Часть 7

На следующий день к Сергею на причал, где «Арго» стояла под присмотром двух суровых гоплитов из стражи Никомаха, явился молодой, щеголеватый раб из дворцовой канцелярии. В его ухоженных руках были три деревянные таблички, загрунтованные гипсом, с нанесёнными углём строками. Вид у него был одновременно подобострастный и надменный — типичный служака важной конторы. — Почтенный гость Никомаха, — раб почтительно склонил голову, но взгляд его бегло и профессионально оценил и Сергея, и его корабль. — Мне поручено сопроводить тебя и показать доступные для покупки дома, одобренные архонтом. Их три. Осмотр был деловым и быстрым. Первый дом стоял в двух шагах от главных городских ворот. Шум, пыль, вечная карусель погонщиков мулов, кричащих торговцев, усталых стражников и вонь от ближайшей кожевенной мастерской висели в воздухе густым одеялом. Дом был крепким, двухэтажным, с явно недавно перекрытой черепичной крышей и даже с конюшней внизу. Но Сергей, ступив на порог, почувствовал запах дешёвого вина, пота и навоза, въевшийся в самые камни. Он мысленно пометил его как «постоялый двор для караванщиков». Цена — 1300 драхм. Слишком шумно, слишком публично, слишком много чужих глаз. Второй дом располагался на узкой, но выметенной до чистоты улице, петлявшей вниз, к главной торговой площади. Первый этаж представлял собой просторное, пустое помещение с большими, сейчас закрытыми ставнями окнами на улицу и массивной дубовой дверью, укреплённой железными полосами. Здесь явно располагалась когда-то мастерская ремесленника или лавка. На второй этаж вела крутая лестница с перилами, стёртыми поколениями ладоней. Там были две небольшие спальни, кладовка и выход на крошечный внутренний дворик-аулум с собственным колодцем и чахлым, но живым лимонным деревом в треснувшей глиняной кадке. Дому было немало лет, стены местами покрылись белой соляной сыпью от морского воздуха, но костяк из крупного камня был добротным, а крыша не протекала. Тишину нарушал лишь приглушённый, как отдалённый прибой, гул площади. «Идеально, — подумал Сергей. — Мастерская внизу, жильё наверху, свой дворик и вода». Цена — 1000 драхм. Справедливо. Третий дом притулился в тени самой городской стены, в квартале, где селилась в основном стража и беднейшие ремесленники. Он был мрачным, одноэтажным, с крошечными оконцами, больше похожими на бойницы, и обширным, пустым, как пещера, залом на первом этаже, где ещё валялась сгнившая солома и чей-то забытый, разбитый щит. От него веяло сыростью, дисциплиной и немым отчаянием. «Бывшая казарма или склад оружия», — без колебаний определил Сергей. Цена — 900 драхм. Дешево, но жить здесь значило бы добровольно заключить себя в каменный мешок. Выбор был очевиден. Второй дом. Мастерская на первом этаже идеально подходила для его «исследований» — там можно было бы разложить свитки, установить прочный стол для чертежей, оборудовать полки для инструментов и материалов, устроить что-то вроде лаборатории для смешивания стойких красок и составления чернил. Отдельный вход с улицы позволял принимать посетителей (будущих заказчиков лоций?) или вести работы, не впуская посторонних в личные покои. Внутренний дворик давал драгоценный свет, приватность и даже намёк на уют. А расположение на пути к площади означало, что дом не на отшибе, но и не в самом пекле городской жизни, где каждый чих становится публичным достоянием. — Этот, — твёрдо сказал Сергей, указывая на табличку с ценой в 1000 драхм. — Я принимаю решение. Оформляем сделку сегодня. Раб кивнул, и на его лице промелькнуло профессиональное удовлетворение: сделка состоялась быстро, без лишних торгов и проволочек, что сулило ему одобрение от начальства. К вечеру, после краткого визита к дворцовому писцу в канцелярию, где в присутствии двух свидетелей из числа старшин была составлена краткая запись на папирусе и пересчитана толстая пачка серебряных тетрадрахм, у Сергея в руках оказался тяжёлый глиняный тессер — печать-билет. На ней был оттиск личной печати Поликлета и несколько строк, подтверждающих продажу дома некоему Секунду, сыну Марка, метеку. Он был теперь законным собственником недвижимости в городе Лато-эт-Камене, в четвёртом веке до Рождества Христова. Камень в его фундаменте в этом мире был заложен. Теперь предстояло наполнить этот дом жизнью. И завтра его должны были наполнить первые обитатели. На следующий день он вернулся на яхту, решив пока не переселяться, а дать дому «проветриться» и привести себя в порядок. Его планы нарушил стук весла о борт. К «Арго» подошла широкая плоскодонка. В ней, кроме гребца, стояла знакомая фигура в сером хитоне и, позади нее, три других раба: двое мужчин немолодых, коренастых, и одна пожилая женщина. Миллироя. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к палубе яхты, куда ей предстояло подняться. Когда она ступила на борт, ее движения были осторожными, почти невесомыми, будто она боялась оставить след на неземной белизне. За ней перебрались остальные: два мужчины — садовник и грузный, молчаливый детина, явно приставленный для тяжелой работы, и сухонькая старуха с умными, быстрыми глазами — будущая повариха. Они выстроились на корме, опустив головы. Миллироя стояла впереди, прямая, как трость. В руках она держала небольшую плетеную корзину, прикрытую куском холста — все ее мирское имущество. Сергей вышел из рубки. Он видел, как все четверо, даже не глядя на него, инстинктивно съежились. Только Миллироя не дрогнула, но ее пальцы так впились в прутья корзины, что побелели костяшки. «Боги, — подумал он с внезапной, острой неловкостью. — Они ждут приказа. Или удара». — Филострат, — позвал он. Старик, уже чувствовавший себя на яхте почти хозяином, выскочил из каюты. — Объясни. Этот дом теперь мой. — Он показал глиняную тессеру. — И они будут там работать. Ты отведешь их туда. Покажи дом, колодец, кладовые. Скажи… — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как слабость, но и не сеяли бы панику, — скажи, что я приду позже. Им надо освоиться. Филострат закончил объяснения. Рабы, казалось, немного оттаяли, услышав о конкретном доме и колодце. Сергей наблюдал за ними, чувствуя тяжесть ответственности, которая легла на плечи вместе с глиняной тессерой в кармане. Дом — это не только стены. Это содержание. Им нужна еда, масло для светильников, солома для тюфяков, инструменты для уборки. — Подожди, — остановил он Филострата, когда тот уже собрался вести группу к лодке. Сергей спустился в каюту и вернулся с небольшим, но туго набитым кожаным мешочком. Он шагнул к Миллирое. Она замерла, как лань, почуявшая движение в кустах, но не дрогнула. Её взгляд был прикован к его рукам. — Вот, — сказал он просто по-русски, зная, что она не поймет слов, но поймет жест. Потом, через Филострата, добавил: — На первые нужды. Еда, масло, утварь. Распорядись. Он протянул мешочек. Она осторожно, кончиками пальцев, взяла его. Мешок был тяжелым, в нем звенело серебро — не горсть медных оболов, а настоящие деньги. Двадцать драхм. Сумма, на которую можно было содержать небольшую семью месяц. В этот момент Сергей сделал необдуманное, импульсивное движение. Его рука, выпустив мешочек, не отдернулась. Он накрыл её руку, сжимающую кожаную сумку, своей широкой, шершавой ладонью. Рука Миллирои была холодной и удивительно хрупкой под его пальцами, но в ней чувствовалась скрытая, жилистая сила. Он поднял взгляд и поймал её глаза. Она не отпрянула. Не опустила взор, как должно было рабыне. Её широкие, серо-зеленые глаза, полные глубины и настороженности, встретились с его. В них мелькнула целая буря: удивление, попытка осмыслить этот жест (долг? доверие? начало чего-то иного?), и холодный, молниеносный расчет. А Сергей смотрел на неё и… улыбался. Не губами — они оставались сомкнутыми. Улыбка жила только в его глазах, в чуть смягчившихся морщинах у их уголков. Это была улыбка человека, который видит что-то прекрасное и сложное, и ценит это. Улыбка, в которой не было ни снисхождения, ни похоти, а лишь молчаливое признание: «Я вижу, кто ты. И доверяю тебе это». Миллироя застыла. Тепло его ладони, шершавость его кожи, непривычный контакт — всё это обрушилось на неё, но не столько разумом, сколько телом. И где-то глубоко внизу, в самой глубине живота, родилось странное, теплое, пульсирующее ощущение. Оно было незнакомым, почти пугающим в своей физической конкретности. Мать, давным-давно, в их