талия не замечала этого. Она была слишком сосредоточена на нем — на этом человеке, который отказывался умирать, который отказывался сдаваться, который смотрел на нее глазами, полными любви, хотя она пыталась его убить. Они оказались у самого выхода из зала. И только тогда, когда ее нож снова лязгнул о его автомат, она вдруг поняла. Он обманул ее. Снова. Как тогда, с коробочкой. Как тогда, в коридоре. Он увел ее от трона. Он увел ее от цели. Ее глаза вспыхнули — на этот раз не холодом. Яростью. Настоящей, обжигающей, всепоглощающей яростью. Она резко ударила ногой — не в него, а по автомату. Удар был точным, выверенным, сильным. Автомат вылетел из его рук, ударился о стену и упал на пол где-то в темноте. Беллами пошатнулся и в этот момент Талия толкнула его — обеими руками, со всей той силой, которая у неё была. Он вылетел в коридор спиной вперед и рухнул на каменный пол. Талия стояла над ним — тяжело дыша, с ножом в руке, с безумной решимостью в пустых глазах. Она могла бы убить его. Прямо сейчас. Одним ударом. Но она не стала. Он больше не был важен. Важна была Кларк. Она развернулась, чтобы вернуться в зал. Чтобы закончить то, что начала. Чтобы добраться до Кларк, до Эбби, до всех, кто стоял у нее на пути. Но не успела сделать и шага. Рука Беллами схватила ее за лодыжку — крепко, отчаянно, из последних сил. Талия споткнулась, потеряла равновесие и рухнула на каменный пол. Нож остался в ее руке — она сжала его так, что побелели костяшки. Она попыталась вскочить, но Беллами уже оттащил ее — прочь от двери, прочь от зала. Она била его ногой по руке, по плечам. Он не отпускал. Он затащил ее в коридор — подальше от трона, подальше от Кларк, подальше от всех, кому она могла причинить вред. Талия вскочила на ноги. Он тоже поднялся — шатаясь, с разбитым лицом, с окровавленными руками. Они стояли друг напротив друга в узком коридоре. Он — без оружия, без защиты, без всего. Она — с ножом, с силой, с холодной решимостью. Она бросилась на него. Била быстро, методично, безжалостно. Удар в горло — он увернулся. Удар в живот — он отскочил назад. Она гнала его по коридору, как хищник гонит добычу, и каждый ее выпад был на грани смерти. Но он знал ее. Знал каждое ее движение. Он помнил, как она двигается — эта мышечная память была в нем глубже, чем что-либо еще. Он уворачивался, отступал, использовал стены как опору, перекатывался, падал и снова вскакивал. Он не бил в ответ. Ни разу. — Талия, я знаю, ты там! — кричал он, уклоняясь от очередного удара — Ты сильнее ее! Ты всегда была сильнее! Ты — Талия Кейн! Ты дочь Маркуса! Ты сестра Кларк! Она ударила ножом в стену — лезвие застряло в деревянной панели на долю секунды. Этого хватило. Он перехватил ее руку, вывернул запястье, пытаясь заставить ее выпустить нож. Она ударила его коленом в живот. Он охнул, но не отпустил. Они рухнули на пол вместе — покатились по каменным плитам, сцепившись в смертельном объятии. Он пытался удержать ее, обезвредить, не причинив вреда. А она пыталась высвободиться и дотянуться до его горла. — Я не буду драться с тобой! — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. — Ты слышишь? Не буду. Лучше умру. Лучше пусть ты убьешь меня. Но я не ударю тебя. Никогда. Ты — это все, что у меня есть. Рука сама метнулась к карману куртки — тому самому, внутреннему, который он не открывал при других. Он нащупал маленький холодный предмет, сжал его в ладони и резко выбросил руку вперед, прямо перед лицом Талии. Кольцо. Самодельное. Грубое, но прекрасное в своей простоте — тонкий ободок, выкованный из обломка металла, с крошечным камнем, который блеснул в свете факела. Рейвен сделала его по его просьбе — втайне от всех, втайне от самой Талии. Он носил его с собой с тех пор, как получил. Ждал подходящего момента. Ждал, когда они победят. Ждал, когда будет мир. И вот теперь он держал его перед ней — не как предложение, а как оружие. Как последний шанс. — Талия! — крикнул он— Посмотри на меня! Посмотри! Она замерла. Нож в ее руке дрогнул. Взгляд, только что пустой и холодный, наткнулся на кольцо — и застыл. Что-то произошло. Что-то глубоко внутри, за всеми слоями кода, за всеми барьерами, которые построила Али. Кольцо. Она видела его раньше. Нет, не видела. Она забыла об этом — или Али заставила ее забыть — но теперь, глядя на кольцо, она вспомнила. И воспоминания хлынули потоком. Не просто картинки. Не просто факты. Чувства. Все те чувства, которые Али украла у нее — они вернулись разом, как лавина, как цунами, как стена огня, сметающая все на своем пути. *** Беллами поднял руку, и её сердце отозвалось на это движение быстрым, почти болезненным ударом, потому что она была уверена, что сейчас его пальцы коснутся её щеки, проведут по линии подбородка, и это прикосновение разрушит всё её хрупкое спокойствие. Однако вместо этого он аккуратно вынул из её волос маленькую сухую веточку и, отстранившись, показал её ей с лёгкой, почти победной улыбкой. — Тебе очень идёт — сказал он тихо, и в его голосе снова появилась насмешка, но теперь она была мягкой, почти ласковой. Талия закрыла глаза на мгновение, осознавая, как ловко он только что развел её, и в её груди одновременно смешались облегчение и лёгкое разочарование, которое она бы никогда не признала вслух. — Очень смешно, Беллами! — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, хотя в нём всё равно проскользнула тоска. *** — Прости меня! — прошептал он. Она нахмурилась, не улавливая смысла. — За что? Он провёл рукой по лицу, будто собираясь с мыслями, и на мгновение прикрыл глаза. — Я всё это время старался держаться подальше от тебя... Держать дистанцию. Делать вид, что мне всё равно. Но ты... — он запнулся, будто слова давались ему тяжелее, чем любая драка — За последнюю неделю я только и думаю о тебе, Талия. Ты просто не выходишь у меня из головы. *** Она вспомнила все. И это было невыносимо. Потому что вместе с любовью вернулась боль. Вся боль. Разом. Как будто кто-то выкрутил рубильник и пустил ток через все нервные окончания одновременно. — Нет! — крикнула