Course towards rapprochement

      Евгений замер на секунду и посмотрел в темные глаза. Он ждал. Ждал, пока его зрачки блестели чем-то диким.       — Женя.       Сердце на секунду рухнуло вниз. Этот голос, этот взгляд, эти подрагивающие ресницы — все сводило с ума, кружило голову и опьяняло. Терпения не хватало вовсе. Губы Жени жадно впились в смуглые острые ключицы. Тэкджу громко выдохнул, цепляясь за платину густых волос. По спине скользнул прохладный ветер. Словно сама ночь, сама природа велела двигаться в спальню. Их взгляды пересеклись — все было ясно. Тэкджу не успел среагировать — его уже тащили за собой, сквозь балконную дверь, сквозь холод, обратно в тёплый полумрак номера. Ручка сзади щелкнула, отсекая ночную тишину города. Женя мягко толкнул его на кровать. Тэкджу рухнул спиной в мягкое, задохнулся — и увидел над собой эти глаза. Голубые. Бешеные. Искрящие.       Женя нависает сверху. Широкая спина полностью отгораживает лунный свет, жалко пробивающийся через шторы. В его взгляде вместо нежности начинает расти голод. Глаза по-хитрому блестят — он снимает с Тэкджу верх — почти с треском. Одежда падает куда-то на пол. Тэкджу не отстает: его руки лениво стягивают халат с белых плеч. Дальше — нежное прикосновение губами, переросшее в грубый, колкий поцелуй. Женя отстраняется, причмокивая и кусая нижнюю губу Тэкджу. Бледные ледяные ладони наконец вступают в контрастную борьбу с распаленной кожей на груди. Сперва — легкое касание фалангами, нарастающее в твердые и уверенные массирующие движения. Тэкджу подаётся навстречу — но руки отстраняют нависшее тело. По спине бегут мелкие разряды тока, крепко впивающиеся в крестец. Его запястья подхватывают, крепко сжимая над головой. Тэкджу дёргается — не чтобы вырваться, а чтобы почувствовать хватку сильнее. «Больно — хорошо», опять.       Губы Жени примыкают к ложбинке между шеей и плечом — сначала маленький щипок, затем колкая боль. Зубы Тэкджу смыкаются от резкой горячей остроты на коже. Он плавится в кипящей неге под кожей. Одновременно белая ладонь скользит по телу: по ребрам, пересчитывая их; по талии, нежно сжимая; по бедру, стискивая так сильно, что остается легкий отпечаток. В темноте это не видно, но прекрасно чувствуется. Боксеры Тэкджу плавно сползают, оголяя слегка выпирающую тазовую кость — по ней Женя просто проводит пальцами — ощупывает, словно слепец.       Эта самая рука накрывает горячий пах. Ладонь мокнет от предэякулята, Женя грубо проводит ею вверх-вниз, прощупывая границы. Глаза поднимаются выше — Тэкджу приподнимает поясницу и стонет сквозь зубы. Однозначно хороший знак. Пальцы кружат на головке, дразнят и прижимаются к уретре. С каждым движением вздохи становятся лишь четче, возбуждение в собственных боксерах становится невыносимым. Терпение — рамки, придуманные людьми. Если чего-то желаешь, то обязательно этого получишь. Это философия Жени. Он подхватывает Тэкджу и переворачивает его лицом вниз. Он хрипит в подушку, приподнимается на локтях. К позвоночнику прижимаются горячие губы. Кажется, Женя считает их. Счет идет через каждые два позвонка, он точно спешит. На пояснице остается мокрый пылающий след.       Простыни под пальцами Тэкджу сминаются. Он расслабляется, чувствуя, как тело сзади отстраняется. Бедра Тэкджу оттягивают назад. Меж ягодиц скользит тепло. Меж ягодиц? Скользит? Тепло? Он оборачивается, чувствуя, как все узлы на шее вернулись.       — Нет, — выдохнул Тэкджу в подушку. Глухо, но твёрдо. — Так не пойдёт.       