Глава 7. Седьмой урок снятия масок

      Вечер выдался удушливым. Воздух в школе застыл, пропитавшись запахом мокрого известняка. Рик настиг Дэрила на улице у хозяйственного корпуса, когда тот, ссутулившись, выходил из прачечной с небольшим ящиком в руках. В свете редких фонарей Диксон казался высеченным из камня — острые скулы, ввалившиеся глаза и бинты на руках, потемневшие от пыли и мазута. Последние дни шатен не мог нормально существовать, его гложили мысли, неприятные образы, а слова крутились на языке как раскаленный металл. Он продолжал в привычной форме выполнять все свои обязанности, вести уроки, светские беседы с коллегами, но во всём этом больше не было искры и энтузиазма. — Дэрил, постой, — Рик преградил ему путь.       Его голос выдавал внутренний тремор, который он не мог унять уже третий день. Дэрил замер. Он даже не зафиксировался взглядом на появившемся собеседнике, лишь сильнее вцепился в края ящика. — Уйди с дороги, Граймс. У меня работа, — кротко Диксон обдал его холодом своего тона. — Я не займу много времени, — Рик шагнул ближе, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел, — то, что произошло на чердаке… я должен объяснить. Это не было минутной слабостью. Меня потянуло к тебе… Я… — шатен запинался, ощущая как надламывается от напряжения его голос. Он даже не мог сейчас вспомнить когда в последний раз так волновался в разговорах с кем-то, — я даже не помню, когда чувствовал нечто подобное. Это пугает меня, Дэрил. Я даже не подозревал, что могу так… — когда Граймс осёкся, не закончив фразу, то он опустил глаза. Слово «влюбиться» застряло в его горле, тяжелое и смертельно опасное в обществе, когда оно касается представителей одного и того же пола. Он струсил, так и не произнеся главного, оставив фразу висеть в воздухе нелепым признанием собственного бессилия. В это же время Дэрил в удивлении поднял на него свои глаза. Комендант был напрочь ошарашен тем, о чём ему говорил мужчина, он озвучивал все эти вещи прямо в лицо или по крайней мере открыто к ним подбирался. Неужели он настолько доверяет? Или он не опасается, потому что знает, что гораздо влиятельней? И главное… правду ли приносит его голос? Но в любом случае нужно было оставаться непробиваемым, нужно было отпихивать от себя потенциальную угрозу и мертворожденное взаимодействие. Потому Дэрил подавил это потрясение на своём лице. В итоге он издал лишь короткий, сухой смешок, похожий на хруст кости. — «Тянет» его… — Дэрил качнул головой, — ты просто заскучал, Рикки. Приехал сюда, надутый важностью и чистотой, и решил, что тебе всё можно. Нашел местного урода, который не умеет говорить «нет» господам, и решил поразвлечься, прежде чем укатишь обратно в свой стерильный мир? Решил добавить остроты в свою пресную жизнь? Мне тошно от тебя, Граймс. То, что ты чувствуешь — это просто блажь зажравшегося мужика, которому приелись шелковые простыни, — слова Диксона били наотмашь. Он становился на удивление многословным, когда дело доходило до словесного «втаптывания в грязь». С каждой новой фразой лицо Рика искажалось болезненным удивлением. А после он застыл, чувствуя, как краска стыда и ярости заливает лицо. Он просто смотрел на этого человека, который сейчас так старательно выстраивал между ними стену из дерзости и помоев.       Дэрил уже собирался двинуться дальше, намеренно и грубо задев собеседника плечом, но тот вдруг резко перехватил его за локоть. Диксон дернулся от неожиданности, но Рик держал поразительно крепко, железной хваткой полицейского, глядя ему прямо в зрачки. — Значит, «поразвлечься»? — голос Рика стал тихим и опасным. Растерянность сменилась горькой прозорливостью, — хорошо защищаешься, Дэрил. Удобно. Тебе проще верить, что я подонок, чем признать то, что было на самом деле. Можешь врать мне сколько угодно. Можешь называть меня трусом за то, что я не договариваю слов. Но мы оба знаем, что в ту минуту на чердаке ты не просто «позволял господину развлекаться», — Рик придвинулся вплотную, почти касаясь лицом лица Дэрила, игнорируя запах табака и тяжелое, рваное дыхание коменданта. Кажется в обеих головах оппонентов тут же вспыхнули картинки того дня, той близости, когда поцелуй являлся жадной потребностью двоих. — Нихера ты не знаешь, — прошипел Дэрил, но его голос дрогнул. Он явно не ожидал увидеть в учителе отражение собственного гнева. — Ты ответил мне, — отрезал Рик, — и ответил так, как будто это был твой единственный глоток воздуха за все годы в этом склепе. Ну а теперь беги, Дэрил. Прячься за своими ящиками и грубостью. Но ты убегаешь не от меня, а от себя. И я могу поклясться — у тебя это не получится.       Дэрил стоял неподвижно. Его лицо на мгновение исказилось, обнажая под маской безразличия первобытный, непереносимый страх. Но через секунду он с силой вырвал руку, едва не перевернув ящик. — Пошел ты к черту, Граймс, — выплюнул он, пятясь в тень, — умник хренов…       Диксон развернулся и быстрым шагом скрылся за углом прачечной. Гул его шагов быстро затих, поглощенный безразличной тишиной. Рик остался стоять один посреди пустого двора. Его трясло от собственной дерзости и собственной же трусости. Он нанес ответный удар, попав в самую цель, но победы не чувствовал. Он понял, что этим разговором они оба окончательно загнали себя в тупик. Так начались две недели, за которые они не обменялись ни звуком, став друг для друга самыми опасными призраками этого места.