она. Этот крик был не человеческим — он был животным, рваным, полным муки. Она схватилась за голову, нож выпал из ее пальцев и со звоном ударился о каменный пол. Она пошатнулась, отступая на шаг, на другой, и перед ее глазами проносились не только моменты счастья. Али не сдавалась. Она вцепилась в сознание Талии, как хищник вцепляется в добычу, и начала вырывать другие воспоминания. Не те, что Талия хотела помнить. Те, что причиняли боль. Гора Везер. Выстрел. Пуля, вошедшая в живот — горячая, разрывающая, невыносимая. Она вспомнила, как упала на пол, как кровь текла сквозь пальцы, как потолок над ней было серым и равнодушным. Потом — другое. Эбби. Скальпель. Холодный металл, входящий в ее плоть снова и снова. Пытка. Та самая пытка, которую она пережила всего несколько часов назад — но теперь она чувствовала ее. По-настоящему. Каждый порез. Каждый укол. Каждую секунду агонии. *** Беллами повернулся к ней сразу, будто чувствовал каждое изменение в её дыхании, и в следующую секунду его лицо стало таким, каким она никогда не хотела его видеть, потому что из её глаз начали течь тёплые, густые струйки крови, медленно скользящие по щекам, и она ощутила, как что-то влажное касается губ, а затем почувствовала, как по шее стекает ещё одна дорожка — из уха. — Талия! — выкрикнул он, и в этих словах было столько боли, что она почти физически ощутила её. Её ноги подкосились, и она начала оседать, но Беллами успел подхватить её, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на секунду, она исчезнет. — Не трогай меня, пожалуйста, это заразно, ты не должен... — сказала она с трудом, пытаясь отстраниться, хотя сил почти не осталось, потому что даже сейчас её первой мыслью было не о себе, а о нём. — Мне всё равно! — ответил он глухо и твёрдо, и его голос дрожал не от страха за себя, а от отчаяния, которое разрывалось внутри. *** Он тихо рассмеялся. Этот смех был коротким, но живым. Настоящим. — Ты ненормальная. — Зато жива! — ответила она мягко. Слова повисли между ними чуть дольше, чем планировалось. Он посмотрел на неё. Чуть дольше, чем нужно. В его взгляде было больше, чем просто улыбка. Там было беспокойство. Гордость. И что-то ещё — то, что он не озвучивал. — И я хочу, чтобы так и осталось... — сказал он тихо. *** — Нет! — закричала она снова, и этот крик был громче, отчаяннее. Она ударила себя по голове, пытаясь остановить этот поток, эту лавину боли, которая захлестывала ее с головой. Али накачивала ее страданием — всем, что когда-либо причиняло ей боль, всем, от чего она когда-либо плакала, всем, что она когда-либо теряла. *** Толстый слой стекла, прозрачного и одновременно непроницаемого, разделял их тогда. Кора стояла по ту сторону, ее ладонь была прижата к холодной поверхности, пальцы чуть дрожали, но взгляд оставался мягким, полным любви и какой-то почти невозможной, спокойной обреченности. Талия стояла напротив, ее собственная рука тянулась к стеклу, совпадая с материнской по другую сторону, будто они могли почувствовать тепло друг друга сквозь этот непреодолимый барьер. Слезы застилали ей глаза, стекали по щекам, и она даже не пыталась их сдержать. *** Маркус. Его пустые глаза там, в тронном зале. Его кровь, текущая по запястьям. Его голос, произносящий: «Ты умна, Талия. И ты нам нужна». Все это обрушилось на нее одновременно. *** — Убей его! — голос Али раздался в голове, перекрывая все остальные звуки. Он был не просто громким — он был всем. Он заполнял каждую клетку, каждый нейрон, каждый синапс. — Убей или умрешь сама! И Талия подчинилась. Ее тело дернулось, как марионетка, которую потянули за ниточки. Она наклонилась, подхватила нож с пола. Ее глаза — только что полные слез, полные воспоминаний, полные жизни — снова стали пустыми. Будто кто-то щелкнул выключателем. Будто Талия исчезла, а на ее место встал другой человек. Али смотрела через ее глаза. Али управляла ее руками. Али шагнула к Беллами. Он лежал на полу, опираясь на локти, и смотрел на нее — не с ужасом, нет. С болью. С любовью. С готовностью принять все, что она сделает. — Талия, я знаю ты там! — прошептал он — Борись. Пожалуйста. Борись! Улыбка Али стала шире. Она качнула головой, держа нож в опущенной руке, и сделала шаг к нему. — Ты все равно проиграешь, Али! — голос Беллами звенел от напряжения — Пока ты здесь, Кларк ищет код отмены! Ты теряешь время! Али остановилась. Ее голова наклонилась к плечу — птичий жест, который Талия никогда не делала. — Пока я здесь... — произнесла она голосом Талии, но с чужими интонациями — Вторая часть меня отговаривает Кларк. И она почти поддалась. Еще немного — и она откажется от кода. Сама. Добровольно. Беллами замер. Его глаза расширились. — Что? — прошептал он. Но он не успел ничего добавить. Талия вдруг схватилась за голову обеими руками и закричала. Этот крик был другим — не холодным, не расчетливым. Это был крик человека, которого разрывают изнутри. Настоящая Талия прорвалась сквозь барьер. Ее лицо исказилось от боли, слезы хлынули из глаз. Она смотрела на Беллами — и видела его. Своего Беллами. Того, кого любила. — Нет! — кричала она — Я не могу! Я не убью их! Я не убью его! *** Автомат выскользнул из её пальцев, ударился о пол с глухим звуком, который показался ей слишком громким, слишком окончательным. — Талия! — крик Октавии прорезал пространство, но он уже звучал как будто издалека, будто сквозь воду. Потому что тело перестало слушаться. Колени подогнулись, и она рухнула вниз, ударившись боком о холодную стену, скользя по ней, пока не оказалась на полу. Воздух выбило из груди. Она попыталась вдохнуть — но вместо этого из горла вырвался только сдавленный, хриплый стон, в котором было больше боли, чем звука. Рука сама нашла рану, сжалась на животе, пальцы мгновенно стали липкими, тёплыми, и это ощущение было почти пугающим, потому что кровь продолжала течь, не останавливаясь, как будто тело больше не принадлежало ей. *** Она согнулась пополам, схватившись за живот — туда, где когда-то вошла пуля на горе Везер. Боль вернулась. Не