Женя замер. Пауза — одна секунда, вторая.       — Не нравится? — голос звучал почти удивлённо.       Тэкджу стиснул зубы. Нравилось. В этом и была проблема. Женя аккуратно помассировал вход двумя пальцами. Мышцы под подушечками резко сжались, рука Тэкджу перехватила запястье Жени. Он наклонился и невесомо оставил несколько поцелуев на напряженных лопатках и плечах. Фокус возвращается к ощущениям снизу — внутрь проникает палец. Скользко, прохладно и ужасно странно. Тэкджу цедит что-то в подушку. Вторая рука Жени скользит под напружиненным животом, подхватывая его. Он приподнимает тело Тэкджу, облегчая напряжение хотя бы здесь.       — Меня сейчас стошнит, — голос немного дрожит, но железо продолжает отчеканивать в нем.       Женя замер. Палец остановился вместе с ним — ни туда, ни сюда. Просто есть.       — Дыши, — голос над ухом. Не приказ — просьба. — Просто дыши.       Тэкджу вздохнул-всхлипнул — сам не понял, откуда это взялось. Но тошнота отступила, сменившись дрожью. Женя поцеловал в плечо. Палец погрузился на еще одну фалангу. В висках начало редко пульсировать. И Женя ждал. Ждал так, как мог — дышал в загривок, изгиб позвоночника. До тех пор, пока мелкая дрожь перестала отбивать по бедрам. Таз слегка качнулся навстречу пальцу. Этого было достаточно. Движения внутри стали резче, жарче, жестче. Второй палец вошёл почти без сопротивления — тело уже не спорило, только вздрагивало мелко, согласно. Тэкджу уткнулся лбом в измятую простынь, позволяя себе дышать. Хрипло, сбито, блаженно. В такт движениям, увеличивающим амплитуду. Подушечка тронула упругую бусину. Стенки сжались, Тэкджу смял угол подушки. Он обернулся через плечо — в полумраке мерцали хищные глаза. Пальцы с влажным шлепком вышли. Тэкджу тихо выдохнул, таз рухнул вниз.       Рука лениво потянулась к паху за разрядкой. Сзади зашуршало. Между ягодиц словно елозили горячим камнем. Он вновь выглянул из-за плеча — ниже груди не было видно ничего. И страшно, и любопытно. Вторая рука зашла за спину и коснулась органа. В груди все похолодело.       — Невозможно, — Тэкджу отдернул ладонь.       — Но это так, — Женя вернул руку в исходное положение, — струсил, заинька?       «Честно? Такой орган и даром никому не нужен». — Он сглотнул эти слова и ткнулся носом в матрас.       — Хорошо, — выдохнул Женя ему в затылок. — А теперь будет по-другому.       Тэкджу не успел спросить — что? Его перевернули на спину. Женя навис сверху, прижав его колени к груди. В голове закружило и запульсировало. Тэкджу еще никогда не изламывался в такое положение. В сумраке блеснул серебристый квадратик пакетика — отели любят оставлять такие в тумбочках или в душе. Сегодня Женя стащил его из комода под раковиной. Точно знал.       Он слышал свое дыхание — прерывистое, с присвистом. По щекам потекла алая, горячая краска. Зато теперь все было как на ладони — между ягодиц угрожающе покачивался член. Хотелось зарыться вглубь кровати, чтобы не наблюдать за этим действом. Женя приставил головку ко входу, сверкнув лисьим оскалом.       — Смотри, — на выдохе проскрипел Женя. — Я хочу, чтобы ты видел.       Тэкджу зажмурился, даже дышать перестал. Женя проскользнул пальцами в мокрый рот, раскрыв его. Как только Тэкджу сделал выдох — он рвано толкнулся внутрь. Он прикусил тонкие бледные фаланги, прохрипев. Все внутри выворачивалось наизнанку. С такой акробатикой Тэкджу и не заметил прохлады, густо стекающей по промежности к пояснице. Когда он только успел что-то нанести? В животе — тяжелый, щекочущий комок возбуждения. На их лицах проступила горячая испарина. Женя наклонился для поцелуя — Тэкджу дернулся в сторону. Губы припали к острой линии подбородка.       — Ублюдок, блять, — буркнул он, прикрыв лицо рукой.       Женя замер, недоумевая.       — Это на твоем языке? — Он сильнее вжался тазом в Тэкджу, выбив стон.       Ответа не было. Только сбитое дыхание, только пальцы, впившиеся в плечи, только тело, подающееся навстречу в такт. Где-то на периферии, в пояснице, ныла боль — Тэкджу замечал её краем сознания, но не мог остановиться. Он не знал, куда деть свое возбуждение. Спину с силой вжимали в кровать. Женя припал носом к ложбинке между грудями. Языком он повел влажный след вдоль грудины. Голова дернулась в сторону — Тэкджу схватил его платиновую копну. Он вжал бледное лицо чуть левее, выхватив инициативу. Женя сообразил: мокрое клацанье зубов и сосок уже в клыкастой клетке. Тэкджу болезненно прошипел, сильнее сжав волосы. Женя втянул сосок в рот — влажно, тесно, безумно нежно. Внутри отозвалось сразу. Каждое движение губ, каждый вдох Жени — эхом в том месте, где их тела были соединены. Каждое прикосновение проходило через грудь, через живот, в самую глубину.       Губы наконец отпрянули, ареола покраснела. Женя отшатнулся назад, подобрав ноги Тэкджу под коленями — рывком он сильнее сложил тело под собой, прижавшись пахом к ягодицам. На этот раз Тэкджу не выдержал и громко простонал. Женя вбивался быстро, глубоко, почти зло. Тэкджу уже не стонал — он хрипел, вцепившись в простыни, потеряв счёт времени, месту, себе. И толчок — самый глубокий, самый долгий. Тэкджу почувствовал пульсацию внутри, как Женя дёргается, зажимая его бёдра. Он еще несколько раз качнул тазом, а затем вынул член, сняв с него презерватив.       Тэкджу озадаченно посмотрел на свой все еще стоящий член. Он накрыл его рукой, к ней подключилась вторая — мраморная и горячая. Женя поддался ритму Тэкджу, вел ладонь в унисон. В голове ходило ходуном. Через несколько тактов сперма горячо окропила живот Тэкджу. Он бессильно опустил руки на прохладную простынь. Женя еще немного поводил по вялому члену, получив в ответ смазанное мычание. Он лег рядом, забросив руку на тяжело вздымающуюся грудь.       — Живой? — шепнул он.       Тэкджу промолчал. Только сжал ладонь Жени.

***

      Лучи змеились по глазам. Припухшие веки с трудом открылись. Тэкджу сощурился и осмотрелся. Его рука рухнула на правую сторону кровати — тепло, смято, пусто. На вдавленной подушке осел знакомый запах, но теперь его нотки ощущались по-другому, древесно-пряно. Тэкджу почти вскочил, когда поясница болезненно заныла. Шея саднила в параллель пояснице. Где-то в груди царапалось что-то важное. Он сел. Голова гудела. Воспоминания всплывали по порядку, складываясь в пазл. Боль внизу помогала освежить моменты: лунный свет, железо перил, дыхание у самой шеи. Он хлопнул себя рукой по лицу, смазав весь сон. На часах почти шесть. Теперь вся сонливость точно спала. Тэкджу пришел в себя и услышал — вода в ванной журчит. А ведь нужно привести себя в порядок, выехать и успеть на трансфер. Что уж было говорить о делах авиационных.       Дверь душа распахнулась. Из него вышел Женя с полотенцем на плече и влажными волосами. Тэкджу впился взглядом в капли, стекающие по груди. Женя подошел слишком близко. Его открытый, бугристый торс почти уткнулся в лицо Тэкджу.       — Доброе утро, босс.       