Глава 6. Шестой урок непоправимых ошибок

      Лесная свежесть обжигала легкие, а лучи теплого света пробивались сквозь кроны ослепительными вспышками, когда компания громко беседующих молодых людей продвигалась вглубь чащи. Кто-то из них взмахивал в воздух бутылками с выпивкой, кто-то щеголял остриями своего холодного оружия. Позади них всех не спеша ступал, как тень, мальчик с отросшими до плеч волосами. Он выглядел как беспризорник с продранными до дыр штанами и оборванной в плечах рубашкой. Он с подозрением и недружелюбием смотрел на компанию впереди, но все равно вынужден был шагать следом, словно больше некуда было пойти.       Из толпы он то и дело выцеплял лицо своего брата Мерла, что хищно улыбался или ухмылялся кому-то из друзей.       Они остановились у старой, покосившейся хижины, от которой несло гнилью и сыростью. Брат первым пинком распахнул дверь, и компания с улюлюканьем ввалилась внутрь. Дэрил остался снаружи. Он присел на поваленное дерево, разглядывая муравьев в корнях, лишь бы не слышать того, что происходило за тонкими стенами. Но звуки прорывались: глухие удары, звон цепи и сдавленный, хриплый скулеж. Человек внутри не кричал — у него, видимо, был забит кляп, и этот звук выбивал у Дэрила почву из-под ног. — Эй, малой! А ну иди сюда! — выкрикнул кто-то из дружков Мерла, высунувшись в дверной проем. Его лицо лоснилось от пота и азарта, — глянь, какой у нас тут кролик попался, — с издевкой добавил человек, прекрасно зная, что мальчик охотился в лесах на мелких зверьков от голода, — долги отдавать не хочет!       Дэрил вздрогнул. Он не хотел идти, но страх показаться слабым перед Мерлом перевесил. Он медленно переступил порог и остолбенел. В центре комнаты, привязанный к тяжелому стулу, сидел мужчина. Его лицо превратилось в сплошную багровую маску, глаз заплыл, а рубашка была пропитана кровью. Один из компании как раз заносил над его рукой тяжелый охотничий нож, лениво выбирая место для нового пореза. Ужас ледяной волной накрыл Дэрила. Воздух в хижине стал густым, тошнотворно сладковатым от запаха железа. Он смотрел на связанного человека и видел не «должника», а живое мясо, которое методично уничтожали ради забавы. — Чего застыл? — хохотнул парень с ножом, оборачиваясь к мальчику, — давай, малец, оставь и ты ему отметину. Будешь знать, как с крысами поступают, — после слов он пихнул ребенку в руки нож, но тот не пошевелился. Его руки мелко задрожали, когда в них оказалась рукоятка, а взгляд приклеился к расширенному от боли зрачку жертвы. В такие моменты реальность начинала плавиться и появлялось ощущения, что всё происходящее твориться не с тобой, ты не здесь, ты в одиночестве стоить и смотришь со стороны. — Оставьте его в покое, — вдруг раздался резкий, как выстрел, голос Мерла. Он стоял в углу, прислонившись к косяку, и до этого момента молча курил. Что-то болезненно щёлкнуло в голове, когда он увидел пустой взгляд оцепеневшего брата. Теперь он подошел ближе, отпихнул друга, забирал нож и встал между братом и окровавленным стулом. Его лицо, еще секунду назад веселое, стало непроницаемым, — сказал же — мал он еще для таких развлечений. Чего уставились? Делом занимайтесь, — после этих слов Мерл резко развернулся к Дэрилу. Его пальцы железной хваткой впились в плечо брата, больно сдавливая кость, — а ты… — Мерл грубо встряхнул его, заставляя поднять глаза, — проваливай отсюда, Дэрилина! Вон на улицу, пока я тебе шею не свернул за то, что кислый вид корчишь! Бегом!       Он буквально вышвырнул Дэрила за порог, с силой толкнув в спину. Мальчик споткнулся и упал на колени в мягкую, пахнущую хвоей землю. Ладони подрало острыми осколками веток. За дверью снова послышался глухой удар и чей-то издевательский смех. Дэрил с холодным опустошением на лице быстро поднялся и побежал вглубь лесной чащи, скрываясь за холмами и стволами деревьев, как за спинами спасителей. Там не было зла, не было добра, там шумели лишь листва и его сбивчивое дыхание. Эта обитель всегда принимала его безропотно и безразлично, помогая унять в себя всё человеческое. Ребёнок уже не оборачивался назад, потому что знал: позади его никто не ждёт.       Диксон резко вскинулся на матрасе, ошарашенно распахивая глаза. В комнате коменданта на цокольном этаже было темно и холодно. Его изорванные руки были покрыты тёмной коркой крови и пульсировали в такт бешеному ритму сердца. Мокрая одежда пропитала матрас влагой, а отросшие волосы прилипли к голове. Рефлекторно он огляделся, как будто пытаясь заметить кого-то рядом, то ли воплотившихся призраков, то ли кого-то живого, конкретного. Запах мазута и растворителя впитался в ноздри, подменяя собой запах несуществующей лесной крови, но ужас из сна никуда не исчез. Он всё еще чувствовал ту беспомощность и зыбучее одиночество — тогда в лесу, и теперь здесь, в этой школе.