воспоминание о боли — сама боль. Острая, обжигающая, разрывающая внутренности. Она чувствовала, как теплая кровь снова течет сквозь пальцы, хотя раны не было. Беллами бросился к ней. Он схватил ее лицо обеими руками и поднял к себе. — Это все в твоей голове! — крикнул он — Это не по настоящему! Талия смотрела на него сквозь слезы. Ее губы дрожали. Она пыталась что-то сказать, но голос пропал. А потом ее глаза снова изменились. Как будто кто-то выключил свет. Али вернулась. Она оттолкнула Беллами — резко, с силой. Он пошатнулся назад, ударяясь спиной о стену. Али обхватила нож сильнее и пошла на него. Она замахнулась. Нож описал дугу, целясь ему в горло. Беллами увернулся, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в миллиметре от плеча. Она ударила снова — в живот. Он отбил ее руку предплечьем, но сила удара была такой, что его отбросило на шаг назад. Она наступала, не давая передышки. — Отвали от нее! — кричал он, уклоняясь от очередного выпада — Убирайся из ее головы! Али замахнулась для последнего удара. Нож взлетел в воздух — холодная сталь, готовая опуститься на Беллами, который стоял перед ней, израненный, окровавленный, но не сломленный. Он видел, как напряглись ее мышцы, как ее глаза — пустые, чужие — зафиксировались на цели. Он знал, что это конец. Знал, что этот удар она не остановит. Знал, что Али вложит в него всю свою ярость, всю свою ненависть, всю свою силу. И он сделал шаг вперед. Не назад. Не в сторону. Вперед. Прямо на нее. Прямо на нож. Его руки распахнулись, и он заключил ее в объятия — крепко, отчаянно, как обнимают человека, которого любят больше жизни. Он прижал ее к себе, чувствуя, как ее тело напряглось, как ее рука с ножом замерла в воздухе, между ними. Он закрыл глаза. И ждал. Ждал, когда лезвие войдет в его плоть — в грудь, в живот, куда угодно. Он ждал боли. Ждал, что это будет последнее, что он почувствует в своей жизни. Но он был готов. Потому что лучше умереть, обнимая ее, чем жить, зная, что он убил её, пытаясь остановить. Он стоял, прижимая ее к себе, и чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, сбивчиво, нечеловечески быстро. Чувствовал ее дыхание — рваное, прерывистое — на своей шее. Чувствовал запах ее волос — запах крови и пота и чего-то еще, чего-то родного, чего-то, что было только у нее. И он не чувствовал боли. Совсем. Ни лезвия, входящего в плоть. Ни теплой крови, текущей по коже. Ничего. Только ее. Только тишину, которая вдруг наступила. Только плечи, которые перестали быть каменными и начали расслабляться. Крики и борьба, доносившиеся из зала, стихли. Не постепенно, не затихая волнами — а разом, как будто кто-то выключил звук. Как будто сама реальность замерла на секунду, осознавая, что что-то изменилось. Что что-то огромное, что-то необратимое только что произошло. Беллами стоял неподвижно, все еще обнимая Талию. Его руки, сжимавшие ее плечи, дрожали. Он боялся пошевелиться. Боялся открыть глаза. Боялся поверить. Потому что если он поверит, а это окажется неправдой — он не переживет этого. Не сейчас. Не после всего, через что они прошли. Тишина была глубокой, всеобъемлющей, почти оглушительной после того ада, который царил минуту назад. Не было слышно ни выстрелов, ни криков, ни звона металла. Только его собственное дыхание — рваное, хриплое. Только ее дыхание — слабое, но ровное. Только стук сердца, который он чувствовал — или ему казалось, что чувствовал — где-то в груди. А потом он услышал голоса. Не крики. Не стоны. Голоса. Живые, настоящие. Октавия звала Миллера. Пайк кричал какие-то приказы. И вдруг он услышал всхлип. Тихий, влажный, полный слез. Ее всхлип. Ее дыхание — прерывистое, но живое. Он быстро отпрянул, взял ее лицо в свои ладони и поднял его к себе. Он хотел увидеть ее глаза. Хотел увидеть ее улыбку — ту самую, победную, которая всегда появлялась у нее, когда они выигрывали. И она была там. Улыбка. Слабая, дрожащая, но настоящая. Со слезами, текущими по щекам. И с кровью. Кровь сочилась из уголка ее рта, стекала по подбородку, капала на его руки. — Талия? Она кивнула — едва заметно, из последних сил. Ее губы дрогнули. — Прости... Прости меня... — прошептала она. Он нахмурился, не понимая. А потом опустил взгляд. И увидел нож. Тот самый нож, который она держала в руке. Тот самый, которым она замахивалась на него. Он торчал из ее груди. Не из его. Из ее. Она вонзила его в себя — в последний момент, в ту самую секунду, когда он шагнул к ней, когда он заключил ее в объятия. Она отвела лезвие от него и вонзила в себя. Потому что Али хотела, чтобы она убила его. А она не могла. Она не могла убить его. Она прорвалась сквозь барьер, в своей голове, что бы защитить его. Беллами смотрел на нож, на кровь, на ее бледное лицо, и его разум отказывался принимать это. — Нет — прошептал он — Нет, нет, нет... Он перехватил ее тело, когда ее ноги подкосились. Она начала падать, и он упал вместе с ней — на колени, на холодный камень, прижимая ее к себе. Одна рука легла ей под голову, вторая металась, не зная, что делать, — зажать рану? вытащить нож? позвать на помощь? — Что... что ты... — он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в хрип. Талия булькнула кровью и всхлипнула. Ее глаза — те самые глаза, которые только что были пустыми и чужими — теперь смотрели на него с такой любовью, с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. — В этот раз... я выбрала тебя... — прошептала она. *** Беллами опустил взгляд. И когда снова поднял его, Талия увидела там столько настоящей, мужской обиды, что ей захотелось отвернуться. Но она не смогла. — Самое ужасное... — он сглотнул — Что я до сих пор жду. Тишина между ними стала почти осязаемой. — Ждёшь чего? — прошептала Талия. Беллами невесело улыбнулся. И ещё одна слеза скатилась по его щеке. — Что ты снова уйдёшь. Сердце Талии болезненно сжалось. — Беллами... — Что снова выберешь кого-нибудь другого... — он покачал головой — Кого угодно. Любого человека на этой планете. Любого. Кроме меня... *** — Нет, нет, нет, Талия, зачем! — крикнул он. Его