***

      Школа окончательно погрузилась в вязкую октябрьскую хмарь, которая просачивалась сквозь щели оконных рам и оседала инеем на тяжелых бархатных шторах. Время словно зациклилось, превратившись в череду серых завтраков и подчеркнуто корректных кивков в коридорах. В субботу главный вестибюль напоминал мастерскую безумного декоратора. Стоун позволял Хэллоуин — этот «языческий пережиток», как он его называл, — лишь с одной целью: занять руки воспитанников и учителей.       Рик стоял на верхней ступени шаткой стремянки. У него был официальный выходной, и сегодня он выглядел почти неузнаваемо. Вместо привычного накрахмаленного воротничка и строгого пиджака на нем был старый темно-синий свитер с высоким горлом и поношенные джинсы, на колене которых уже красовалось пятно от оранжевой гуаши. Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья. Он работал с каким-то лихорадочным, почти пугающим усердием. Рик методично вбивал маленькие гвозди в дубовые панели над аркой библиотеки, закрепляя тяжелые гирлянды из искусственной паутины. Каждый его удар молотком был выверенным и резким, словно он пытался приколотить к этим стенам собственные мысли, чтобы они перестали роиться в голове. Внизу, у подножия лестницы, учитель латыни Артур Брукс — маленький человечек в вельветовом жилете, изрядно припорошенном мелом, — увлеченно вырезал внутренности из огромной тыквы. Осклизлый звук ложки, скребущей по мякоти, разносился по холлу неприятным эхом. — Потише, Рик, вы так вобьете эти гвозди в самую душу нашего заведения, — Брукс усмехнулся, не поднимая глаз от своего занятия, — вы работаете так, будто от этой паутины зависит спасение человечества. Отдохните, сегодня же суббота.       Рик замер, прижимая ладонь к холодному дереву панели. Синяк на животе, который две недели назад отзывался болью на каждый вдох, теперь лишь тупо ныл, напоминая о себе при резких поворотах. — В движении меньше чувствуется холод, Артур, — коротко бросил Рик, не оборачиваясь. — Холод в Тифтоне — величина постоянная, — Брукс наконец отложил ложку и вытер руки об испачканный фартук, — кстати, вы слышали? Наш «мастер на все руки» снова отличился. Утром в прачечной Диксон так швырнул разводной ключ, что пробил бак новой центрифуги. Стоун был в ярости. Говорят, мужика вызвали на дисциплинарную комиссию.       Рик почувствовал, как молоток в его руке стал невыносимо тяжелым. Он медленно опустил руку, глядя в серую пустоту под потолком. — У него повреждены кисти, — голос Рика прозвучал глухо, — ему трудно удерживать инструмент. — Ему трудно удерживать себя в узде, вот что я вам скажу, — Брукс понизил голос, воровато оглянувшись на дверь, — он стал совсем диким. Почти не выходит из коморки, на мальчиков только рычит и отмахивается. Даже Патрик, который его вечно подкармливал, теперь обходит мастерские стороной. Стоуну это надоест, Рик. Вы же знаете Преподобного. Он не терпит вещей, которые нельзя починить, — от такого сравнения со сломанной вещью Граймс чуть ли не скрипнул сцепленными зубами от гнева.       В этот момент массивная дубовая дверь в конце коридора со стоном отворилась. В холл вошел Дэрил. Он шел быстро, глядя себе под ноги, словно пытался прорезать взглядом дорогу. Коричневое пальто, развивалось плащом позади, плечи осунулись, а походка стала еще более дерганой, настороженной. Бинтов на руках больше не было, но пальцы правой руки были неестественно поджаты к ладони, а на костяшках виднелись бугристые, неровные шрамы — следы того, что раны заживали без должного ухода, в грязи и сырости.       Рик замер на стремянке, перестав дышать. Он смотрел сверху вниз на макушку Дэрила, на его спутанные, давно не стриженые волосы. Внутри него всё кричало от желания спуститься, схватить его за плечи, заставить посмотреть на себя. Дэрил поравнялся со стремянкой. Он на секунду замедлил шаг, почувствовав на себе взгляд. Диксон поднял голову. Их глаза встретились впервые за четырнадцать дней. Рика обдало холодом, который был страшнее любого сквозняка. В глазах Дэрила не было прежней дерзости или огня. Там была такая же пустота — абсолютная, выжженная тишина человека, который окончательно принял свое изгнание. Он скользнул взглядом по неформальному свитеру Рика, по его перепачканным краской пальцам. В этом взгляде не было осуждения — только горькая дистанция, словно Рик теперь был частью тех самых декораций, бумажным скелетом на стене, не имеющим к нему, живому и изломанному, никакого отношения. Диксон не произнес ни слова. Он просто отвел глаза и пошел дальше. Тяжелый, удушливый запах мазута и мокрой шерсти на мгновение перебил аромат тыкв и гуаши, а затем исчез вместе с ним. — Вот видите? — Брукс кивнул вслед ушедшему Диксону, — ни «здравствуйте», ни кивка. Истинный дикарь. А вы на него время тратили, зряшное это дело, Рик. Сорняк розами не станет.       Брукс начал выводить из себя, Рик медленно спустился на одну ступеньку ниже. Его пальцы, испачканные оранжевым, мелко дрожали. — Сорняки просто выносливее, Артур, — Рик спрыгнул на пол, бросив молоток в ящик с инструментами. Звон металла о металл прозвучал в пустом вестибюле как выстрел в сторону второго учителя, — я пойду за водой. Краска подсохла.       Он шел в противоположную от Дэрила сторону, чувствуя, как бумажные пауки раскачиваются от его шагов, словно насмехаясь.

***

      Учитель не дошел до подсобки. Он остановился в узком коридоре, прижавшись затылком к холодной кладке стены. Вода в жестяном ведре, которое он сжимал в руке, пошла мелкой рябью от того, как сильно дрожали его пальцы. Пустота в глазах Дэрила была хуже любого удара. Это было не прощение и даже не ненависть — это было полное исключение Рика из уравнения. Граймс закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыл заброшенный причал, запах гари и те две недели молчания, которые он сам себе навязал, надеясь, что тишина станет лекарством. — Мистер Граймс?       Рик вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стоял Карл. Мальчик выглядел непривычно: на нем была старая мешковатая кофта и кардиган, а руки по локоть испачканы в клейстере. Он держал пачку вырезанных из картона летучих мышей, но смотрел не на них, а прямо в лицо учителю. — Вы пролили воду, сэр, — тихо заметил Карл, кивнув на ботинки Рика. — Задумался, Карл. Бывает, — Рик посмотрел вниз. На полу действительно расплывалась темная лужа. — Вы видели его, да? Только что в холле.       Рик замер, собираясь ответить дежурной фразой, но, встретив серьезный, почти взрослый взгляд мальчика, лишь тяжело выдохнул. Карл в этой школе обладал пугающей способностью видеть трещины в людях. — Он не ест, — продолжал Карл, понизив голос, — Патрик оставляет еду у порога мастерской, но утром миски стоят нетронутыми. Только вороны слетаются. Диксон не выходит оттуда, пока не стемнеет. — Он работает, Карл. Стоун нагрузил его ремонтом отопления в северном крыле. — Нет, — мальчик упрямо качнул головой, — он просто ждет, — задумчиво парировал он в итоге. — Чего ждет? — шатен остался в непонимании от такого заявления. — Не знаю, простите, сэр, мне пора идти, друзья ждут, — вздёрнув плечами, с сожалением отозвался ребенок. — Конечно, беги, — с неловкостью на лице и смятением в голосе, попрощался с ним Граймс.       В этот момент сверху, со стороны парадной лестницы, раздался сухой, размеренный стук каблуков. Стук, который в школе знали все. Преподобный Стоун спускался медленно, его черная сутана едва заметно шуршала по ступеням. Он замер на лестничном пролете, окинув коридор взглядом хозяина, осматривающего свои владения. — Мистер Граймс, — голос Стоуна прозвучал мягко, но в этой мягкости ощущался холод стального клинка, — я вижу, праздничная суета поглотила вас целиком. Даже в свой выходной вы не жалеете сил для нашего общего дела.       Рик выпрямился, ставя ведро на пол. — Стараюсь быть полезным, Преподобный. — Это похвально. И весьма своевременно, — Стоун спустился на последнюю ступень и переглянулся с уходящим Карлом, — оставьте ваши краски, Рик. У меня возникла небольшая… дилемма, которую ваше тонкое чувство справедливости поможет разрешить. Зайдите ко мне в кабинет. Сейчас.       Стоун не стал ждать ответа. Он развернулся и пошел назад, уверенный в том, что его приказ будет исполнен. Рик стоял, глядя в спину человеку в черном. Он знал, что этот момент наступит. Две недели затишья были лишь прелюдией, накоплением сил перед настоящим штормом. Он посмотрел на свои ладони, испачканные оранжевой краской — цветом праздника, который для него так и не начался. Он медленно пошел за Стоуном, чувствуя, как с каждым шагом напускная легкость «выходного дня» осыпается с него, словно сухая штукатурка.