***

      Утро ворвалось в сорок вторую комнату ослепительным, плотным светом, который просачивался сквозь щели оконных рам. Шторм утих, оставляя после себе холодное затишье. Грозовой грохот, казавшийся ночью бесконечным, сменился монотонной тишиной, в которой каждый шорох в коридорах интерната и редкие, звонкие капли улице отдавались гулким эхом. Рик открыл глаза, но не поспешил встать. Он лежал на спине, как после сильного похмелья и внутри него всё еще горел тот пожар, который он сам же и раздул на чердаке. Вчерашний хаос не улегся вместе с непогодой — он просто застыл, превратившись в тяжелый, горький осадок.       С трудом поднявшись, Рик почувствовал, как резкая боль прошила живот. Сильный удар напомнил о себе мгновенно. Он подошел к зеркалу над умывальником. Из замутненного стекла на него смотрел человек, которого он едва узнавал. Вьющиеся волосы спутались, глаза ввалились, а на лице горела багровая ссадина. Припухшая, разбитая губа и большой, пожелтевший у краёв синяк в области живота — физические следы того, как реальность вмазала ему в ответ.       Рик коснулся пальцами раны, и в памяти вспыхнул момент: темнота, запах дождя и пыли. Он вспомнил, как близко был Дэрил. Каким горячим было его дыхание, а какими холодными руки. Соприкосновение губ, жёсткое, страстное, словно завтра не должно было наступить. Из-за этих меток в голове, становилось ещё хуже на контрасте. Но за этим воспоминанием тянулось другое, куда более мучительное. Лучше бы его тяга к этому человеку ограничивалась только жаждой коснуться его кожи или почувствовать вкус табака на губах. Но это было что-то большее — томительное, чувство узнавания, замирания и пугающего трепета в каждой клетке тела. С каждой случайной встречей, с каждым взглядом на то, как Дэрил чинит механизмы или молча стоит в тени, Рик ощущал разрастание внутри этого всеобъемлющего чувства. Оно было таким желанным и таким настоящим, что к глазам подступали слёзы, а по челюсти проходило напряжение. Но в то же время было устрашающим до дрожи в конечностях.       Именно эта формирующаяся, пустившая корни тяга и толкнула его к тому поцелую. Рик хотел признания, он хотел показать Дэрилу, то, что он недавно пытался отразить в стихах. И теперь его жгла вина. Потому что он использовал это хрупкое доверие как таран. Его чувства к Дэрилу превратились вчера в оружие. Он взломал чужую крепость, не спросив разрешения. Он знал, что Диксон живет по законам зверя, который годами учился не доверять ласке, потому что за ней всегда следует удар. И Рик, прикрывая влюблённость своими светлыми идеями и пониманием, подтвердил этот страх. Он стал еще одним человеком, который пришел, чтобы забрать у Дэрила его покой. Ощущение собственной жалкости формировало в голове образы, каким его мог увидеть Диксон. Просто сбежавший ото всех мужик, что инфантильно приехал заниматься делом мечты и побочно решивший повеселиться напоследок перед женитьбой с тихим мужчиной ради эксперимента над собственной сексуальностью. Просто возможность того, что Дэрил мог думать о его поступке и о нём самом в таком ключе, разбивало внутри что-то очень хрупкое и уязвимое. — Идиот, — прошептал Рик в отражение, грузно упираясь ладонями в края холодного фаянса.       Он чувствовал себя побитым после ареста преступником. Ему было невыносимо от того, что он увидел в глазах Дэрила перед ударом — не гнев, а дикий, загнанный ужас, словно из него здоровенным шприцом вытянули всё человеческое. Тот самый ужас человека, чью последнюю линию обороны прорвали. Рик вытащил Диксона на свет, которого тот не просил. После такого он мог поклясться, что отныне тот станет ещё более невидимым.       Где-то внизу пробил колокол. Звук был сухим и коротким. Рику нужно было идти. Нужно было надеть маску, причесаться, застегнуть пиджак и снова стать «мистером Граймсом». Но глядя на свои дрожащие руки, он понимал: сегодня он не учитель. Сегодня он — человек, который по уши влюбился в того, чью душу он, возможно, только что окончательно запер на замок. Сделав глубокий вдох, Рик плеснул в лицо ледяной водой. Нужно было выходить. Нужно было встретиться со Стоуном, с учениками и, самое невыносимое, — увидеть пустое место там, где вчера стоял Дэрил.