Женя стоял слишком близко. Тэкджу чувствовал жар его тела, запах геля для душа — и под ним, глубже, тот самый древесный.       — Мне в душ, — выдавил Тэкджу и, не глядя, потянул полотенце с мокрого плеча Жени.       Женя моргнул. Усмехнулся, провожая взглядом перепачканную поцелуями спину.       Тэкджу быстро сполоснул всю липкость ночи и, едва заметно прихрамывая, вышел. Женя ждал его. Ждал с едой в номере. На одной половине европейская кухня, на другой — азиатская.       — Хромаешь, командир? Ночью жалоб не было.       Тэкджу замер с кофе в руке:       — Заткнись и подай кимчи. Рейс через два часа.       Женя несколько раз ткнул в тарелки с Азией внутри, но справился с задачей — наигранно поморщившись. Тэкджу вздохнул и сел рядом. Рис хрустел, кимчи жгло — корейское. Женя тем временем даже яичницу с беконом изрубил изящно, изредка поглядывая на командира.       Кофе остыл. Автобус уже мчал к аэропорту — Тэкджу молча смотрел в окно, Женя рядом листал телефон. В аэропорте все как обычно — медосмотр, брифинг, осмотр самолета. Медосмотр прошёл с уколом взгляда врача — хромота мастерски спрятана. Самая приятная часть — упасть в левое кресло и отдаться полету. Женя снова взял на себя роль болтливого. В моменты, когда он зажимал тангенту в груди что-то скребло. Сам полет начался в тишине. Женя мог бросить шутку или намек, но до Тэкджу не долетало — не брало. Шум справа стих — колкости прекратили царапать плечо. Остался приятный, родной до боли гул кабины. Тэкджу аккуратно повернул голову. На Жене невероятная картина — надутые губы, руки сложены, кресло откинуто на всю. «Это он так бойкотирует? Точно большой ребенок.»       Тэкджу хмыкнул:       — Надул губки, второй пилот?       Женя приоткрыл рот, но его перебил диспетчер.       — Борт 707, неожиданный встречный борт на вашем эшелоне. Срочно снижайтесь до 300.       Тэкджу рванул штурвал — самолет клюнул носом. Рядом второй пилот уже щелкал тумблерами, докладывал диспетчеру, сверял показатели.       — Триста, — отчеканил Женя. — Держи ровно, я отслеживаю.       И Тэкджу держал. Руки не дрожали, но хотелось смеяться. Смеяться над тем, как даже обиженный Женя исправно выполняет свою работу.       TCAS пискнул: "Clear of conflict". Женя выдохнул в тангенту:       — Борт 707, трафик миновал, эшелон 310.       Тэкджу выровнял машину. Тишина кабины звенела. Женя откинулся, бросив:       — Испугался, командир? Губки-то надуты.       Тэкджу хмыкнул, не отрываясь от приборов:       — Ты исправно щёлкал. Хороший мальчик.       Женя фыркнул, но уголки губ дрогнули. Руки их соприкоснулись на штурвале — секунда, и разжались.       Сеул лёг под крыло. Шасси чиркнули полосу. "Взят на посадку" — и кабину заполнил гул турбин на реверсе. Женя хлопнул по плечу:       — Нормально сработали, босс. Повторим?       Тэкджу выключил двигатели. Улыбка дрогнула:       — Рейс окончен.       Женя замер в дверях кабины, платиновая макушка блеснула в свете прожекторов.       — Ужин за мной?       Тэкджу молча смотрел ему вслед. В груди шевельнулось — уже не скребло.

***

      Тэкджу листал брифинг в зале предполёточной. Планшет мигнул — новый второй пилот.       Евгений Богданов.       Пальцы замерли над экраном. Платиновая макушка мелькнула за стеклом коридора — или показалось? Терминал Сеула гудел, голоса экипажа сливались в шум. Тэкджу стиснул планшет. "Повторим?" — эхо той ночи кольнуло в груди. Дверь зала щёлкнула. В проёме — высокий силуэт, знакомый до дрожи.       — Давай по-новой, босс.       Тэкджу поднял взгляд. Тишина звенела.