1

В полночь забвения на поздней окраине

Жизни твоей

Ты погляди без отчаяния

Ты погляди без отчаяния

Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного

Образа, будто случайного?

Примет ли облик безвестного образа, будто случайного?

***

      Это была весна две тысячи двадцать второго года. Месяц апрель, а день не вспомню – не видел тогда большого смысла запоминать даты, уж мало из них важных и весьма значимых было в прошедшем времени; не тем я был человеком, чтобы на каждое число в календаре иметь сокровенное иль глубокое значение... ни одного особенного дня на моей памяти. Тогда, от выходных до выходных, от сигаретки к сигаретке, жизнь моя – необъятный мрак и полнейший мусор, что вполне себе подабает; кто я, если не жалкий уборщик, выполняющий самую грязную работу за нищенскую зарплату лишь потому, что погряз по уши в дерьме и жил так, как жил; лишь потому, что не умел иначе. Потому что упустил хоть какой-то шанс выйти в люди. М-да... пессместично вышло, однако. Не ставил целью жалеть себя – просто поставил перед фактом. Вряд ли уж я бы разглагольствовал сейчас я об этом с таким большим увлечением, во всех подробностях, если бы ненавидел свою жизнь так же, как давным давно – иначе отмалчивался бы, молчал, стиснув зубы. В настоящий момент времени, скорее, это предысловие здесь для того, чтобы доказать; себе ли, всем остальным ли – от продавца мороженого за прилавком до подростка-хулигана, что рисует мне на стенах, кому-то ещё ли, кому-то, кто имел ценность... что я всё-таки могу быть чем-то большим в этом мире, чем жалкий жук, у которого из развлечений банка светлого тёплым летним вечером и повтор развлекательных передач по телеку. Что я тоже могу быть ценным – ценнее, чем тот мусор, каким я был раньше. Мы снова вернулись в начало: рутина. А что рутина? Звон будильника как знаменование нового рабочего дня, болей в спине и ненависти к всему живому – каждый день недели начинался именно так, с презрением к коллегам, начальникам, случайным прохожим, даже если я еще не успел встать с кровати; не такой я представлял свою лучшую жизнь. Два часа и тридцать шесть минут, чтобы сделать себе подобие завтрака, смыть с лица ту эмоцию разочарования, что появлялась в те редкие моменты, когда на лице не было эмоции злости, надеть чистые портки и тяжело выдохнуть, с мнимой, такой малюсенькой надеждой на то, что может быть сегодняшний день будет чуть лучше, чем вчерашний, что мусора, который нужно будет разобрать, чуть меньше, чем на прошлой недели, что рисунков на стен почти нет, и что никто сегодня не доведёт до трясучки, до белого каления ли – бляха муха! Для кого я тут корчу из себя клоуна; как дурак ли иль просто наивный ищу радости в мелочах? Глупость всё это, глупость, не иначе – лёгкое утешение для тех, чья жизнь такое же дерьмо. Эта вера в лучшее, в белую полосу, что чередом идёт за чёрной... просто оправдание человека, который не может выбраться из цикла существования. Ну, так я мыслил. Конечно, всегда тяжело отказаться от вредных привычек, что уж говорить о шестерёнках, что вертелись у меня в голове, щёлкали, тёрлись друг о друга – или что они там обычно делают, шестерёнки эти? Да хер его знает... с каких пор я вообще философствую, если в башке у меня дай бог чтоб мозги были. Эшли Лерой Найт. Так и не представился – подумал, скучно будет слушать про мой быт. Они (коллеги, в смысле) знают меня как Эш, но чаще я слышу в свою сторону "эй" или "извини". Никто и никогда не осмелится назвать меня полным, благородным имечком, ни при каких обстоятельствах – как стишок выучили небезызвестную байку о том, как же больно прилетает шваброй по затылку; разные слухи ходят обо мне, знаете ли – шутки, не шутки, но уже не удивляет, что меня выставят монстром при любом удобном случае... без понятия, как я выжил на этой работе, неся за собой тяжелое бремя ненависти ко всему живому, но к тому моменту я уже пережил период, когда держался за это место как за спасательный круг; может быть, даже и радовался бы в настоящем, получив очередной выговор по причине «отпугнул посетителя» или «обидел чьё-то дитятко» он чокнутой мамашки, что опекает своё чадо излишне – но сил не было, чтобы срываться на каждого встречного... и вряд ли начальство найдёт уборщика лучше, чем меня. Хе-хе, хоть где-то моя дотошность пошла на пользу! Старр Парк... когда узнаёшь всю его подноготную за пару лет жизни в сем городке культивированной, искуственной радости, осознаёшь, что ух, зря ты сюда полез – однако это уже совсем другая история. Давайте сойдёмся на том, что для тебя и для меня это счастливый лотерейный билет с гарантированным призом в виде светлого будущего, точно рассчитанный на молодое поколение и отбросов, которые не знают куда себя деть? Тогда у меня не было выбора. Перспективный ведь проект этот ваш парк... столько бабла, небось, вбухивают в это дело, и ведь окупается же – не думаю, что я имею право жаловаться на плохие условия труда с зарплатой выше среднего. Тяжелое было время – не получил должного образования, жил на гроши в маленькой съемной однушке и работал без разницы кем, главное чтоб был какой-то, даже мизерный заработок; к алкоголю пристрастился, потому что просто не вывозил. И как, спрашивается, не клюнуть на удочку в таком состоянии, когда, как казалось, легче оборвать это подобие бытия, чем просто быть? Это, знаете, как найти купюру на тротуаре. Сравнимое с этим самым ощущение, помноженное на