***

      В коридорах, ведущих к столовой, было прохладно. Учитель философии шел, стараясь дышать неглубоко, чтобы не тревожить ушиб, но каждый шаг отдавался глухим эхом в голове. Около массивных дубовых дверей он наткнулся на группу знакомых ребят.       Патрик, Милтон и Митчалл стояли у окна, наблюдая, как рабочие интерната убирают поваленные штормом ветви во дворе. Карл стоял чуть в стороне от них. Он частенько держался немного особняком, и Рик с первого дня выделил этого мальчика — за его недетскую серьезность и тот жадный интерес, с которым он ловил каждое слово на уроках философии. — Мистер Граймс! — Патрик обернулся первым. Его лицо выразило искреннее беспокойство за учителя, — мы слышали, в западном крыле ночью был настоящий погром.       Митчалл, обычно тихий и грубый, во все глаза уставился на лицо Рика. Его взгляд задержался на разбитой губе, и в глазах мальчика промелькнуло странное, почти испуганное понимание. — Сэр, вы поранились? — подал голос Милтон. Он всегда был самым внимательным к деталям, но состояние учителя было очевидно, — Это из-за ветра? Окна всё-таки вышибло внутрь?       Рик замер перед ними. Он видел их чистые лица и чувствовал себя предателем. Вчера он говорил им о стойкости и правильной коммуникации, о том, как важно беречь свой внутренний мир. А сегодня он стоял перед ними с призрачными следами поцелуя и удара — доказательствами того, что он сам не справился с собственным порывом. — Всё в порядке, парни, — Рик заставил себя слегка улыбнуться, с теплом принимая их волнения, хотя это движение отозвалось острой болью, — ночью было сложно работать. Темнота и скользкий пол — не лучшее сочетание для прогулок по чердаку. — Но мистер Диксон… — начал было Патрик, — он ведь мастер. Он не… не удержал вас? — с непониманием и сомнениями продолжил парень с очередной внешкольной книгой в руках.       Имя Дэрила ударило Рика под дых сильнее, чем вчерашний кулак. Он невольно перевел взгляд на Карла. Тот смотрел на него — пристально, прямо, не моргая. В этом взгляде не было детского любопытства, только холодная проницательность. Карл явно видел разницу между случайным падением и следом от чужого отчаяния на лице учителя. Для мальчика, который видел в Рике пример для подражания, этот синяк был трещиной на мраморе. — Мистер Диксон сделал всё, что мог, — отчеканил Рик, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — шторм был сильнее нас всех, — идите на завтрак, — мягко продолжил он, коснувшись плеча Патрика, — и не забудьте: сегодня мы обсуждаем Спинозу. Постарайтесь сосредоточиться на книгах, а не на слухах. — Мистер Граймс, — Митчалл вдруг шагнул вперед, когда остальные уже двинулись к дверям, — вы вчера сказали… про стены. Что их строят от боли, — крупный мальчик на секунду замялся, его поза была скованной, а руки убраны в карманы брюк. Лицо же его было всё таким же отстраненно холодным и грозным. — Если стена рухнула… её можно построить заново? Или на этом месте всегда будет пустота? — его вопрос прозвучал приглушённо, словно и вовсе не был обращён к кому-либо.       Рик посмотрел на него. В этом вопросе было слишком много личного, слишком много того, что Митчалл, возможно, переживал сам в стенах школы. Граймс почувствовал, как к горлу подступил ком. Ему хотелось сказать «да», хотелось дать надежду, но перед глазами стоял образ испуганного и разорённого до костей Дэрила. — Можно, Митчалл, — тихо ответил Рик, — но это будет уже совсем другая стена. И она будет стоить гораздо дороже первой, — c печальной улыбкой и пониманием на лице закончил он, на что Мальчик кивнул и быстро пошел вслед за остальными. Рик остался один в коридоре. Он понимал, что для этих ребят он перестал быть просто учителем. Он стал человеком, который сам истекает кровью от тех истин, которые проповедует. Рик поправил галстук и, сцепив зубы от боли в груди, толкнул тяжелые двери столовой. Ему предстояло выдержать новый бой — на этот раз под взглядом преподобного Стоуна.