пальцы нащупали рукоять ножа, но он не стал вытаскивать — знал, что это только убьет ее быстрее. Вместо этого он зажал рану ладонью, пытаясь остановить кровь. Кровь текла сквозь его пальцы — горячая, липкая, неостановимая. — Так, щас... — он огляделся по сторонам, ища помощь, ища кого угодно — Эбби! Эбби! Талия подняла руку — ту самую, сломанную, которую она теперь уже чувствовала — и коснулась его щеки. Ее пальцы были холодными. Дрожали. Она провела большим пальцем по его скуле, стирая слезы, и улыбнулась. А потом вдохнула от острой, режущей боли, как будто лезвие все еще двигалось внутри, как будто оно проворачивалось с каждым ударом сердца. Кровь текла непрерывно — она чувствовала, как теплая влага растекается по коже, пропитывает одежду, собирается лужей под ней. С каждым ударом сердца — новый толчок, новая волна тепла, новая потеря себя. — Эбби! — закричал он снова, повернув голову в конец коридора, там, где был зал. Его крик разнесся по коридору, отразился от каменных стен и затих. — Белл... — произнесла она, повернув его голову на себя. Беллами смотрел на нее, и его лицо было лицом человека, который слышит самые прекрасные и самые страшные слова в своей жизни одновременно. Он хотел ответить. Хотел сказать ей, что она не умрет. Что он не позволит. Что он перевернет мир, но найдет способ спасти ее. Но слова не шли. Только слезы. Только дрожащие руки, прижимающие ее к себе. Только сердце, которое билось так громко, что, казалось, она слышит его. И она слышала. — Покажи мне его... — сказала она и закашляла. Беллами поднял руку — медленно, дрожа, как будто это движение стоило ему всех оставшихся сил. Между пальцами блеснуло кольцо. То самое. Самодельное, грубое, но прекрасное в своей простоте — тонкий ободок, выкованный из обломка металла, с крошечным камнем, который поймал свет факела и засиял, как звезда. Он держал его перед ней, и его рука тряслась. Не от слабости. От страха. От надежды. От всего, что он не мог высказать словами. Талия посмотрела на кольцо. На его пальцы, сжимавшие его так, будто от этого зависела его жизнь. На его лицо — разбитое, окровавленное, мокрое от слез. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то поднимается — огромное, теплое, всепоглощающее. Она не хотела плакать. Она держалась из последних сил — сжимала челюсти, моргала часто-часто, отгоняя слезы. Она не хотела, чтобы он видел ее слабой. Не сейчас. Не в этот момент. Она хотела, чтобы он запомнил ее сильной. Она всегда хотела быть сильной для него. И она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел сотни раз, той, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Слабой, дрожащей, но настоящей. — Да. Беллами открыл глаза — широко, непонимающе. Слезы все еще текли по его щекам, но он не замечал их. — Что? — прошептал он. Он не понял. Или боялся понять. Боялся поверить. — Я согласна... — сказала она, и одна слеза — всего одна, которую она не смогла удержать — скатилась по ее щеке, оставляя дорожку на грязной, окровавленной коже. Он смотрел на нее, и его губы дрожали. Он хотел что-то сказать — может быть, что она не должна говорить это сейчас, что она скажет это позже, когда они выберутся, когда Эбби спасет ее, когда все будет хорошо. Но она не дала ему. Она собрала все силы, которые у нее еще оставались — а их было так мало, так ничтожно мало — и подалась вперед. Ее губы нашли его губы. Поцелуй был слабым, едва ощутимым — она не могла больше. Но он был настоящим. Она вложила в него все, что у нее осталось. Всю свою любовь. Всю свою нежность. Все свои сожаления. Все свои надежды. Она целовала его так, как хотела целовать всегда — без страха, без войны, без всего, что стояло между ними. Она целовала его, не смотря на кровь во рту, не смотря на привкус железа, не смотря на боль, которая пронзала ее при каждом движении. Она целовала его, чтобы он запомнил. Чтобы он знал. Чтобы он никогда не забыл, как она любила его — даже в этот момент, даже на грани. Она отстранилась — медленно, мучительно — и всхлипнула от боли. Но ее глаза оставались сухими. Она прижалась лбом к его лбу, чувствуя его дыхание на своей коже, чувствуя тепло его слез, которые капали на ее щеки. — Я люблю тебя... — прошептала она. Ее голос был едва слышен, но в нем было столько силы, столько уверенности, столько правды, что у Беллами перехватило дыхание. — Люблю тебя больше, чем когда-либо думала, что способна так любить... Он замотал головой — резко, отчаянно. Его руки, все еще прижимавшие ее к себе, сжались крепче. — Нет. Не смей так говорить. Не смей прощаться со мной. Тебе помогут! Эбби здесь... она... Он попытался встать — поднять ее, понести, сделать хоть что-то — но Талия застонала от боли, и этот звук пронзил его, как чертов нож. Он замер. Он не мог двигаться. Не мог причинять ей еще больше боли. Он был пойман в ловушку между желанием спасти ее и невозможностью пошевелиться, не сделав хуже. А она продолжала говорить — быстро, сбивчиво, как будто боялась, что не успеет. Как будто чувствовала, что время уходит, утекает сквозь пальцы, как ее кровь. — Если бы мне дали шанс прожить эту жизнь заново — я бы прожила ее точно так же. Потому что в конце был ты. И этого достаточно. Этого больше, чем достаточно. — Мне недостаточно! — его голос сорвался, и он сам не узнал его — Мне нужно больше! Мне нужна целая жизнь с тобой! Мне нужны годы! Десятилетия! Вечность! Ты обещала мне! Ты обещала, что мы пройдем через все вместе! Он все еще сжимал рану на ее животе, и его пальцы были алыми от ее крови. Время растянулось, превратилось в вечность. Они сидели так — на холодном каменном полу, в темном коридоре, в объятиях друг друга — и каждая секунда была наполнена такой любовью, такой болью, такой невыносимой красотой, что, казалось, сам воздух вокруг них дрожал. Он держал ее. Она держалась за него. И они оба знали. — Ты был моим первым... — прошептала она, и ее губы тронула слабая улыбка — Ты был моим первым, Беллами. И ты будешь моим единственным... Навсегда. Она замолчала. Ее дыхание стало