It`s how i know that you understand

No plan — Hozier

      Между ними не было сантиметра пустого пространства. Что уж скрывать — даже миллиметра. Такой тесный физический контакт в другом смысле вызвал бы у Уилла дискомфорт, неприязнь, но сейчас это было по-другому. Волнительно необходимо и правильно ощущать тепло чужого тела так, словно от этого зависит твоё существование.       Нет, не «словно», а действительно зависит. Диссонанс принятия смягчался сейчас, когда его член проникал внутрь его лона. Давление изнутри избавляло его от остатков сомнений, которые были и так стерты после поцелуев. Так и должно быть.       Это, как говорят юные Омеги, что-то про истинность. Когда вы предначертаны друг другу, и чтобы не произошло, с кем бы не пытались в отношения, нутро будет искать того, с кем тебе нужно быть, чего бы это не стоило. Даже если этот человек Ганнибал Лектер, и тьмы в нем больше, чем в лесу без лунного света, чем в глубине океана, чем в нем самом, его Омега смотрит в его сторону.       Его внутренний компас обращен к этой тьме, к его рукам, которыми он совершает…       Впрочем, какая к черту разница, если его руки, и глаза, и губы, и, кхм, член, всё это для него. По крайней мере, сейчас.       — Все в порядке? — Уилл поднимает на него свой взгляд, и смешок вырывается из его груди. — Что?       — Ничего. — Он прикрывает глаза, сжимая руки вокруг чужой талии. — Я просто представлял это все… немного по-другому.       — И как это было в твоей голове? — глубокий вдох, не менее длинный выдох. Альфа испытывает его терпение.       — Получше.       — Получше, м? — он знает, что доктор Лектер улыбается его спокойному выражению лица, потому что прекрасно понимает, что Омега может расплыться в любой момент от настолько прямых вопросов. — Насколько? Надеюсь, градация шкалы основывалась на наших…       — Уж поверь, на наших, чтобы ты не собирался сказать следующим. — Уилл сдается, приподнимая веки и сталкиваясь с самым нахальным и горделивым выражением лица в своей жизни от Ганнибала. Что-то хотя бы приблизительно похожее предстояло еще вспомнить.       — Тогда моя обязанность сделать этот раз еще лучше.       — Попробуй.       Прикосновение чужих губ было теплым, но куда более нежным, чем в предыдущий раз. Это было куда мягче, но желание большего никуда не ушло, потому что все было теперь куда глубже, куда сильнее, куда больше. И это было единственной волнующей их вещью.       Секс. С проникновением, с правильным окончанием, с завершенной мыслью, которая осталась бы внутри искрящимся удовольствием и снаружи красноречивой меткой. Который бы расставил все точки над i, и начал бы их общую историю с хорошей ноты.       Уилл целовался с ним в душной от их долгих подготовлений комнате, с задернутыми шторами. Чтобы даже солнце, ветер, или шум с дороги не смог потревожить их, оторвав от друг друга взгляды, внимание, дыхание, в конце концов. Они все делили напополам, брали все, что могли дать друг другу, и не собирались останавливаться на достигнутом.       Потому что было больше.       Больше физического контакта, больше поцелуев, больше осторожных укусов в опасной близости от того места, где должна быть метка. Словно предостережение, но на самом деле игривая примерка того, что непременно останется. Возможность снять пробу чужой кожи, как будто она твоя, но, она лишь принадлежит тебе.        Уилл не спешил кусать Альфу где-то в районе плеч — ему не хотелось поднимать голову, напрягать Лектера своим желанием, пока его бедра медленно сталкиваются с его. Все было слишком хорошо, чтобы останавливаться. Тем более, чужие бицепсы все еще были по обе стороны от его головы, и при особом желании он мог укусить его именно в них.       Чтобы проверить, действительно ли Ганнибал так силен, как он думал, и действительно ли он терпим к боли. А может, и к удовольствию? Это еще определенно предстояло узнать.       