***

             Зал столовой встретил Рика привычным гулом, который мгновенно начал оседать, едва он переступил порог. Мальчики сидели за длинными столами, и в тишине, нарушаемой лишь сухим стуком жестяных ложек, Рик чувствовал себя так, словно шел по битому стеклу под взглядами стони глаз.       Он прошел к преподавательскому столу, стараясь держать спину ровно, хотя каждое движение отзывалось тупой болью. Небольшая группа других учителей поприветствовала его, когда он прошёл к столу. В след за тем как их взгляды проанализировали его внешний вид, последовали ожидаемые расспросы, на которые он уже устал давать притворные ответы. Преподобный Стоун вновь появился за столом, когда остальные уже успели его покинуть. Его черная сутана казалась бездонным провалом на фоне серых стен, а бледные пальцы медленно, почти любовно, перебирали тошнотворно запомнившиеся четки. — Доброе утро, мистер Граймс, — произнес Стоун, не поднимая глаз. Его голос, усиленный акустикой зала, прозвучал неестественно мягко. — Доброе утро, преподобный, — Рик ответил приветствием, не глядя на свою тарелку.       Стоун наконец поднял голову. Его прозрачные, ледяные глаза впились в лицо Рика, методично фиксируя каждую деталь: багровую ссадину, припухлость, разбитую губу. — Вы выглядите… изнуренным, — Стоун положил ладонь на стол, и четки змеей скользнули по дереву, — шторм не давал вам уснуть? Или же вы обнаружили, что старые архивы сопротивляются свету ламп гораздо сильнее, чем вы ожидали? — В западном крыле было темно, сэр. Я оступился на верхней площадке чердака, — Рик выдержал взгляд, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — старое дерево впитало слишком много влаги. — Оступились, — Стоун едва заметно улыбнулся одними уголками губ, — опасно терять опору, Рик. Особенно там, где царит прах и забвение. Кстати, мистер Диксон сегодня отсутствует. Наш доблестный комендант передал через лазарет, что повредил руки при осмотре пирса вчера ночью. Видимо, работа потребовала от него слишком много… рвения.       Рик почувствовал, как внутри всё сжалось. Упоминание Дэрила в устах Стоуна прозвучало как приговор. — Мистер Диксон — человек дела, — хрипло ответил Рик, — он не привык жаловаться. — Именно, — Стоун подался вперед, понизив голос так, что его слышал только Рик, — он — инструмент. Безотказный, пока его не начинают использовать не по назначению. И когда такой человек внезапно… ломается, это всегда наводит на мысли о внешнем воздействии. Вы не находите это совпадение забавным? Ваше разбитое лицо и его разбитые руки?       Рик сжал кулаки под столом. В другом конце зала, у дверей кухни, он поймал взгляд Кэрол. Она посмотрела на него с нескрываемой тревогой, едва заметно качая головой. — Мир полон совпадений, преподобный, — ответил Рик, глядя прямо в холодную бездну глаз Стоуна. — Безусловно. Но в этих стенах мы называем это «промыслом», — Стоун поднялся, поправляя колоратку, — поешьте. После завтрака зайдите к мисс Грин. Не нужно, чтобы учитель философии выглядел так, будто он только что проиграл бой с собственной совестью, — Стоун вышел из зала, и шум в столовой начал медленно возвращаться. Рик посмотрел на свои руки — они слегка дрожали. Рик отодвинул тарелку. Каша была на вкус как мокрый картон. Теперь его следующая остановка по этому кошмарному дню была ясна — лазарет.