***

      Тяжелые дубовые двери кабинета захлопнулись за спиной Рика с глухим, окончательным стуком. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь узким лучом света, пробивавшимся сквозь щель в тяжелых шторах. Пахло старым пергаментом, холодным пеплом и дорогим табаком — Стоун позволял себе маленькие слабости за закрытыми дверями, которые яростно порицал на людях. Преподобный не спешил начинать разговор. Он медленно прошел к своему столу, на котором в идеальном порядке были разложены бумаги, и опустился в высокое кожаное кресло. Рик остался стоять в центре комнаты, чувствуя себя неуместно в своем мягком синем свитере и джинсах. Здесь, в царстве черного сукна и строгого закона, его неформальный вид казался признаком слабости, почти капитуляцией. — Присядьте, Рик, — Стоун указал на жесткий стул напротив, — в ногах правды нет, особенно когда на них висит груз ответственности за чужие души. — Вы говорили о дилемме, Преподобный, — Рик сел, чувствуя, как напряжены мышцы спины. — Именно, — Стоун сложил пальцы домиком, глядя на Рика, — видите ли, наша школа — это механизм. Сложный, отлаженный годами. Каждый винтик в нем имеет свое предназначение. Но в последнее время один из этих винтиков… начал давать сбои. Причем весьма пугающие.       Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Рик сжимает подлокотник стула. — Мистер Диксон за последние четырнадцать дней стал абсолютно неуправляем. Жалобы поступают отовсюду: от кухни до библиотеки. Он ломает вещи, он молчит, когда его спрашивают о деле, и, что самое печальное, он пугает детей своим видом. Мальчики шепчутся, Рик. Они видят в нем не наставника, а зверя, которого заперли в клетке, но забыли проверить замок. — Он не зверь, — голос Рика прозвучал тверже, чем он ожидал, — он ранен. Физически и… — О, я прекрасно знаю эту песню о «раненой душе», — Стоун пресек его взмахом ладони, — но я слежу за школой, а не за лазаретом для заблудших душ. И вот здесь мы подходим к сути. Я долго размышлял, почему человек, который годами был полезной, хоть и угрюмой тенью, внезапно превратился в источник хаоса. И ответ оказался на поверхности.       Стоун подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный, торжествующий огонек. — Это вы, Рик. Вы принесли сюда свои деструктивные идеи. Вы дали ему что-то, я не могу знать что… может просто внимание. Но вы вскрыли нарыв, который должен был засохнуть сам собой. Вы виноваты в том, что он сейчас мучается.       Рик почувствовал, как к лицу приливает жар. Каждое слово Стоуна попадало точно в цель, потому что он сам думал об этом каждую бессонную ночь. — Чего вы хотите? — хрипло спросил он. — Я хочу порядка, — Стоун откинулся на спинку кресла, — завтра на общем собрании перед праздником вы выступите перед коллективом. Вы официально признаете, что ваши попытки «социализации» персонала были ошибкой и привели к нарушению дисциплины. Вы предложите совету уволить Диксона без права восстановления и… — он сделал ударение на каждом слове, — вы сами вручите ему уведомление, — добавляя вишенку на своём гадком торте из слов, добавил в конце мужчина.       Рик замер. Воздух в кабинете стал слишком плотным. — Вы хотите, чтобы я лично вышвырнул его за ворота? Зная, что ему некуда идти? — Я хочу, чтобы вы исправили то, что сломали, — Стоун вытащил из ящика стола папку, — если вы откажетесь… что ж. Я наведу справки о вашем прошлом. О той истории в полицейском департаменте, о которой вы так скромно умолчали в своем резюме. В школах не любят учителей с сомнительным прошлым и еще более сомнительными пристрастиями к рабочему персоналу, — Стоун тонко, почти невидимо улыбнулся, — выбирайте, мистер Граймс. Либо вы остаетесь в школе как уважаемый педагог, избавившийся от своей «ошибки», либо вы уходите вместе с ним. Но помните: за воротами этой школы Диксон не пропадёт. А вы… вы больше никогда не получите работу учителя.       Рик смотрел на пятно оранжевой краски на своей руке. Оно казалось ему теперь клеймом. Этот человек хочет уничтожить Диксона, заставив его совершить предательство своими же руками. Поступок настоящего подонка. — У вас есть время до завтрашнего утра, — Стоун вернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен, — идите, Рик. Подумайте, стоит ли одна «сломанная деталь» вашей карьеры.       Рик встал. Его ноги казались чужими. Он вышел из кабинета, не сказав ни слова, и тишина коридора обрушилась на него как лавина. Он знал, что сейчас не пойдет в свою комнату. Его тянуло туда, где в темноте и запахе мазута прятался человек, которого только что фактически приговорили.