Его мысли были прикованы к этим лакомой части чужих рук, пока губы их владельца изучали чужую шею. Это была такая приятная слабость. Может, он питал её не только к чужой щекотной груди, которая изумительно пахла теплыми феромонами, сидящими близко к коже, но и к этому напряженному куску мяса, разжигающий внутри него приступ голода.       Это было осознанно и медленно для Омеги, но резко для Альфы. Даже для него это было быстро, как короткая вспышка боли, которая заставила его руку расслабиться, чтобы чужие зубы не особо пострадали. Кудри с подушки немного скатились в сторону, расширенные темные зрачки, светлые зубы, на которых краснела его кровь. О, он определенно хотел попробовать, насколько глубоко ему можно зайти.       Этот укус спровоцировал глубокий толчок внутри его киски, что тоже повлияло на то, чтобы он разжал свои челюсти, так аппетитно схватившие плотную кожу Альфы. Все Альфы имели чуть более плотный слой дермы, и было приятно ощущать, как один слой кожи расходится под его зубами так, чтобы он достал до капилляров.       Он облизнул зубы и поднял взгляд с чужой руки на мужчину, медленно моргая.       — Похоже? — Уилл сглотнул слюну с привкусом железа. Это было именно то, о чем последние десять секунд он так грезил, и он сразу же понял на что намекает Ганнибал. Хоббс. Нет, не похоже, совсем не похоже. Кровь Хоббса была чужой, отвратительной, тут же остывавшей на его коже, она оставалась на его пальцах и лице холодной коркой, которую хотелось смыть.       А то, что было на его губах и стекало по чужой коже, смывать не хотелось, как и тратить впустую.       — Лучше. — Уилл смотрит в его глаза, когда проводит языком от скатившейся вниз темной капли почти к отметине своих зубов, и опускает глаза на чужие губы, край которых дергается в улыбке.       — Жадный.       — Не больше твоего. — на омежьей шее уже темнела завязь нескольких отметин, рассыпавшихся по нежной коже как тяжелая гроздь фиолетового винограда, который готовился созреть до самого конца. — Я хотя бы не прицеливался.       Уилл не ловит растерянности в его глазах, мимике, только сосредоточенность. Всепоглощающую сосредоточенность на нем, на его теле, на его удовольствии. Альфу не волнует, что рана кровоточит, что красная жидкость собирается чужими пальцами, чтобы размазаться дальше по коже, по постельному белью, оставляя горящие опасностью метки.       Он специально делает это, проводит мокрой подушечкой большого пальца по щетинистой щеке мужчины сверху, когда они целуются, потому что испачкать его лицо чем-то красным кажется такой органичной вещью. Красный поистине его цвет.       Эта страсть, она перерастает в большее, когда его влажная щель получает все сразу — силу, длину, желание, которое принуждает его теряться и быть жертвой, а не хищником, который кусает плоть до кровавых подтеков и больших синяков.       Он даже не сразу замечает, как за его шеей расцветает укус прямо на брачной метке. Прямо там, где даже стоячий воротник нормально не скроет. Все же, Ганнибалу стоило получше прицелиться.       — Ч-черт… — Уилл заводит руку за затылок, ощупывая края вспухшей новообразовавшейся раны и откидывается на подушку, ощущая боль, когда он двигает пальцами по четким отметинам чужой челюсти. — Почему здесь…       Он смотрит на то, как показательно Ганнибал облизывает клыки под своими сомкнутыми губами и морщится, когда палец попадает в чувствительную выемку. Он отчетливо ощущает капли крови на своих ладонях и поспешно убирает её, тут же дергаясь на подушке вверх от усиленного толчка между своих бедер.       — Ты нашел еще одно место, куда мне следует укусить тебя? — Уилл щурится, когда Ганнибал выпрямляется, желая рассмотреть его получше. Слабый свет бьет ему в глаза слишком сильно, и он отворачивается к двери, сводя колени перед чужим торсом. — Или даже несколько?       Он молчит, его щеки покрываются румянцем, может от духоты, может от того, что ему нравится ощущать на своем теле сильные ладони, сжимающие его именно с такой силой, чтобы он не разъезжал по кровати от сильных толчков чужого таза, или от того, что его метка начинает гореть от остаточной боли и его Омега начинает признавать Альфу, смотрящего на него с абсолютным спокойствием.       