***

      Запах хлорки в лазарете был настолько резким, что на мгновение шатену показалось, будто он снова в той больнице, после выстрела. Мэгги Грин стояла у высокого шкафа, методично расставляя флаконы. Ее белый халат в сером утреннем свете казался ослепительным. Услышав шаги, она не обернулась, лишь поправила выбившийся локон, — если вы за аспирином для ребят, Граймс, то он в третьем ящике. Если за чем-то для себя — присядьте.       Рик молча опустился на жесткий стул. Мэгги повернулась, и ее взгляд — прямой и честный — мгновенно сфокусировался на его лице. Она подошла ближе, бесцеремонно взяла его за подбородок и повернула к свету. — Вчера на чердаке оступился… Преподобный попросил привести себя в порядок, — выдавливая уже разящую тошнотой формулировку, ответил приглушённо Граймс. — Оступились, значит? — тихо спросила она, рассматривая багровую ссадину, — я видела достаточно драк в округе, чтобы понять: это след от кулака, Рик.       Она достала ватный тампон, смочила его в антисептике и аккуратно коснулась раны. Шатен шикнул, но не дрогнул. — Терпите, — отрезала она, — если вам интересно, то он приходил ко мне на рассвете. Дэрил. Костяшки у него были разбиты в мясо. Коллективная, глупая ложь, от двух взрослых мужчин, — Мэгги отстранилась, глядя на Рика с горьким сочувствием, — я не знаю, чем вы его так допекли на том чердаке, Рик. Может, читали ему свои лекции или пытались вызвать на откровенность… Но вы совершили большую ошибку. Полезли куда не стоило и он просто защищался. Единственным способом, который ему оставили в этой жизни — кулаками, — она вздохнула, доставая мазь, — вы ведь из добрых побуждений, я понимаю. Пытались найти в нем что-то светлое, разглядеть в коменданте личность… Но Дэрил Диксон — это не один из ваших учеников. Это мужчина, который в этой школе живет как на минном поле. Ваше внимание для него — не дар, а угроза, — она начала наносить мазь, ее голос стал мягче. — Послушайте, Рик. Иногда, когда вы ломаете стены, чтобы выпустить человека на волю, вы обрушиваете на него крышу. Сегодня утром Диксон выглядел именно так — раздавленным собственным потолком. Вы уже видели?.. он уничтожил свою мастерскую, Граймс. Всё, что он там делал, превращено в щепки. Вы хотели как лучше, а в итоге отобрали у него единственное место, где он чувствовал себя в безопасности.       Рик молчал, чувствуя, как слова Мэгги вонзаются в него точнее любого скальпеля. Она видела в этом конфликт учителя и нелюдимого рабочего, провал благих намерений. И эта версия была куда безопаснее правды, но от этого не менее болезненной. — Идите, мистер Граймс, — Мэгги закрыла баночку, — мазь снимет отек. Но если вы действительно хотите ему добра — оставьте его в покое, — жестче и холоднее закончила она. Рик встал, чувствуя, как в груди снова заныли ребра. — Спасибо, Мэгги, — кротко и томно поблагодарил он, желая быстрее скрыться. — И постарайтесь больше не «падать» на кулаки персонала, — бросила она ему вслед, — Стоун не так слеп, как вам кажется. Ему только дай повод списать Дэрила или выставить вас за ворота.       Рик вышел в коридор, сжимая в кармане кулаки. Очередной смыслящий в здешних положениях вещей человек был беспощадно прав, вынуждая ощущать себя ещё большим дураком.