***

      Граймс вошел. Дверь мастерской на причале закрылась с тяжелым, окончательным стуком, отсекая шум ветра. Внутри пахло старым железом, прогорклым маслом и гарью. После погрома мастерская всё так же напоминала пепелище. Дэрил сидел на ящике, неторопливо затягиваясь сигаретой. Он не поднял головы, но Рик видел, как напряглись его плечи. — Стоун вызвал меня, — голос Рика прозвучал глухо, — завтра в восемь общее собрание. Он хочет, чтобы я подписал приказ о твоем увольнении. При всех, — Дэрил замер, фильтр сигареты расплюснули зубы. — Ну так подписывай, Граймс, — хрипло бросил он, не глядя на собеседника, — уверен, почерк у тебя красивый, — кинув ироничную шутку, Дэрил повернулся профилем, глядя куда-то вглубь тёмного пространства, оставляя для лица лишь освещения тлеющей сигареты при затяжке. — Нет, — Рик сделал шаг вперед. Его взгляд был прикован к шрамам на руках Дэрила, — ты разнес это место из-за меня, травмирован из-за меня. Я… просто не должен был лезть к тебе на том чердаке. Мой эгоизм теперь стоит тебе этого места, — Рик уже не говорил в том тоне, что тогда во дворе. В нём ощущалась паника, решимость и огромный пласт самобичевания. И почему-то Дэрилу становилось невыносимо неприятно слышать то, что о себе произносил шатен. Тогда комендант наконец посмотрел на него. В глазах его были — колючая, дикая настороженность и волнение, — завтра я не подпишу приказ. Я переведу прицел на себя. Скажу, что я спровоцировал тебя. Что я — причина твоего срыва. Я заберу эту вину, Дэрил, она моя по праву, — Рик вдруг положил на верстак чистый платок — единственное белое пятно в этой грязи, — в восемь утра… будь там… пожалуйста, — после его последних слов, перед тем как выйти, Дэрил нахмурился и кинул взгляд на белую ткань рядом с собой.       Комната Граймса наполнилась суматохой сборов. На кровати лежал раскрытый чемодан. Он действовал механически: стопка рубашек, пара книг. Он понимал: после того, что он скажет завтра, школа выплюнет его без права на возвращение. Дверь была приоткрыта. Тихий скрежет ботинка о порог заставил Рика обернуться. Диксон стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. Он выглядел измотанным, волосы слиплись от пота и сырости. Он обвел взглядом чемодан и собранные вещи. Его кадык дернулся. — В Атланте не так сыро, да? — бросил он, глядя куда-то в сторону. Рик остановился, сжимая в руках свернутый ремень. — Я не дам ему уничтожить тебя из-за моей дурости, Дэрил, — не отрываясь от чемодана и вещей, уверенно и грозно отрезал шатен.       Диксон прошел в комнату — медленно, как по минному полю. Он остановился у кровати и внезапно накрыл ладонью раскрытый чемодан, с силой придавливая вещи. — Хватит строить из себя святого, Граймс, — прорычал он, — думаешь, если уедешь, мне станет легче? Что ты этим исправишь? — он долго смотрел на недоумевающего Рика и злоба уходила, оставляя только глухую, болезненную честность, — тот вечер… у прачечной. Я наговорил дерьма. Просто… — он мотнул головой, подбирая слова, — забудем обо всём этом. Не надо передо мной извиняться. Понял?       Рик замер, боясь спугнуть этот момент. Сейчас Дэрил смотрел на него почти как раньше, ещё до этого проклятого чердака, до собственной слабости. В какой-то момент он даже потерялся в сути разговора и контекста, просто смотря ему в глаза. А мысль: «Ему не плевать, он здесь.», тешила разум, словно сладости для ребенка. — Бросай это барахло обратно в шкаф, — Дэрил убрал руку с чемодана и кивнул на вещи, — мне и никому другому, кроме Стоуна, не станет легче, если ты опозоришься и сломаешь себе карьеру, — после продолжения, шатен наконец смог отвести примагниченный взгляд, терпеливо и уважительно выслушивая и дожидаясь пока Диксон закончит проявлять инициативу, — но если так хочешь оставить меня… обвиняй завтра его, — коварнее и с холодной ухмылкой добавил Диксон, от чего Граймс поднял взгляд так, словно впервые увидел в человеке перед собой союзника, а не тень, поглощённую обстоятельствами.       Дэрил не собирался задерживаться и вскоре развернулся к выходу. У самой двери он на секунду остановился, не оборачиваясь. — Завтра в восемь, — тихо проговорил он, словно сам не веря в то, что сорвалось с его губ.       Дверь тихо закрылась. Рик остался стоять посреди комнаты. Он медленно подошел к чемодану и выложил первую рубашку обратно на полку. Завтрашний день обещал быть сущим адом и настоящим испытанием, но после этого разговора, после реакции Дэрила, он ощутил внутри тёплое чувство взаимности. Чувство вины слегка спало с его плеч, позволяя расправить их и тяжело выдохнуть. Впереди ему предстояло до ночи готовиться к завтрашней речи, подготовить материал и продумать ходы.       С каждым новым часом в комнате всё сильнее и настойчивее начинал править мрак, сидя за письменным столом и десятый раз перечитывая написанное, проверяя убедительность, аргументацию и манипуляции, Рик уже с трудом фокусировался на буквах, хмурясь в раздражении. Под ногами скопились скомканные бумаги, словно неудачные, помятые дубли на кинопленке. В который раз ощущая, что подбородок тянет к груди, Граймс вздрогнул, протёр лицо ладонью и грузно встал со стула, чтобы тут же рухнуть на кровать.