медленным, поверхностным. Она смотрела на него — прямо в глаза, не отрываясь — и в ее взгляде было столько любви, что у него разрывалось сердце. — Нет, нет... — прошептал он, и его голос был даже не голосом — выдохом, молитвой, отчаянной попыткой остановить то, что невозможно остановить. Он схватил ее лицо в свои руки — нежно, но крепко, как будто мог удержать ее здесь одной лишь силой прикосновения. Его пальцы — грязные, в крови, дрожащие — легли на ее щеки. Кожа была холодной. Слишком холодной. — Посмотри на меня! — сказал он — Пожалуйста. Посмотри на меня. И она посмотрела. Ее глаза — те самые, которые он искал в толпе, те самые, в которых он тонул каждую ночь, те самые, которые смотрели на него с любовью даже тогда, когда он сам не верил, что достоин ее — нашли его. Они уже затуманивались, уже теряли фокус, но все еще видели его. Все еще узнавали. Все еще любили. — Я люблю тебя! — произнес он и всхлипнул. Не сдержался. Не смог. Слезы текли по его лицу, и он не пытался их остановить. — Я так сильно люблю тебя, Талия... И её тело замерло. Но не как тогда, на горе Везер. Тогда она упала — обмякла, безвольная, безжизненная, как сломанная кукла. Тогда она исчезла в одно мгновение, и он не успел ничего сказать, ничего сделать, ничего почувствовать, кроме ужаса. Сейчас было иначе. Ее тело замерло, но глаза остались открытыми. Она не обмякла — она просто остановилась. Как будто кто-то поставил на паузу самую прекрасную, самую грустную, самую невыносимую сцену в его жизни. Ее глаза, все еще наполненные любовью, смотрели на него. Ее губы, все еще хранившие вкус их последнего поцелуя, были приоткрыты. Ее пальцы, только что касавшиеся его щеки, расслабились — он поймал их своей рукой и прижал к губам. Она ушла. Не в темноту — он знал это. Она ушла в свет. В тот самый свет, который Али обещала всем, но который по-настоящему заслужила только она. Она ушла с улыбкой на губах и с его именем в сердце. Она ушла, зная, что любима. Зная, что ее любовь изменила его навсегда. Зная, что она оставляет после себя не боль — а свет. Ее свет. Который будет гореть в нем до конца его дней. Он опустил голову. Его лоб коснулся ее плеча — холодного, неподвижного. Слезы капали на ее тело, смешиваясь с кровью, которая уже почти остановилась, потому что останавливаться было нечему. В своих руках он сжимал кольцо. Ее кольцо. То самое, которое он носил с собой все это время, не решаясь отдать. То самое, которое Рейвен сделала по его просьбе, когда они еще верили, что у них будет будущее. То самое, которое он показал ей всего пару минут назад — и она сказала «да». Она сказала «да». Она хотела его. Она хотела его так же сильно, как он хотел ее. И теперь он держал это кольцо в окровавленных пальцах и не мог надеть его ей на руку. Не мог, потому что ее пальцы уже не сжимались в ответ. Не мог, потому что она ушла. Он поднял голову. Ее глаза все еще были открыты. Все еще смотрели на него. Все еще любили его. Он прижал кольцо к ее ладони и сжал ее пальцы вокруг него — осторожно, как будто она все еще могла чувствовать. — Может мы ещё встретимся... — прошептал он. *** Беллами вышел из-за угла и остановился в проеме двери, ведущей в тронный зал. На его руках лежала Талия. Ее голова безвольно свисала, белоснежные волосы, спутанные и слипшиеся от крови, касались его предплечья. Одна рука свисала вниз, пальцы были расслаблены, и в них, зажатое с последней нежностью, покоилось кольцо — то самое, которое она приняла, то самое, на которое она сказала «да». На его лице не было ни единой эмоции. Оно было пустым — не холодным, не злым, а просто пустым, как у человека, который отдал все, что у него было, и теперь не имеет ничего. Даже слез. Он оглядел зал. Все, кто были под влиянием Али, теперь приходили в себя. Не в того себя, которым управлял чип — в самих себя. Настоящих. Кто-то сидел на полу, обхватив голову руками, пытаясь осмыслить то, что с ним сделали, то, что он делал под контролем. Кто-то плакал. Кто-то просто смотрел в пустоту. Эмори и Мёрфи обнимались — крепко, отчаянно, как обнимаются люди, которые прошли через ад и остались вместе. Они выжили. Они победили. Они были вместе. Только вот Беллами... Беллами потерял все. На полу в центре зала лежал Пайк. Его глаза были открыты и смотрели в потолок — остекленевшие, невидящие. В животе у него была рана — такая же, как у Талии — ножевая, глубокая, смертельная. Только Пайка убила Октавия. И он заслужил смерти. Но не Талия. Не его Талия. Она не заслужила. Она заслужила целый мир, а получила нож в грудь — от собственной руки, чтобы спасти его. Чтобы спасти их всех. Беллами сглотнул. Проморгался. Октавия повернула голову к двери — и замерла. Она увидела брата. Увидела его лицо — пустое, страшное в своей пустоте. А потом она увидела ту, что лежала на его руках. Ту, что стала ей ближе, чем любая другая подруга. Ту, что всегда оправдывала ее, даже когда она сама себя не оправдывала. Ту, что была рядом, несмотря на все ссоры, все разногласия, все сказанные в гневе слова. Ту, что держала ее за руку, когда она плакала по Линкольну. Ту, что обещала помочь ей убить Пайка. Ту, что была ей сестрой — не по крови, но по духу. — Господи... — прошептала Октавия. Все, кто был в зале, обернулись на ее голос и проследили за ее взглядом. И увидели его — Беллами, окровавленного, израненного, стоящего в дверном проеме с телом Талии на руках. Нож все еще торчал из ее груди. — Талия? — прошептал Маркус. Это был не вопрос. Это было даже не слово. Это был звук, который издает человек, когда его сердце останавливается на полпути. Его глаза — те самые глаза, которые смотрели на нее с любовью всю ее жизнь, даже когда он подписал приказ казнить ее мать, даже когда он месяцами пытался искупить этот грех — расширились. Мир сузился до одной точки. До нее. До ее лица — бледного, неподвижного, с закрытыми глазами. Беллами сделал шаг вперед. И Маркус взорвался. — Талия! Он вскочил с пола так быстро, что Эбби отшатнулась. Так быстро, что никто в зале не успел даже моргнуть. Его тело, измученное, израненное, только