***

      Классная комната в восточном крыле всегда казалась Граймсу самым безопасным местом в школе, но сегодня стены, обшитые темным деревом, будто давили на плечи. Воздух был неподвижным, тяжелым от запаха мела и старой бумаги. За окнами небо оставалось свинцовым, отбрасывая на парты холодные, безжизненные тени.       Рик стоял у доски, но не писал на ней. Он смотрел в окно, рассеянно касаясь пальцами края своей трибуны. Его пиджак был застегнут на все пуговицы, скрывая даже возможность заметить большой синяк на его прессе, но бледность лица и припухшая губа выдавали его состояние лучше всяких слов.       Мальчики сидели непривычно тихо. Патрик переглядывался с Милтоном, Митчалл нервно крутил в руках карандаш, а Карл, сидевший на первой парте, не сводил с учителя пристального, изучающего взгляда. — На сегодня мы закончим разбор Спинозы, — начал Рик. Его голос звучал тише обычного, с легкой хрипотцой, — теперь я хочу… хочу поговорить с вами на другую тему, — он медленно повернулся к классу. Его движения были скованными, лишенными привычной уверенности, — мы уже успели обсудить свободу воли и то, что разум способен контролировать страсти. Но есть вещи, которые разум не может просчитать. Ошибки. Не те, что совершаются по неосторожности, а те, что рождаются из самых… — он запнулся, подбирая слово, — из самых искренних побуждений, — Рик сел на край учительского стола, поморщившись от резкой боли в боку. — Как вы думаете, — обратился он к классу, глядя куда-то поверх их голов, — существует ли предел прощения? Бывают ли ошибки, которые нельзя исправить словами «я не хотел»? Ошибки, которые разрушают не вас, а того, кто тебе… кто вам дорог.       В классе повисла звенящая тишина. Милтон поднял руку, его глаза блеснули в тусклом, тёплом свете. — Сэр, если намерение было добрым, разве это не смягчает вину? С точки зрения этики, мотив определяет поступок, — с умным, уверенным видом, парень выдал интересную мысль так, будто зачитал её из учебника. — Мотив важен для суда, Милтон, — Рик горько усмехнулся, глядя на свои рукава, — но он ничего не значит для того, чьи границы ты нарушил. Ты можешь хотеть согреть человека, но вместо этого случайно подожжешь его одежду. Станет ли ему легче от того, что ты просто хотел тепла? — Вы говорите о вторжении, сэр? — вдруг подал голос Карл. Его голос прозвучал удивительно твердо, — о том, когда один человек решает за другого, что ему нужно? — Рик перевел взгляд на него. В глазах мальчика читалось понимание, которое почти пугало. — Именно, Карл. Мы часто маскируем свой эгоизм под заботу. Мы думаем, что имеем право «решать» или «открывать глаза», не понимая, что для другого это может быть равносильно уничтожению. И когда это происходит… когда ты видишь последствия, к которым сам же и привёл… как жить с этой виной? — Нужно просто уйти, — тихо произнес Митчалл, не поднимая глаз от парты, — если ты всё испортил, лучшее, что ты можешь сделать — исчезнуть. Не напоминать о себе, — голос его прозвучал холодно, обдавая стужей не только учеников, но и преподавателя, чьё сердце тайно пропустило мучительный удар. — Исчезнуть — это самый легкий путь, Митчалл. Это попытка сбежать от собственного отражения. Но если ты остаешься… если ты продолжаешь смотреть на эти руины каждый день… — Рик замолчал, его взгляд стал пустым и бесконечно усталым, — вина — это не то, что проходит при побеге. Она тайно становится частью твоей осанки, твоего голоса. — Сэр, если вы про вчерашнее… в школе говорят, что мистер Диксон был в ярости из-за заваленного прохода на чердаке. Вы ведь пострадали, потому что пытались ему помочь, так? — внезапно Милтон озвучил напрямую слухи, что расползлись за утро по школе. Рик почувствовал, как внутри всё сжалось. — Дело не в помощи, Милтон. А в праве человека быть оставленным в покое. Представьте, что у кого-то есть комната, в которую он никого не пускает. И вы, из лучших побуждений, вышибаете дверь, думая, что ему там одиноко. Но вместо света вы приносите в его мир сквозняк. — Но ведь мистер Диксон… он всегда такой, — подал голос Патрик, — он никого не подпускает. Разве это не правильно — попытаться до него достучаться? Вы ведь сами говорили о гуманизме. — В этом и кроется ловушка, Патрик, — Рик горько усмехнулся, — иногда наше желание «достучаться» — это просто насилие над чужой душой.       В классе повисла тяжелая тишина. Мальчики видели перед собой не влюбленного мужчину, а наставника, который глубоко переживал свою неудачу во взаимодействии с нелюдимым комендантом. Для них это был урок закончен темами педагогического провала и моральной ответственности. Карл молчал всё это время. Он единственный не отводил взгляда. Когда прозвенел колокол, и мальчики начали собирать сумки, он задержался у двери. Он подождал, пока Патрик и Милтон выйдут, и тихо произнес: — Они думают, что он просто дикарь, мистер Граймс. Что он ударил вас из злости. Но я видел его сегодня утром у колодца. Он не выглядел злым. Он выглядел так, будто у него вырвали сердце, — парень звучал до боли печально, когда с сочувствуем заговорил о коменданте.       Рик замер, не поднимая головы от журналов. «Это твоя вина.» — пронеслось вновь в голове злорадствующим гулом, который за день уже стал чем-то привычным. — Иди на ужин, Карл, — спокойно отозвался шатен, ощущая давление сильной усталости. — Не вините себя за то, что в этом месте всё превращается в дерьмо! — добавил болезненно надломано и громко мальчик, а затем быстро выбежал в коридор. — Карл?! Подожди! — от такого внезапного срыва ученика, Рик обеспокоенно встрепенулся, как подстреленная птица и выскочил за парнем в коридор. Но только тот уже успел раствориться в силуэтах других детей, покинувших классы.       Рик остался один. Слова и беспокойство за Карла, охватили его разум. Он подошел к окну и устало прижался виском к стеклу, глядя на пустую дорогу к туманному причалу хмурым взглядом.