***

      Атмосфера была торжественно-мрачная. Зал был залит холодным, бесцветным светом пасмурного утра. Пахнет полиролью, пыльными портьерами и гремучей смесью одеколонов учителей. Огромное распятие над сценой кажется тяжелее обычного. Рик стоял у входа, прислонившись плечом к резному косяку. На нем снова был строгий костюм — выглаженный, безупречный как броня. Галстук затянут так туго, что пульс отдавался в висках. Он методично потирал большим пальцем костяшки правой руки, глядя на тяжелые створки дверей. Воспитанники входили колоннами по двое. Шум их шагов по паркету напоминал марш обреченных. Карл прошел мимо, на мгновение замедлив шаг; его глаза были огромными и полными недетской тревоги. Рик едва заметно кивнул ему, но лицо учителя оставалось маской.       Брукс и Харрис заняли свои места в первом ряду. Они перешептывались, бросая на Рика быстрые, колючие взгляды. Весь педагогический состав знал: сегодня здесь будут не псалмы петь, а приносить жертву. Стоун появился из-за кулис, его голос разнесся по залу без микрофона, глубокий и властный, объявляя цель собрания. Рик не двигался. Он смотрел на часы над дверью. Восемь ноль две. Дэрила не было. Внутри Рика что-то начало медленно крошиться. Неужели он всё-таки сбежал? Или остался равнодушен? Неужели тот белый платок на верстаке так и остался лежать в пыли?       Стоун подошел к трибуне, раскрыл папку. Его взгляд скользнул по залу и остановился на Рике. В этом взгляде была неприкрытая насмешка — хищник видел, что его добыча загнана в угол. — Мистер Граймс, прошу вас на сцену. У вас есть важное заявление относительно кадровых перестановок в техническом блоке.       Рик отделился от косяка. Его шаги по проходу звучали оглушительно. Он чувствовал на себе сотни глаз. Поднимаясь по ступеням на подиум, он увидел на краю стола Стоуна тот самый приказ — лист бумаги с гербом школы, который должен был стать смертным приговором для Диксона. В этот момент задние двери зала распахнулись с коротким, резким ударом о стену.       В проеме стоял Дэрил.       Он выглядел так, словно не спал всю ночь, но в его позе больше не было той обреченной сутулости. Он умылся — лицо было бледным, почти прозрачным, отросшие волосы укрывали лицо аккуратными прядями. На нем была чистая рабочая рубашка, наполовину застёгнутая, а руки… руки он не прятал. Он держал их на виду. Тот самый белый платок Рика выглядывал из его нагрудного кармана — маленькая, вызывающая точка чистоты в этом храме лицемерия. Граймс выпал из реальности рассматривая коменданта, который в этот момент показался ему самым чудесным человеческим созданием, что он видел в жизни.       Диксон не прошел в зал. Он остался стоять у дверей, глядя прямо на Рика. Это был вызов. Он пришел, как и обещал. Теперь ход был за «нерадивым учителем». Стоун недовольно поморщился, постучав пальцами по трибуне. — Мистер Диксон, ваше присутствие не обязательно, но… символично. Садитесь. Мистер Граймс, мы ждем. Огласите ваше решение.       Рик подошел к трибуне. Он не коснулся папки Стоуна. Вместо этого он положил свои руки на трибуну, точно так же, как Дэрил — на виду у всех. Его пальцы слегка дрожали, но голос, когда он заговорил, был холодным и режущим как скальпель. Дэрил в этот момент метнулся глазами по учительскому составу и встретился взглядом с Кэрол. Та одарила его полуулыбкой и кивнула к трибуне, будто произнося: «Смотри и ты увидишь». — Я внимательно изучил личное дело коменданта Диксона и отчеты о последних инцидентах, — он сделал паузу, чувствуя, как Стоун довольно кивает за его спиной, — и я пришел к выводу, что причина деструктивного поведения мистера Диксона кроется не в его характере.       Брукс в первом ряду подался вперед. Дэрил у дверей замер, перестав дышать, на его лице тут же расцвели шок и неверие. — Она кроется в грубом нарушении техники безопасности и медицинских протоколов школы. Мистер Диксон получил тяжелую производственную травму обеих кистей, выполняя распоряжение администрации в аварийных условиях. Вместо положенной госпитализации он был принужден к продолжению работ. Его нынешнее состояние — это посттравматический шок, вызванный физической болью и халатностью руководства.       В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит старая проводка. Лицо Стоуна начало медленно наливаться багровым цветом. Сидящая на втором ряду Кэрол, тихо прикрыла улыбку ладонью. — Мистер Граймс, выбирайте выражения. Вы здесь не в зале суда, — прошипел со стороны Стоун сквозь зубы. — Именно там мы и окажемся, п Преподобный, если эта школа немедленно не признает свою вину. Я подготовил медицинское заключение и рапорт в окружной департамент труда. Увольнение мистера Диксона в данный момент будет расценено как попытка скрыть должностное преступление, в ответ Рик повернулся к нему и прибавил громкости голосу.       Затем шатен посмотрел на Дэрила. Тот стоял, вцепившись пальцами в дверную ручку, и на его лице медленно проступало выражение, которое Рик никогда раньше не видел — это было не облегчение, а шокированное, почти болезненное осознание того, что за него действительно сражаются. И это только больше придавало сил и уверенности. Он ощущал как живёт, ощущал неоспоримую правильность своих действий и отсутствие сожалений. — Я не подпишу приказ об увольнении. Более того, я настаиваю на полной оплате лечения и реабилитации мистера Диксона за счет фонда школы. И я лично прослежу, чтобы каждое слово этого отчета дошло до попечительского совета.       Рик замолчал. Он стоял на сцене, прямо под распятием, и знал: мосты сожжены. Стоун смотрел на него с такой ненавистью, что казалось, воздух вокруг них вот-вот заискрится. — Вы переходите границы, Граймс! — выплюнул он. — Границы перешли вы, когда заставляли человека работать в нечеловеческих условиях, экономя на безопасности сотрудников, — Рик сделал шаг к Стоуну, нависая над столом, — Диксон сорвался не потому, что он «дикий». Он сорвался, потому что это место — пороховая бочка, которую вы отказываетесь замечать. Если этот приказ будет подписан, мой следующий рапорт пойдет не вам, а в комиссию штата по надзору за школами. И тогда увольнять будут не механика, а всё руководство школы за растрату фондов безопасности.       Стоун продолжал смотреть на Рика с нескрываемой ненавистью, но в его глазах промелькнул животный страх. Граймс перед ним больше не играл в учителя философии. Он играл на уничтожение. — Диксон остается, — отрезал Рик, глядя прямо в лицо Стоуну, — а мы с вами, преподобный, позже обсудим смету на ремонт мастерской. И упаси вас Бог, если там снова что-то заискрит.

***

      Зал пустел в гробовой тишине. Стоун не кричал — он просто захлопнул папку с сухим, костяным звуком и вышел через боковую дверь, не удостоив Рика даже взглядом. Учителя потянулись к выходу, стараясь не задевать Граймса плечом, словно он был болен проказой. Брукс прошел мимо, качнув головой: «Зря вы это, Рик. Ох, зря».       Рик остался на сцене один. Он чувствовал, как по спине между лопаток стекает холодная струйка пота. Его руки всё еще лежали на трибуне, и он не сразу понял, что пальцы судорожно вцепились в край дерева. Он смотрел в пустоту зала, пока последняя пара ботинок не затихла за дверями. Дэрил не ушел. Он ждал в тени под балконом, как светлый маяк, устало прислонившийся спиной к колонне. Его фигура в чистой рубашке казалась здесь инородным телом — куском необработанного камня в антикварной лавке. Рик медленно спустился по ступеням. Ноги были ватными, в ушах всё еще звенел собственный голос. Он подошел к Дэрилу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Между ними снова была эта дистанция, но теперь она не была ледяной — она была вновь, как раньше наэлектризованной. — Ты пришел. Я не был уверен, — глухо, еле слышно начал Граймс, отдарив человека томным взглядом и тёплой полуулыбкой.       Дэрил не сразу поднял глаз. Он смотрел на свои руки, на те самые шрамы, которые Рик только что выставил перед всей школой как улику. Он медленно вытащил из нагрудного кармана белый платок и протянул Рику. Ткань была чистой, но Рик не взял её. — Смело, — хрипло бросил Дэрил в ответ, — про комиссию штата… красиво наврал. Или не наврал? — поднимая одну бровь в насмешке, вопросил Дэрил. Клоня подбородок к груди, он смотрел на соседа исподлобья анализирующим взглядом. — В каждой лжи должна быть доля правды, — ответил Рик, невесело усмехаясь, — теперь он тебя не тронет. Какое-то время, — на тяжёлом выдохе торжественно добавил он. — Теперь он будет ненавидеть тебя еще больше. Ты это понимаешь? — с оттенком осуждения и сочувствия прояснил Диксон, взявшись за локоть своей руки. — Знаю. Но теперь это наша общая проблема, — улыбаясь уже весело и удовлетворённо, колко отозвался шатен.       Дэрил промолчал, долго смотрел на него, словно пытался запомнить каждую черточку его лица, а потом коротко кивнул и быстро направился к выходу. Его шаги больше не были шаркающими — в них появилась какая-то злая, упрямая твердость. Рик остался стоять, вдыхая остаточный запах свежести от Диксона и улыбаясь пустому залу. Он посмотрел на распятие над сценой и почувствовал, как на него наваливается свинцовая усталость. Он знал, что Стоун уже сейчас начнет писать письма в Атланту. Но, выходя из зала, Рик поправил галстук и расправил плечи. Война только началась, но он больше не был в ней один.