что освободившееся от контроля Али, двигалось само — на инстинктах, на чистой, незамутненной отцовской любви, которая не знает преград. Он оказался рядом с Беллами в три шага. Может, в два. Может, в один — он не считал. Его руки взметнулись к лицу дочери — к этому родному, бесконечно любимому лицу, которое он знал с той самой минуты, как впервые взял ее на руки в родильном отделении Ковчега. Он поднял его, пытаясь поймать ее взгляд, пытаясь найти в этих глазах хоть искру жизни. — Талия... Посмотри на меня! Посмотри на папу! Его голос сорвался — не на крик, а на что-то гораздо более страшное. На мольбу. На молитву. На последнюю надежду человека, который уже знает правду, но отказывается в нее верить. Он держал ее лицо в своих ладонях. Теперь эти ладони были нежными. Они гладили ее щеки — холодные, бледные, лишенные румянца, который всегда появлялся у нее, когда она злилась или смеялась. Он стирал кровь с ее губ — запекшуюся, темную — большим пальцем, осторожно, как будто она все еще могла почувствовать боль. Он заправил прядь волос за ухо — тот самый жест, который она всегда делала сама, быстрым, машинальным движением. Он делал это, когда она была маленькой. Он делал это, когда она засыпала у него на коленях после долгого дня на уроках. Он делал это сейчас. — Нет... — шептал он, и его голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть — Нет, нет, нет. Прошу тебя! Пожалуйста. Открой глаза. Беллами молча передал тело Талии в руки Маркуса — так же, как однажды уже делал это на горе Везер. Тогда он тоже думал, что она умерла. Тогда он тоже держал ее на руках и не мог поверить. Но тогда она выжила. А сейчас — сейчас он знал. Эбби подбежала к Маркусу. Ее ноги подкашивались. но она бежала. Споткнулась. Упала на одно колено. Поднялась. Снова побежала. Она опустилась на колени рядом с телом дочери — той дочери, которую она родила и потеряла, той дочери, которую она не знала восемнадцать лет, той дочери, с которой они так и не успели поговорить по-настоящему, той дочери, которую она пытала собственными руками под контролем Али — и ее лицо исказилось от боли. — Талия... — прошептала она. Она протянула руку и коснулась ее волос — белоснежных, кудрявых, тех самых, которые она покрасила. — Девочка моя... — прошептала Эбби, и ее голос был голосом матери, которая потеряла ребенка. Не важно, сколько лет этому ребенку. Не важно, как давно они виделись. Не важно, что между ними было. Она была ее матерью. И она потеряла ее. — Прости меня... Прости меня за все! За то, что я не была рядом. Кларк сидела на троне — на том самом троне, который должен был стать символом победы, а стал алтарем, на котором принесли в жертву все, что у нее было. Ее тело все еще дрожало после переливания, после пламени, после путешествия в Город Света, где она смотрела в лицо самой Али и не отступила. Она победила. Она спасла их всех. Но сейчас, глядя на то, что происходило в центре зала, она не чувствовала победы. Она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, леденящего ужаса, который поднимался откуда-то из глубины живота и заполнял ее всю — до краев, до кончиков пальцев, до последней клетки. И вот она сидела на троне, смотрела на безжизненное тело сестры — и понимала, что не сдержала клятву. Что все повторилось. Что история, которую она считала закрытой, открылась снова — и на этот раз финал был другим. — Нет... — прошептала она. Это слово было даже не словом — выдохом, искрой сознания, которая отказывалась принимать реальность. Ее губы дрожали. Ее пальцы, сжимавшие подлокотники трона, побелели. Она попыталась встать — ноги не слушались, они были ватными, чужими, как после долгой болезни. Но она заставила себя. Она поднялась — медленно, мучительно, держась за спинку трона — и сделала шаг. Потом еще один. — Нет! — на этот раз громче. Голос сорвался, но она не заметила — Однажды вы уже решили, что она умерла! Однажды вы уже похоронили ее! Она шла к сестре — быстро, почти бежала, спотыкаясь о тела, о камни, о собственные слезы, которые застилали глаза. Она хотела упасть рядом с ней. Хотела схватить ее за плечи и трясти, трясти, пока она не откроет глаза. Рука легла на ее плечо. Тяжелая. Неподвижная. Она остановилась, будто налетела на стену. Беллами. Он стоял перед ней, преграждая путь, и его лицо было лицом человека, который уже все знает. — Я все проверил... — прошептал он, не глядя на нее. Его голос был мертвым — В этот раз точно. Только после этих слов он поднял глаза. И Кларк увидела их. Эти глаза — темные, глубокие, те самые, в которых она всегда видела силу, решимость, огонь, — были пусты. Нет, не пусты. Они были полны — полны такой боли, такой всепоглощающей, бездонной муки, что Кларк физически почувствовала ее, как удар в грудь. Он потерял все. Он потерял ту, ради которой жил. Он потерял ту, которая была его сердцем. И он стоял здесь — живой, дышащий — но на самом деле он умер вместе с ней. Там, в коридоре. В тот самый момент, когда она закрыла глаза. Кларк смотрела на него — и не могла дышать. Ее лицо исказилось. Она прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать крик, который рвался изнутри — дикий, животный, нечеловеческий. Но он вырвался. Глухой. Сдавленный. Полный муки. Беллами смотрел на нее — на ее искаженное болью лицо, на ее дрожащие плечи, на ее руки, прижатые ко рту — и что-то внутри него сломалось окончательно. Не та стена, которую он построил вокруг своего горя. Что-то другое. Он притянул Кларк к себе — крепко, сильно, как обнимают человека, который тонет — и прижал к груди. Она уткнулась лицом в его плечо и закричала — глухо, в ткань его куртки, но этот крик был громче любого другого звука в зале. А потом раздался хрип. Он прорезал тишину, как лезвие — грубый, влажный, утробный звук, который не должен был существовать в этом зале, наполненном скорбью. Беллами открыл глаза — он не заметил, что закрыл их, не заметил, что мир вокруг исчез на несколько секунд, пока он стоял, обнимая Кларк и глядя в пустоту. Теперь он увидел. Джаха. Он