миллион. Без задней мысли я тогда собрал какое-то подобие багажа из тех вещей, что со мной были, и отправился в незнакомую мне страну, где пообещали всякого – и рабочее место, и квартиру в общежитии рядом с работой, чтоб проще добираться было, а не через весь город; игра в благотворительность чуть ли не вселенских масштабов, словно кому-то здесь и правда было дело до отребья вроде меня, что не подавало никаких надежд. Умели, гады, завлекать рекламой. Но с тех пор я здесь; как бы я не злился и не проклинал это гиблое место, я признаю, что благодарен ему. Если бы счастливый билет не упал мне прямо в руки по лёгкому дуновению ветра, если бы не роковая случайность, если бы не второй шанс... если бы я тогда не повёлся на эту рекламу... ох, что было бы со мной? Жуть-то какая. На дрожь пробирает, когда вспоминаю. Наверное, в такой ситуации стоило бы сказать, что Старр Парк спас мне жизнь, но раскидываться словами не в моём стиле – потрепать языком это не ко мне. Но раз уж начал... Я остался, работаю своё. Работник месяца, которого, вроде как, уважают. Большего не надо, не нуждаюсь. Дела мои наладились, и этого более чем достаточно – уж не в праве жаловаться даже в моменты, когда презираю всё живое и мимолётно горю в гневе, как спичка. Тихо, немногословно, но всё же ценю эту стабильность, даже если она заключалась в дне сурка и в буднях, что похожи один на другой. И я бы пошёл на работу без каких-то особых размышлений, пришёл и отметал своё, а после залил отчаянние пенным, если бы сегодняшний день не обещал какое-то разнообразие по сравнению с ушедшим – не знаю, радоваться ли мне или нет по этому поводу, и изменит ли это мою жизнь хоть чуточку в лучшую сторону, но не будем забегать вперёд... Пару дней назад получил известие, что на наш объект переводят новичка, а мне, как человеку, что давненько здесь, придётся повыхаживать его какое-то время. Редко, вообще, запоминаю лица и имена тех, с кем приходится иметь дело – может, потому что, не интересуюсь тем, кто таков и что из себя представляет новобранец; но всегда нахожу причину, по которой буду раздражаться и ворчать на них до тех пор, пока не разбегутся по углам не будут умолять почти слёзно о работе где угодно, но не в диапозоне где пребывает старый и злющий дядя Эш. В общем-то это, конечно, полезно – поругаться на дебилов, которые не могут держать метлу в руках; подобная практика слегка скрашивает день, но что-то ярче приглушённого цвета грязи на холсте под названием жизнь всё равно не выходит – эти водянистые серые кляксы даже не назовёшь пастелью. И думал я, что найду себе небольшое развлечение на пару недель. А потом стисну зубы в гневе и стукну кулаком по столу в своей каморке, потому что все опять меня достали – словно я этого не хотел. Не хотел излишнего контакта, разговоров, нервотрёпки – хотел своих мыслей; ведь мыслям я внимал, и в мыслях я знал, где в самом деле моё место.       Это была весна две тысячи двадцать второго года, но мне совсем не до цветения вишни – чему расцветать на пустынной земле моего бытия? Это был месяц апрель, один из тех дней недели, что должен был быстро улетучится из моей памяти, но чуточку интригующий, самую малость – лёгкий проливной дождик прошёл по сухому песку моей души, предвещая грозу, что далее сменится затишьем... Ноги сами вели меня туда, куда должен был я идти – я не видел дороги, не слышал музыки уличного музыканта и не чувствовал под собой земли; почти машиниально. Словно я здесь при исполнении долга; страж чистых тропинок и сияющих крепостей. Ну, что же – родная каморка встречает меня своими обшарпанными стенами; они были реальнее любой другой стены в Старр Парке; маленьким календариком на тумбочке, на котором я так и не зачеркнул прошедшие даты – он там был без надобности, ненужный хлам без лишних уточнений; и излюбленные мною доспехи, лежавшие мёртвым грузом в углу комнатки – ох, ну куда же без них? Как наступают тёплые деньки, так сразу заставляют напяливать на себя это недоразумение и веселить проходящий народ, словно нанимался в шуты, а не в уборщики; хотя одно другое не исключает – иначе вряд ли бы чувствовал себя посмешищем на протяжении всей смены. Я вдыхаю трепкий запах земли, древесины и сигарет, что окутал моё убежище и душу прежде, чем надеть своё обмундирование – да, рыцарь отныне готов к службе, но помимо войн с мусорными драконами и прочими лавкравтовскими монстрами, коих в простонародье кличут подростками, в список сегодняшних задач я мысленно добавляю пункт о подготовке нового солдата к службе в стенах нашего сказочного дворца (а из сказочного только невиданные истории, о которых невозможно молчать, да прочие работяги, охарактеризовать коих можно хорошим словом на букву Д; только я его здесь не скажу... история не о них же). Солнце слепит в глаза, а ведь я даже не успел покинуть каморку – боже, да как раздражает эта весна! Злит, когда рано светлеет, потому что сам я ещё не успел проснуться. В этом пластмассовом мире, что укрыт одеялом-небом неестественного, яркого голубого цвета, простираясь сквозь лучи золотого абажура, я нахожу среди знакомых мне мужичков в форме того таинственного новичка, с которым у меня, конечно, ничего не сложится, кроме презрения, может быть – но никуда от этого не денешься. Моё наставничество начнётся здесь; настало время воспитать нового рыцаря и проводить его во взрослый мир. Но это всё потом. Ну же, сейчас узнаем, на что ты способен, герой!