Доктор Лектер теперь занимает внутри его головы законное место, устанавливая ориентацию только на него. Сильный, красивый, высокий, опасный. Убийца, который в свободное от работы и Бюро время потрошит не последних людей в городе для того, чтобы заполучить свои трофеи.       Трофей. Уилл думает об этом дольше положенного, и его взгляд простирается куда-то сквозь чужой грудной отдел, пока его руки лежат поверх чужих. Он тоже в каком-то смысле трофей, красивая статуэтка, дикая и темная лошадка, которая наконец досталась ему в руки. Он просто сдался ему. Капитулировал. Что дальше? Что ему скажет Джек, если увидит метку — а он непременно увидит. Такое невозможно долго прятать.       — Ты хочешь прятать?       Прекрасно. Просто замечательно.       — Думаешь, нет смысла?       Может, Альфа и не считывал его мысли полностью, но он умен, проницателен, и если он распознал его задумчивость именно таким образом, то он определенно имел возможность порыться в чужой голове подольше.       — Это сделает только хуже. Если ты поймешь, что Джек ничего не сделает с произошедшим, тебе станет легче.       Голубые глаза вновь смотрели на чужие, темные, и он слегка нахмурился, словно подбирая достойный ответ на неплохой аргумент. И он подобрал его, но промолчал, соглашаясь не то с рекомендацией, не то с приказом.       Дальнейшие действия и мысли сопровождала тишина, иногда пресекаемая хриплыми стонами, которые теперь не пытались быть тише, и не глохли под сомкнутыми губами. Они звучали между поцелуев, между особо сильных толчков, между прикосновений — например, когда Альфа трогал его за заднюю часть шеи, специально задевая оставленную им же метку.       Напоминал, на каком уровне теперь находится их связь. Как они теперь владели друг другом — даже если укусы Омеги были не на тех местах, которые обычно дают для меток, или, даже если его укусы без особых намеков хорошо осели на нежной коже чужой шеи.       Когда его член проникал в сокровенные части Омеги, когда их губы сливались в одном танце, когда границы между восприятием своих тел расплывались, создавая смазанное ощущение настоящего единения, которое было лучше… лучше всего, с чем можно было бы сравнить.       Удовольствие достигло его мозга раньше, чем он смог полноценно ощутить его. Это было похоже на течение воды, в которой он был рыбой, которая просто плыла туда, куда скажет река, и течение наконец-то прижало его к каменистому дну, не давая возможности сдвинуться.       Или это было что-то более осязаемое, чем течение. Скорее, не «или», а это точно было что-то более осязаемое.       Его ладонь инстинктивно легла поверх чужой спины, прижимая к себе. Он ощущал разлившееся внутри него семя Альфы и это не вызывало отвращения, как возможно он предполагал. Это было идеальное завершение долгих и безумных дней его течки.       — Ты тяжелый. — Уилл вытянул шею, чтобы немного сдвинуться из-под чужого тела. Запах окружил его теперь легкой дымкой, которая никак не могла оставить его в покое, и постоянно будоражила его обоняние. Вкупе с придавленным к кровати телом он ощущал себя еще более заземленным, чем обычно.       — Я знаю. — Омега под ним издал насмешливый звук и все же оставил попытки подвигаться, так и оставшись на месте. С его членом внутри, с липким потом между ними, с жаром, который не собирался отпускать их тела.       — Это тоже часть твоего замысла? — он не успевает прикусить свой язык, рассматривая потолок своей же спальни, словно сейчас это было произведение искусства. Ганнибал слишком правильно и хорошо ощущался, когда его голова лежала так близко к его собственной.       — Ты всегда был неотъемлемой частью замысла моей жизни, даже если ты не знал обо мне. — Уилл переводит взгляд на его лицо и слабая улыбка трогает его губы.       Пристальный и восторженный взгляд заставляет его смутиться, и он прикрывает глаза, обнимая крепкое тело на себе обеими руками. Проще выместить одно чувство в другое, и закрепить на коже, придавливая себя еще больше, как будто выдавливая все лишнее из себя.       — Теперь мы знаем?       — Теперь мы есть.       Они признавались без слов, позволяя им оседать в глубине души. Потому что теперь все, что было сказано, имело железобетонное основание. Одно было отметиной на брачной метке, другое саднило на чужой руке, и Ганнибалу нужно было лишь выбрать хороший момент, чтобы Уилл сделал отметину в правильном месте.       И этих моментов у него будет столько, сколько он захочет, потому что Уилл не откажет ему. Его непросто заставить привыкнуть к хорошему, но доктор Лектер терпелив и настойчив, и он сделает все для этого.       Второй раз был куда интенсивнее, жарче, ближе. Потому что теперь сверху был Уилл, и его вид что-то менял внутри Альфы, его взгляд, все, что было теперь только для него и предназначалось только ему, было похоже на божественное наваждение.       Даже сейчас, возвышаясь над ним с такой неприличной жаждой дальнейшего в своих глазах, он выглядел особенно. Никто и никогда не увидел бы его таким, потому что все это принадлежало ему. Целиком и полностью это был его вид, которым он не стеснялся наслаждаться, оглаживая протянутой рукой мягкую кожу чужой щеки.       — Нужно продезинфицировать твою рану. — Уилл улыбается, когда видит, как едва заметно натягивается кожа вокруг его отпечатка зубов и проводит пальцами по слегка напряженной руке.       — Она может подождать.       — Ты же врач, ты должен знать, что ничего хорошего не произойдет, если… ну… — он криво ухмыляется, когда кровяная корочка под его пальцем лопается, оседая небольшим камушком на постельном белье, и кровяная роса начинает проступать на коже. — мы не позаботимся об этом.       — Стоило задуматься об этом раньше, Уилл. До того, как ты взял на себя ответственность.       — Я взял на себя чуть больше, чем ответственность за свой укус. Например, это тяжелое тело. Они все такие тяжелые?       — Чаще всего — да.       — Ставлю на то, что между ними что-то большее, чем помощь. — Джимми обводит поднятой ложкой их рабочий стол, и переводит взгляд на Брайана, приподнимая бровь. — Например, чей-то огромный п…       — Мы услышали. — быстро проговаривает Беверли. — Я вне ставок.       — Я тоже услышал, и я ставлю на ровно противоположное. Они взрослые люди, и -       — Вот именно!       -… и они понимают, что это просто неприемлемо. Или даже невозможно.       — Знаешь, что еще невозможно? Что наш кудрявый мальчик с проблемами в голове не является желанной целью для бледного Халка с манией владения. Подумай на досуге, может повысишь ставку с жалкой двадцатки?       — Разве Халк и так не бледный? Ну, я имею в виду, доктор Беннер не бледный сам по себе?       — Брайан, вопрос мимо. Брюс Беннер… Иди к черту. — Джимми фыркает под хохот Бев и Брайана, не желая теперь делиться мнением об одном из своих любимых персонажей из Марвел. Не желает и делиться своей двадцаткой, которую он увеличит. Обязательно увеличит. — Потом буду смеяться я.       А смеяться будет чему.       Потому что все, что было в голове у Уилла уже последние две минуты, было то, как правильно смотрелась его метка на коже Альфы. Это было почти что еще одним оргазмом, только не где-то в районе паха, а скорее, в груди.       Когда ты принял кого-то в своей постели еще и для того, чтобы любить. О, любовь, какое странное слово и чувство. Как странно, что описание любви теперь принадлежит именно ему, Ганнибалу Лектеру. Мужчине, который был последним в списке потенциального партнера.       Ну, потому что он был единственным в нем. Просто у него были свои планы.       — Как вид?       — Неплохо, очень даже неплохо.       — Неплохо? Разве ты не старался?       — Это был мой первый раз, если ты об этом. — Уилл пожал плечами, улыбнулся, и стер пальцами выступившие красные капли на коже Альфы. — Первый раз по-настоящему.       — Джек сойдет с ума, если узнает, на что мы ставили…       — Джек открутит нам головы, если узнает, что мы еще и ставили на это.       — Джек наверное и джекпот сорвет.