лежал на полу, у стены. Он приподнялся на локте, держась за голову одной рукой, а второй — за раненое плечо, в которое Беллами выстрелил, казалось, целую вечность назад. Его пальцы были в крови, лицо искажено болью и растерянностью. Он моргал, щурился, оглядывал зал — и не понимал. Он не понимал, где он. Не понимал, что произошло. Не понимал, почему все вокруг либо плачут, либо лежат на полу с остекленевшими глазами. Но Беллами понимал. Он понимал все. Он видел перед собой не растерянного старика, который только что очнулся от кошмара. Он видел монстра. Человека, который привел Али. Человека, который принес Город Света в их мир. Человека, который обещал спасение, а принес смерть. Человека, из-за которого Талия сейчас лежала на руках у отца. Что-то внутри Беллами сломалось — не в первый раз за этот день, но теперь это было что-то другое. Не горе. Не скорбь. Ярость. Чистая, первобытная, животная ярость, которая поднялась откуда-то из самой глубины его существа и затопила все — боль, слезы, пустоту. Он оттолкнул Кларк — не грубо, но резко, даже не глядя на нее. Она пошатнулась, отступила, но он уже не видел ее. Он не видел никого. Он видел только Джаху. Три шага. Он преодолел расстояние между ними в три шага — или ему так показалось, потому что время снова исказилось, как тогда, в коридоре с Талией. Джаха поднял голову, услышав шаги. Их глаза встретились. И в глазах Джахи был страх. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — может быть, объяснить, может быть, попросить прощения, может быть, просто вскрикнуть. Но не успел. Кулак Беллами врезался в его лицо с такой силой, что Джаху отбросило обратно на пол. Хрустнула кость — нос, скула, челюсть, Беллами не знал и ему было плевать. Кровь брызнула во все стороны — на его лицо, на его руки, на каменный пол. Джаха упал на спину, глухо ударившись затылком о плиты. Но Беллами не остановился. Он не мог остановиться. Он навис над ним и начал бить. Снова. И снова. И снова. — Это ты! — его голос был не голосом — это был рев, вой, крик раненого зверя, который потерял свою пару — Это все ты! Еще удар, в висок, Джаха застонал, попытался закрыться руками, но Беллами отбил их и ударил снова. — Ты привел ее сюда! Ты убил ее! Он кричал, и его голос срывался, переходил в хрип, в рыдание, в бессвязный поток слов. Слезы текли по его лицу — горячие, злые, отчаянные. Они смешивались с кровью Джахи, которая уже покрывала его кулаки, его рукава, его лицо. Он не видел ничего перед собой — только расплывающееся красное пятно, которое когда-то было лицом человека. Он не чувствовал боли в разбитых костяшках. Он не чувствовал ничего, кроме ярости — всепоглощающей, ослепляющей, которая требовала выхода. — Ты превратил ее в оружие! Он не мог говорить. Он просто бил. Миллер бросился к нему первым. Он схватил его за плечи — крепко, сильно — и попытался оттащить. Но Беллами был сильнее. Ярость придавала ему нечеловеческую силу. Он вырвался, толкнул Миллера локтем, отбрасывая его в сторону, и снова занес кулак. Мёрфи подскочил с другой стороны. Он вцепился в его правую руку, пытаясь заблокировать удар. Но Беллами даже не заметил его. Его левая рука все еще била — в грудь, в плечо, в лицо, куда попадала. Мёрфи повис на нем всем телом, пытаясь перехватить обе руки сразу. — Беллами! — кричал Миллер, снова бросаясь вперед — Хватит! Остановись! Ты убьешь его! — И пусть! — процедил Беллами, и его голос был полон такой ненависти, такой боли — Он заслужил! — Ты не убийца! — крикнул Миллер — Ты не такой, брат! Но Беллами не слушал. Он не мог слушать. Ему нужно было, чтобы этот человек страдал. Ему нужно было, чтобы он почувствовал хотя бы долю той боли, которую чувствовал он. Ему нужно было разорвать его голыми руками. Мёрфи понял, что силой не справится. Он отпустил руки Беллами — на секунду, всего на секунду — схватил его за лицо обеими ладонями и резко развернул к себе. Их глаза встретились. — Беллами! — крикнул он прямо в лицо — Посмотри на меня! Посмотри! Беллами дернулся, попытался вырваться, но Мёрфи держал крепко. Он сжимал его лицо в своих ладонях, заставляя смотреть только на него. Его глаза — обычно насмешливые, циничные, вечно прищуренные — сейчас были серьезными, как никогда. В них не было ни капли насмешки. Только боль. Только понимание. Только любовь — та самая, которую Мёрфи никогда не показывал, но которая всегда была. — Хватит... — сказал он. Не крича. Не приказывая. Просто сказал. Тихо. Твердо. — Хватит! Беллами замер. Его кулак, занесенный для очередного удара, завис в воздухе. — Она бы не хотела этого... — продолжил Мёрфи — Ты знаешь. Ты лучше всех знаешь. Она бы не хотела, чтобы ты стал таким. Беллами смотрел на него. Его дыхание было рваным, хриплым. Грудь вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Ярость все еще клокотала внутри, но она начала отступать — медленно, неохотно, как волна, которая разбивается о скалу. Он перевел взгляд на тело Талии — туда, где Маркус все еще сидел на коленях, прижимая дочь к груди, туда, где Эбби целовала ее лоб, туда, где Кларк стояла, закрыв лицо руками. И он понял, что все кончено. Что ее больше нет. Что он никогда не услышит ее голос, не увидит ее улыбку, не почувствует ее прикосновение. Никогда. Мёрфи проследил за его взглядом. Он шмыгнул носом, отгоняя слезы, которые подступали к глазам. Он не плакал. Мёрфи никогда не плакал — он скорее умер бы, чем показал кому-то свои слезы. Но сейчас — сейчас он был близок. Так близко, как никогда раньше. Потому что Талия была его подругой. Потому что она была одной из немногих, кто понимал его тупые шутки и так же тупо шутил в ответ. Потому что она была частью их семьи — той самой, которую они построили на обломках старого мира. И теперь ее не стало. И он не знал, как заполнить эту дыру. Он обнял Беллами — крепко, сильно, как обнимают брата, который потерял все. Он прижал его к себе, чувствуя, как тот дрожит, как его плечи трясутся, как его дыхание сбивается. Он не говорил слов. Слова были не нужны. Слова были бы слишком маленькими, слишком