***

      31 октября выдалось пасмурным. Серое небо Джорджии висело над школой так низко, что казалось, шпили главного корпуса вот-вот проткнут облака. Внутри пахло мокрой шерстью шинелей, дешевым парафином и предчувствием чего-то неизбежного. Класс философии гудел. Несмотря на строгие окрики дежурных в коридорах, предпраздничная лихорадка просочилась сквозь толстые стены. На партах учеников, вместо раскрытых томов Спинозы, царил санкционированный хаос: обрывки оранжевой бумаги, черная тушь и жестяные банки с клеем. Рик стоял у окна, наблюдая, как во дворе за забором ветер крутит воронки из палой листвы. Он не мешал им. Сегодня ему хотелось дать этим мальчишкам чуть больше пространства, чем позволял устав. — Мистер Граймс, посмотрите! — невысокий паренек с первой парты, веснушчатый Тоби, с гордостью поднял маску. Это было уродливое папье-маше, раскрашенное под мертвеца, но с неестественно добрыми, ярко-синими глазами. — Кого ты пытаешься напугать, Тоби? — мягко спросил Рик подростка, отходя от окна. — Смерть, сэр! Моя бабушка говорит, если она тебя не узнает, то пройдет мимо, — от его слов по классу прокатился смешок. — Мистер Граймс! — звонкий голос Патрика заставил Рика обернуться. Тот с восторгом демонстрировал маску, которая больше походила на морду какого-то лесного духа с ветками вместо рогов, — я читал, что в древности люди верили: если надеть шкуру зверя, можно получить его силу. Это ведь тоже философия? Перевоплощение? — Рик мягко улыбнулся представляя невольно в голове глупый образ Диксона в шкуре волка и подошёл к парте ученика. — В какой-то степени, Патрик. Это попытка выйти за пределы человеческого «я». Кем ты хочешь стать сегодня ночью? — Тем, кто не боится темноты в подвале, — честно признался мальчик, поправляя очки с лёгкой улыбкой. — А я думаю, это всё глупости, — подал голос Милтон, сидевший на средней парте. Он не клеил маску, а методично вырезал из картона идеальный круг, используя циркуль, — маска не меняет биологию. Если ты трус, то и в маске льва ты будешь дрожать. Стоун говорит, что Хэллоуин — это суеверие для слабаков. Зачем нам притворяться кем-то другим, если Бог и так видит нас насквозь? — юноша посмотрел на Рика своими холодными, аналитическими глазами. В его вопросе сквозило влияние проповедей. — Бог, возможно, и видит, Милтон, — Рик прошел в центр класса, — но люди видят только то, что мы им позволяем.       Его взгляд упал на парту Митчелла. Тот с яростью кромсал кусок черной, льняной ткани, пытаясь сделать что-то похожее на палача. — Маска нужна, чтобы делать то, за что тебя не погладят по головке, — буркнул Митчелл, не поднимая глаз, — если никто не знает, кто ты, ты можешь быть кем угодно. Хоть дьяволом, — с холодной ухмылкой закончил он. — Или самим собой, Митчелл, — отрезал Рик. Он резко обернулся и уверенно зашагал к доске, затем вывел мелом слово: «EGO».       Мел скрипнул, оставляя жирную белую черту. Класс замер. Патрик перестал шуршать бумагой, Милтон отложил циркуль. — Посмотрите на свои руки, — голос Рика стал тише, глубже, — вы испачканы клеем и краской. Вы создаете лица, которые наденете на один вечер. Но завтра вы их снимите и наденете другие. Маски «послушных воспитанников». Маски «богобоязненных мальчиков», которые говорят только то, что хотят слышать другие, — учитель взял с ближайшей парты чью-то заготовку и повертел в руках. — Трагедия не в том, что мы носим маски. Трагедия в том, что со временем они прирастают к коже. Мы так боимся гнева близких или осуждения соседей, что начинаем верить: маска — это и есть наше истинное лицо. Но Хэллоуин — это единственная ночь, когда тени могут выйти на свет, — он посмотрел прямо на Карла, который весь урок молча закрашивал лист бумаги углем, оставляя лишь узкую полоску белого пространства в центре и прорези под глаза. — Мой вам совет на эту ночь: когда наденете свои маски, попробуйте под ними… быть честными. Хотя бы на один час. Спросите себя: кто я, когда на меня никто не смотрит? Что я чувствую, когда мне не нужно соответствовать? — Сэр? — негромко спросил Карл, поднимая голову, — а если то, что под маской, напугает нас самих? Если там… что-то неправильное?       Рик замер. В вопросе мальчика прозвучало эхо его собственного ужаса, который он нес в себе десятилетиями. — Тогда, Карл, — Рик едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было больше боли, чем тепла, — значит, вы наконец-то встретились с собой настоящим. А это одна из самых смелых вещей, что может сделать человек. Даже если за это придется заплатить высокую цену.       Звонок с урока прозвучал резко как выстрел. Ученики начали поспешно сгребать бумагу. Патрик бережно спрятал свою «лесную» маску под пиджак, Митчелл смял свою льняную ткань в кулаке, а Милтон аккуратно сложил инструменты, всё еще глядя на Рика с сомнением. Граймс остался у доски. Он знал, что сегодня ночью в старой оранжерее ему самому придется совершить то, о чем он только что говорил детям. Сорвать маску «правильного учителя» перед человеком, который, скорее всего, не захочет видеть его настоящего лица. Узнать, где Диксон будет обитать в этот вечер было не сложно, Кэрол сразу выложила ему информацию о том, что директор попросил укрепить изоляцию в оранжерее перед зимой и конечно же туда будет направлен знающий своё дело комендант.