***

      После урока Рик не пошел в общежитие. Он вышел на улицу, накинув на плечи большое тёмно-серое пальто. Ноги сами несли его к воде, прочь от выложенных камнем дорожек, мимо раскисших клумб и поваленных штормом ветвей, которые рабочие еще не успели собрать. Воздух здесь, у реки, был пропитан запахом тины и гнилого дерева.       Мастерская встретила его распахнутой настежь дверью. Одна петля была вырвана с мясом, и полотно жалобно скрипело под порывами сырого ветра, словно избитое животное. Рик замер на пороге. Свет, тусклый и безжизненный, пробивался сквозь щели в крыше, высвечивая хаос, который невозможно было оправдать никакой «сорвавшейся лебедкой», о которой говорила Мэгги. Это была не авария. Это была настоящая казнь.       Он медленно вошел внутрь, и хруст под подошвами его туфель прозвучал в тишине как треск костей. Весь пол был усеян обломками. Кажется Дэрил уничтожил здесь саму возможность своего давнего присутствия. Граймс остановился в центре комнаты. Запах растворителя бил в нос, смешиваясь с едким ароматом пролитого мазута. Подрамники были переломаны, холсты изрезаны с такой яростью, будто Диксон пытался убить в них что-то живое. Бумага теперь смешалась с грязью на полу, превратившись в склизкое, нечитаемое месиво.       Рик наклонился и поднял из кучи обломков кусок угольного карандаша. Того самого, который он принес Диксону неделю назад, надеясь на ответный жест, на искру доверия. Крохотный кусочек графита был раздавлен тяжелым каблуком, превратившись в черную пыль на пальцах. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Глядя на этот разгром, Рик окончательно осознал масштаб катастрофы. Дэрил панически испугался той близости, которую Рик так настойчиво навязывал ему под видом разговоров о важном. Для человека, привыкшего к побоям и тишине, нежность оказалась опаснее, чем избиение до смерти. Шатен сжал обломок угля в кулаке так сильно, что грани врезались в кожу. Он вспомнил, как завороженно смотрел на Дэрила, когда тот работал. Как любовался его профилем в полумраке. Как изредка получал ответный взгляд, полный холодного блеска и шутливого осуждения. Он думал, что строит мост, но на самом деле он просто выбивал опоры из-под единственного убежища, которое было у этого мужчины. — Что же я наделал… — прошептал Рик в пустоту.       Мастерская больше не была храмом тайного таланта. Теперь это была просто старая, вонючая лачуга, где пахло бензином и чужим, выжженным дотла отчаянием. Граймс медленно положил обломок угля на край уцелевшего верстака, словно принося покаяние на алтарь, который сам же и осквернил. Он вышел из мастерской, не оборачиваясь. Шторм закончился, но на месте мастерской Дэрила Диксона остались одни руины.