пустыми для такого горя. Он просто держал его. Просто был рядом. Просто не давал ему упасть. *** Талия сидела на грубом деревянном бревне, чувствуя под пальцами теплую, шершавую кору. Вокруг была ночь — не та ночь, которой она боялась, не та, что приносила холод и смерть. Эта ночь была мягкой, бархатной, укутывающей, как старое одеяло. Темнота здесь не давила — она обнимала. И в этой темноте горели звезды — не те, что она привыкла видеть с земли после ядерного апокалипсиса, тусклые и далекие. Эти звезды были яркими, живыми, они пульсировали и переливались, как сердцебиение самой вселенной. А вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся лес. Фиолетовый. Тот самый, о котором рассказывали легенды, тот самый, которого не существовало в реальном мире — или существовал, но она никогда его не видела. Деревья светились мягким, призрачным светом — их стволы были темно-синими, почти черными у корней, а листья переливались всеми оттенками фиолетового, от нежной лаванды до глубокого индиго. Они мерцали, как будто внутри каждого листа горела крошечная звезда. Свечение пульсировало — медленно, ритмично, в такт какому-то неслышному ритму. Может быть, в такт ее сердцу. Может быть, в такт чему-то большему. Земля под ногами была мягкой — не холодный камень, не мокрая трава, не грязь, смешанная с кровью. Мягкий мох, который пружинил при каждом шаге, как будто сама земля хотела, чтобы ей было удобно. Воздух пах чем-то сладким и свежим — не гарью, не порохом, не смертью. Цветами, которых она никогда не видела. Дождем, который только что прошел. Чем-то еще — чем-то, что она не могла назвать, но что чувствовала каждой клеткой. Покоем. Домом. И посреди всего этого великолепия, посреди этого светящегося рая горел костер. Обычный костер — потрескивающие ветки, оранжевые языки пламени, взлетающие к небу искры. Он был таким знакомым, таким земным, таким настоящим, что у Талии перехватило дыхание. Вокруг костра сидели они. Кора. Ее мама. Она сидела рядом, совсем близко, и держала Талию за руку — крепко, сильно, как сжимала всегда, когда Талия волновалась в детстве, когда не могла уснуть, когда боялась темноты. Ее ладонь была теплой. Живой. Родной. Талия чувствовала каждую морщинку на ее пальцах, каждую косточку, каждый шрам — те самые руки, которые заплетали ей косы перед сном, которые держали ее, когда она училась ходить, которые махали ей на прощание через стекло шлюза. Кора смотрела на нее и улыбалась — той самой улыбкой, которую Талия помнила сквозь годы, сквозь боль, сквозь все. Она ничего не говорила. Ей не нужно было. Она просто держала ее за руку. И этого было достаточно. Лекса сидела напротив, у самого огня. Ее лицо было раскрашено боевыми узорами — теми самыми, которые она носила при жизни, теми самыми, которые делали ее Командующей. Но сейчас они не выглядели угрожающе. Они выглядели правильно. Она рассказывала какую-то легенду — одну из тех, что передавались в ее клане из поколения в поколение. Ее голос был спокойным, размеренным, как течение реки. Она говорила о воинах и звездах, о чести и жертве, о любви, которая переживает смерть. Талия не запоминала слов — она просто слушала этот голос, который был таким знакомым, таким родным. Финн сидел рядом с Лексой и смеялся. Тем самым смехом — бархатным, глубоким, заразительным — который Талия помнила с их первых дней на Земле. Он слушал легенды Лексы, иногда перебивал ее глупыми вопросами, иногда просто качал головой, улыбаясь. Он выглядел таким... легким. Свободным от груза, который нес при жизни. Таким, каким она его запомнила — до всего, до войны, до предательства, до смерти. Уэллс сидел чуть поодаль и подмигивал ей. Корчил рожицы — те самые, от которых она смеялась в детстве на Ковчеге, когда они еще были детьми и еще не знали, что ждет их впереди. Он был точно таким же, каким она его помнила — добрым, немного неуклюжим, с вечной улыбкой на губах. Она поймала его взгляд, и он показал ей язык. Она рассмеялась — не сдержалась. Смех вырвался сам собой — чистый, звонкий, свободный. Тот самый смех, который был так редок в ее жизни. Но теперь он будет вечно. Линкольн сидел ближе всех к костру. Его лицо было спокойным, умиротворенным. Он рассказывал о своих татуировках — о каждой в отдельности, о битвах, в которых он их заслужил, о пословицах, которые они означали. Талия слушала его голос — низкий, спокойный, уверенный — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Все они были здесь. Все близкие, все родные, все, кого она потеряла. Кора, ее мать, которая пожертвовала собой, чтобы она жила. Лекса, Командующая, которая научила ее быть сильной. Финн, ее первый друг на Земле. Уэллс, ее друг с Ковчега. Линкольн, воин и целитель. Они сидели вокруг костра в этом светящемся лесу, и для них не было времени. Не было войны. Не было смерти. Только покой. Только свет. Талия не знала, сколько прошло времени с момента ее появления здесь. Может быть, минута. Может быть, вечность. Здесь время текло иначе — оно не давило, не торопило, не отсчитывало секунды до конца. Оно просто было. Она сидела на бревне, держа маму за руку, слушала смех Финна и голос Лексы, смотрела на звезды сквозь фиолетовые листья — и чувствовала, как все, что болело, заживает. Все раны. Все потери. Все страхи. Здесь не было Али. Не было войны. Не было смерти. Только они. А потом она повернула голову. И увидела его. Он стоял в тени, на границе между светом костра и сиянием фиолетовых деревьев. Силуэт, который она узнала бы из тысячи, из миллиона, из любой вселенной. Он изменился — она видела это сразу. Лицо покрыто морщинами, которых не было, когда она видела его в последний раз. На его теле были новые шрамы — следы жизни, которую он прожил без нее. Он стоял и смотрел на нее, и в его глазах было столько всего — любовь, надежда — что у нее перехватило дыхание. Для нее прошла всего секунда с тех пор. Всего один удар сердца. А для него... для него прошла целая жизнь. Он прожил ее до конца. И теперь он был здесь. С ней. Ведь он обещал, что они ещё встретятся...