***

      Ночь Хэллоуина окутала школу густым, как деготь, туманом. Воздух был настолько влажным, что казался липким. Рик шел по заброшенной части двора, где фонари давно перегорели. Стеклянный скелет старой оранжереи вырос из мглы внезапно. Под куполом царил хаос: скелеты засохших папоротников, разбитые горшки и запах застоявшейся, гнилой воды. Дэрил был там. Он стоял у треснувшего стекла, методично обдирая пальцами сухую замазку с рамы. Его движения были рваными, нервными. Услышав шаги, он не обернулся, лишь плечи под старой фланелевой рубашкой окаменели. — Ты вылитый легавый, Граймс, — хрипло бросил Дэрил, не глядя на него, — всегда вынюхиваешь. Чего тебе в школе то не сидится в такую ночь?       Рик остановился в трех шагах, чувствуя, как холод оранжереи пробирается под пальто. — В школе сейчас слишком много призраков, Дэрил. Один из них — я сам, — добавляя загадочности в расслабленном голосе, отозвался шатен.       Диксон наконец обернулся. В неверном свете луны, пробивающемся сквозь мутное стекло, его лицо казалось изрезанным глубокими тенями. Он достал измятую сигарету, чиркнул спичкой об обломок кирпича. Вспышка на секунду выхватила его дикий, затравленный взгляд. Граймс сейчас выглядел перед ним по-особому вычурно, ровная осанка делала его фигуру пределом мужественности, а убранные, влажные волосы добавляли эротичности. От всех этих притягательных факторов начинало странно мутить. Единственное, что спасало — это его отросшая щетина, добавляющая виду небрежности. — У прачечной… мы так нормально и не поговорили, — Рик сделал шаг вперед, — ты назвал это «блажью», сказал, что мне скучно. Но ты чертовски ошибаешься. Мне никогда не было так страшно, как в ту минуту на чердаке. Потому что я лишь подтвердил, что всё, что меня принуждали строить тридцать лет — мой будущий брак, мой значок, мой «чистый мир» — это картонная декорация, — задумчиво опуская глаза к высохшим растениям, начал монолог шатен. Дэрил выпустил струю дыма, глядя на него как на безумца. — И что ты хочешь услышать? Что мне тебя жалко? — с пренебрежением хмыкнув, отозвался сухо Диксон. — Нет, — Рик подошел почти вплотную. Он дышал тяжело, его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения, — я хочу, чтобы ты знал, против чего я иду. В Атланте, в моем мире, за то, что я чувствую к тебе, меня бы стерли в порошок. Врачи бы кололи мне дрянь, чтобы «вылечить», а бывшие коллеги по участку забили бы до смерти в камере. Но я стою здесь. С тобой и… — в самом конце Граймс тяжело сглотнул слюну, словно горсть гвоздей, — и я гей... я влюблен в тебя, Дэрил, — закончил он на одном дыхании, пристально взглянув на человека перед собой.       Слово упало между ними, как раскаленный свинец. Сказать что Дэрил удивился в этот момент — это ничего не сказать. Он сразу отшатнулся, словно его ударили током. Сигарета выпала из его пальцев, рассыпая искры по бетонному полу. Их прошлый диалог на эту тему был смутным и расплывчатым, словно призрачный намек, затерявшийся между строк. В нем никто ничего не говорил напрямую, но сейчас… сейчас Граймс озвучил все кристально чисто… — Не смей… — почти сразу прорычал Диксон. Его голос сорвался на хрип, — не смей лить на меня это дерьмо, Граймс.       Он резко сократил расстояние, схватил Рика за лацканы пальто и встряхнул так, что зубы клацнули. В его глазах полыхнул неистовый, первобытный ужас. В мире Дэрила такие признания были клеймом, предвестником боли и древнего ужаса. — Ты хоть понимаешь, что ты несешь? — Дэрил прижал его к металлической стойке оранжереи, и та жалобно заскрипела, — мой старик за такие слова ломал ребра. Мой брат… Мерл бы тебе язык вырвал и заставил сожрать, — комендант впервые упомянул своих родственников и Граймс мог лишь теоретически предположить какими людьми они являлись. Но судя по тому, с каким содроганием их упоминал мужчина — они явно были не лучшими слушателями. — Я знаю, — выдохнул Рик, глядя прямо в яростные, влажные глаза Дэрила. Он не пытался вырваться, — но ты не твой отец. И не брат. Ты — это ты. И ты ответил мне тогда. Ты можешь бить меня, можешь ненавидеть, но ты не сможешь забыть, как ты задыхался в моих руках, — мужчина говорил это с полным штилем спокойствия на печальном лице, словно зная, что комендант не сделает ему ничего плохого. Из-за такого умиротворения шатена, Диксону становилось ещё хуже, его единственная кусающая защита просто не имела силы и смысла.       Дэрил медленно разжал пальцы, беспомощность и уязвлённость давили извилины мозга в труху. Он словно потерял сейчас кожу. Его руки дрожали — та самая мелкая дрожь, которую он так старательно скрывал все эти недели. После он отступил, тяжело дыша, и вытер рот тыльной стороной шрамированной ладони. — Ты больной, Граймс. Псих. Приехал сюда и… и всё испортил, — он будто даже не обдумывал слова, которые сейчас произносил, они просто исходили механически изо рта, чтобы разрезать тяжёлую тишину. После он заходил кругами по тесному пространству, как зверь в клетке, пиная обломки горшков. Звук бьющейся керамики эхом разлетался под куполом, — я не знаю этих твоих слов, — наконец выдавил он, остановившись в тени папоротника, — и не хочу знать. Я просто… я не один из этих. Понял? Я просто никто. Грязь под ногтями, — растерянность и тихая паника вперемешку с беззащитностью проступали в его голосе как следы на песке, вынуждая Граймса не отрываясь наблюдать это трагичное зрелище. — Ты не грязь, — тихо и твёрдо ответил Рик, возмущённый его словами, когда мужчина закончил.       Дэрил резко вскинул голову. В его взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у Рика сжалось сердце и он мог поклясться, что именно это была неприкрытая, голая душа. — Дай мне время, — прошептал Дэрил так тихо и надломлено, что Рик едва расслышал. В этот момент боль в груди за другого человека стала настолько невыносимой, что тело потребовало приблизиться к нему, защитить собой, не дать остаться с этим всем в одиночестве. И шатену потребовалось не мало усилий, чтобы устоять на месте и не сделать хуже, — и не подходи ко мне с разговорами больше. Слышишь? Пока я… пока я не пойму, почему я до сих пор не свернул тебе шею, — подтверждая опасения Граймса, добавил комендант.       Диксон развернулся и бросился к выходу, почти бегом, прихрамывая сильнее обычного. Дверь оранжереи хлопнула. Рик остался один. Он опустился на корыто, где по всей видимости сидел Дэрил, и закрыл лицо руками. Воздух в оранжерее стал ледяным. Но где-то там, в темноте, затихали шаги человека, который впервые в жизни не убежал насовсем, а просто попросил времени.