***

      Вечер наползал на Тифтон тягучей, маслянистой тенью. Дождь больше не шел, но земля, перенасыщенная влагой, начала исходить тяжелым туманом, который путался в ногах и превращал очертания корпусов в призрачные силуэты.       Колокол пробил к воскресной молитве. Рик стоял в глубине вестибюля, прислонившись к холодной каменной колонне. Боль в теле стала тупой, но он почти не замечал её. Все его чувства были сосредоточены на дверях, через которые в главный холл входили ученики и персонал. Мальчики шли парами, серые тени в сером полумраке. Патрик и Милтон прошли мимо, синхронно кивнув ему: в их взглядах всё еще читалось немое сочувствие. Митчалл отвернул слегка голову, словно боялся увидеть на лице учителя подтверждение своих утренних страхов. Карл шел последним в своей группе. Когда он заметил учителя, то замедлился и виновато опустив голову, подумал что сможет пройти незамеченным. — Карл, подойди ко мне на минуту, — прорезавшийся сквозь тишину голос учителя, заставил его вздохнуть и развернуться, — с тобой все в порядке? Родители больше ничего не писали? — на удивление учитель не упомянул ту ситуацию в классе, а задал совсем иной, обеспокоенный вопрос. — Нет, сэр, после последнего письма, больше ничего, — сопокйно отозвался Карл, отводя глаза в сторону. Все его невербальное поведение говорило о скованности и закрытости. — Я понимаю, это очень личное, но если тебе срочно захочется поговорить, если поймёшь что терпеть происходящее один ты не можешь, я выслушаю тебя и постараюсь помочь, — голос мужчины на этих словах прозвучал по-отцовски заботливо. — Я знаю, — слегка улыбнувшись и наконец взглянув на учителя, без замедлений отозвался Карл. — Хорошо… можешь идти, — мужчину тут же тронула такая реакция, от чего он смутился. Попрощавшись с ребенком, он еще какое-то время обеспокоенно смотрел тому в спину.       А затем появился он.       Дэрил шел в стороне от общего строя, как всегда, стараясь слиться с тенями коридоров. Но теперь его присутствие выдавал белый цвет — обе его кисти были туго забинтованы. Бинты казались ослепительно чистыми на фоне его поношенной жилетки, и это зрелище отозвалось в груди Рика резким электрическим разрядом. Шатен не шевелился, он не мог оторвать глаз. Он обещал себе дать Дэрилу право на его руины, как ему советовали, но когда Диксон поравнялся с ним, Граймс вновь не выдержал. Самое его тело, ведомое незримым притяжением, двинулось и он сделал полшага вперед, выходя из тени колонны на свет. Диксон замер. Между ними было не больше трех метров, но это расстояние казалось пропастью, заполненной колючей проволокой. Комендант поднял голову. Под глазами залегли глубокие тени, лицо казалось осунувшимся, серым. Он не смотрел на Рика с яростью. В его взгляде было нечто гораздо более сокрушительное — глухое, выжженное безразличие. Это был взгляд человека, который заколотил окна в своем доме и теперь сидит внутри в полной темноте. В этот момент из-за приоткрытых дверей часовни донесся стройный, ледяной хор мальчиков. Слова молитвы, подхваченные гулкой акустикой сводов, поплыли по коридору, накрывая их двоих: — «…ибо Ты сокрушил жезл мучителя его, как в день Мадиама. Ибо всякая обувь воина во время брани и одежда, обагренная кровью, будут отданы на сожжение, в пищу огню…»       Дэрил внезапно вздрогнул. Его забинтованные пальцы едва заметно дернулись. Он медленно перевел взгляд с бинтов на Рика. Его губы дрогнули, но он не произнес ни звука. Сделав резкий вдох, Диксон отвел глаза и пошел дальше, к выходу на задний двор, намеренно игнорируя призыв к молитве. Его шаги по кафельному полу звучали тяжело и неритмично. Его осанка была одновременно зажатой и грозной. — «…свет сияет во тьме, и тьма не объяла его», — продолжал петь хор, но теперь эти слова звучали для Рика как горькая насмешка.       Рик смотрел ему в спину, пока силуэт Дэрила не растворился в сумерках двора. Граймс глубоко вдохнул душный воздух. Вчера он потерпел крах как человек, поддавшись порыву любви и эгоизма. Но сегодня, глядя на пустеющий коридор, на чужую недосягаемую спину, он принял глупое для взрослого человека, но такое живое для души решение: Даже если Диксон больше на него не посмотрит, он продолжит стоять и смотреть тому в спину в ожидании, когда тот обернётся.       В такт своим мыслям он машинально выпрямился, превозмогая боль в ребрах, и медленно направился к лестнице под затихающие звуки псалма. День закончился запахами йода, ладана и силуэтом одинокого мужчины, ступающего вверх по лестнице. Но тишина его сорок второй комнаты кажется всё еще хранила в себе тоскливую надежду на то, что из пепелища можно построить нечто новое.