***

      В жилом корпусе пахло старым деревом, мастикой для полов и не выстиранным постельным бельем. Пока туман за окнами лизал холодные стекла, в комнате номер тридцать четыре кипела жизнь, скрытая от глаз наблюдателей. Патрик, Милтон и Карл сидели на полу, сгрудившись вокруг расстеленного клетчатого одеяла. Единственным источником света была свеча, засунутая в пустую жестяную банку из-под кофе «Maxwell House». Пламя дрожало от каждого вздоха, бросая на стены причудливые, ломаные тени. — Смотрите, — Патрик, щурясь сквозь запотевшие очки, с триумфальным видом высыпал на одеяло содержимое своих карманов, — плитка шоколада «Hershey’s» и три мятных леденца. Выменял у десятиклассников за перевод с латыни, — он улыбнулся — доверчиво и чуть нелепо. Карл и Милтон завороженно смотрели на сладости, когда тяжелый стук в дверь заставил их вздрогнуть. Дверь распахнулась, и на пороге возник Митчелл в чёрной маске средневекового палача. Его коренастая фигура перекрыла скудный свет из коридора. — Чего забились в углу как крысы? — буркнул он, заходя внутрь. — Заходи, Митч, — Карл подвинулся, — мы тут конфеты делим.       Митчелл фыркнул, но сел, скрестив ноги и стянув льняную ткань с головы. Он сразу по-хозяйски забрал шоколадку Патрика. — Граймс ваш — либо герой, либо полный кретин, — произнес Митчелл, сдирая фольгу зубами, — сегодня он выступил против Стоуна из-за коменданта… так что думаю скоро во дворе появиться одинокая могила, — от его жестоких слов, ребята поморщились в недовольстве.       Митчелл жадно жевал, и вдруг его взгляд зацепился за кожаную тетрадь, которую Патрик судорожно пытался спрятать под складку одеяла. Внутри брюнета кольнула острая, гадкая ревность: эта тетрадь была миром Патрика, куда ему, грубому придурку, не было входа. — Ого, а это что? — Митчелл молниеносно вытянул руку, — тайная переписка с мамочкой? Или… — он ухмыльнулся, — стихи для дорого Граймса? Готовишься к новому собранию «Поэзии дегенератов»? — Отдай! — пискнул Патрик, но Митчелл уже вскочил на ноги.       Он начал бегать вокруг кровати, удерживая дневник над головой. Патрик беспомощно прыгал за ним, его очки сползли на кончик носа. Митчелл наслаждался этой близостью, этой возможностью заставить Патрика смотреть только на него, пусть даже с обидой и злостью. — Митч, пожалуйста! Это личное! — «Личное», ага, — Митчелл резко затормозил у окна и раскрыл тетрадь. Его голос, хриплый и издевательский, разнесся по комнате: — О, глядите-ка! Наш отличник теперь поэт. Граймс научил тебя рифмовать «тоску» и «доску»? Брюнет начал зачитывать вслух, кривляясь и подражая манере учителя Рика: «В стеклянном доме, где застыл туман, Мы носим лица, скрытые во лжи. Но под стеклом — зияющий изъян, И в чьем-то сердце прячутся ножи…» — Перестань! Митчелл, хватит! — Патрик замер посреди комнаты, его лицо залила краска стыда. — Правда, Митч, хватит, — недовольно касаясь на фривольно ведущего себя брюнета, влез Крал, но крупный парень увернулся и от него.       Митчелл видел, как дрожат руки Патрика, и это раззадорило его еще сильнее. Он хотел разрушить ту тонкую, непонятную ему связь, которую очкарик ощущал с учителем через эти строчки. Он перелистнул страницу и голос его стал тише, злее: «Твоя броня — лишь пепел и махорка, Ты прячешь взгляд под козырек из тьмы. Но за стеной, где дышит ночь негромко, Мы оба — узники одной зимы…»       Митчелл замолчал. Его лицо внезапно вытянулось. Он перечитал строчки про себя. «Пепел и махорка». «Узники одной зимы». Он вдруг подумал о том, что это не только упражнение в рифме ил попытка получит похвалу от учителя за старания. Может это было то, что чувствовал сам Патрик? И это было так искренне, так опасно похоже на то, что сам Митчелл чувствовал к парню в очках, но никогда не смог бы выразить. — Это… — Митчелл осекся. Он посмотрел на Патрика, который теперь просто стоял, опустив голову, сжимая кулаки, — ты это сам придумал? — Граймс упоминал потом, что слова — это способ снять маску, — глухо ответил Патрик, — я просто пробовал.       Митчелл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от собственной грубости. Тогда он небрежно швырнул тетрадь на кровать. Листы смялись, кожаный переплет жалобно хлопнул. — Дурак ты, Патрик, — отрезал Митчелл, стараясь вернуть голосу привычную жесткость, чтобы скрыть дрожь, — если дежурные увидят эти твои стишки, они решат, что ты спятил. Или что Граймс забивает вам головы крамолой. Сожги это, пока не поздно, — вскоре после сказанного, брюнет снова сел на одеяло и с силой вгрызся в яблоко. Громкий хруст плода прозвучал как выстрел.       Мальчики снова склонились над конфетами, но былой уют исчез. Патрик бережно прижал тетрадь к груди, усаживаясь на край кровати. Митчелл сидел молча, глядя на свечу, и в его глазах отражалась та же затаенная боль, которую он только что высмеял. Он ненавидел Граймса за то, что тот дал Патрику голос, и ненавидел себя за то, что его собственный голос умел только лаять и кусаться. Тишину, установившуюся после выходки Митчелла, прервал далекий, неестественный для школы звук — звонкий девичий смех и многоголосый гомон. Карл первым вскочил и прильнул к холодному стеклу. — Глядите! — выдохнул он.       Мальчики сгрудились у окна, осторожно отодвинув тяжелую штору. Там, за коваными воротами, которые обычно открывались только для грузовиков с провизией, двигалась пестрая процессия. Это были дети из городской школы Саванны. Их родители, судя по всему, имели достаточно влияния, чтобы Стоун позволил им традиционный обход домов в этом районе, включая окраину школьной территории. Они были в настоящих костюмах: шелковые накидки привидений, картонные рыцарские доспехи, блестящие короны. В свете фонарей они казались выходцами из другого, цветного мира. — Девчонки… — прошептал Патрик в удивлении, забыв о своем дневнике.       Среди группы выделялись две девушки в длинных платьях викторианской эпохи. Одна из них, с копной рыжих волос, на секунду остановилась и поправила кружевную маску. Она подняла голову, словно почувствовав на себе чей-то взгляд, и помахала рукой в сторону темных окон общежития. Карл невольно подался вперед, коснувшись лбом стекла. Его сердце пропустило удар. — Кто это? — тихо спросил он.       Милтон, прищурившись, вгляделся в туман. — Это Энид, да, точно она, — уверенно произнес он, — её отец — судья в городе, один из главных спонсоров нашего попечительского совета. Стоун перед ним на задних лапках ходит. Она учится в частном лицее Святой Анны. Аналитически говоря, Карл, шансов у тебя ноль целых две сотых.       Карл ничего не ответил. Он смотрел, как рыжая прядь выбилась из-под её маски, и как она, смеясь, побежала догонять остальных, размахивая ведерком в форме тыквы. Для него она была воплощением той свободы, о которой Граймс говорил на уроке. В это время в глубине комнаты, вдали от окна, Митчелл и Патрик оказались в странном, колючем вакууме. Митчелл, чувствуя, как его изнутри разъедает стыд за содеянное, неуклюже потянулся к карману. — На, — буркнул он, протягивая Патрику свой припрятанный, складной нож с костяной ручкой, — твоя тетрадь… углы загнулись. Подрежь. Или используй как закладку.       Это было самым нелепым извинением в истории, но Патрик понял. Он осторожно взял нож, чувствуя тепло ладони Митчелла, которое всё еще хранило сталь. — Спасибо, Митч.       Патрик сел на кровать и начал старательно выравнивать помятые страницы дневника обухом ножа, а Митчелл, не зная, куда деть руки, принялся помогать ему — он удерживал края бумаги своими тяжелыми пальцами, стараясь дышать через раз, чтобы не спугнуть это хрупкое перемирие. Они оба старались не смотреть в окно. Им обоим было достаточно того, что происходило в этой тесной, пропахшей воском комнате. Гул голосов за окном постепенно затихал. Гости уходили обратно в город, в свои теплые дома, оставляя эту школу её призракам, её тайнам и её наступающей зиме.