афинском доме, шепотом говорила ей о «том чувстве», которое возникает, когда смотришь на того самого мужчину. Девочка Миллироя представляла себе что-то возвышенное, трепет души. Она не представляла, что это будет так. Не мысль, не эмоция, а чистая, животная химия, волна тепла, смутившая её до самых корней волос. Это была не любовь. Это было признание. Признание в нём силы, которая могла быть как разрушительной, так и защищающей. И доверия, которое могло быть ловушкой, а могло — спасением. Она первой опустила глаза, не в силах больше выдерживать этот тихий, всевидящий взгляд и странную улыбку. Но она и не вырвала руку. Она позволила ей оставаться под его ладонью еще два, три удара сердца. Потом плавно, но неотступно освободилась, крепче сжав мешочек с серебром. — Будет исполнено, господин, — тихо, но четко сказала она через Филострата. Её голос был ровным, лишь чуть ниже обычного. Потом она повернулась и, не оглядываясь, первой спустилась в лодку, отдавая тихие распоряжения остальным. Но её спина, всегда прямая, теперь казалась особенно напряженной, будто она несла на плечах не только корзину с пожитками и мешочек с серебром, но и тяжесть этого нового, смутного и тревожного чувства, поселившегося глубоко внутри. Сергей смотрел ей вслед, медленно разжимая пальцы, на которых еще оставалось призрачное ощущение её холодной кожи. Васька, сидевший на рубке, фыркнул, как будто говоря: «Ну вот, началось». Сергей смотрел, как лодка отчаливает, увозя Миллирою с её прямым станом, пожитками и доверенным ей серебром. Лодка казалась слишком утлой для той тяжести, что он только что на неё взвалил. Он стоял на палубе, и странное чувство — смесь вины, ответственности и неясного, смутного предчувствия — струилось по его жилам вместо крови. Рука, коснувшаяся её, всё ещё горела странным теплом. Филострат, оставшийся на борту, нерешительно ковырял пальцем щель между палубными досками. — Господин… — начал он. — Что? — Двадцать драхм… это очень много. Для хозяйства на первое время. Можно было и пять. Сергей повернулся к нему. Взгляд его был отстранённым. — Филострат, — сказал он медленно. — Ты видел этот дом. Там ничего нет. Ни тюфяков, ни горшков, ни масла в светильниках. Им нужно купить всё. И не самое дешёвое дерьмо с рынка, а добротное. Чтобы не развалилось через неделю. И еды — не только хлеба и лука, а мяса, сыра, овощей. Чтобы у них были силы работать и… не думать, что они попали к скряге. Старик заморгал, осмысливая. — Но господин, они же рабы. Им достаточно… — Им достаточно того, что я решу, что им достаточно, — оборвал его Сергей, и в его голосе впервые прозвучала та самая властная нота, которую он так не хотел в себе слышать. — Они будут хорошо питаться, иметь тёплую одежду и добротные инструменты. Потому что я хочу, чтобы дом был в порядке. А голодный и холодный раб работает плохо и думает о побеге. Понятно? Филострат быстро закивал, поняв, что затронул какую-то важную, невидимую струну. — Понятно, господин. Сергей отвернулся, снова глядя на удаляющуюся точку лодки. Он не стал объяснять старику главного. Эти двадцать драхм были не просто деньгами на хозяйство. Это был тест. Проверка на честность, на умение распоряжаться, на здравый смысл. И первый, самый важный знак доверия. Он доверил Миллирое не просто покупку лука. Он доверил ей значительную сумму, зная, что она могла бы попытаться спрятать часть, выторговать у торговцев откат, купить дешёвку и положить разницу за пазуху. Но он смотрел в её глаза и… поверил. Поверил в тот холодный, острый ум, который увидел в ней. Поверил, что она поймёт: её благополучие теперь связано с его. Что обмануть его — значит обокрасть себя. И в этом жесте была и его собственная проверка самого себя. Смог ли бы он вот так, просто, доверить крупную сумму случайной женщине в своём прошлом мире? Вряд ли. Здесь же, в этом мире тотального недоверия и жестокости, этот жест становился актом почти революционным. Безумным. Рискованным. Вечером, когда стемнело и на небе вспыхнули знакомые-незнакомые созвездия, Сергей не пошёл в город. Он остался на «Арго». Сидел в кресле в каюте, глядя на пустой экран картплоттера. Васька устроился у него на коленях, мурлыча грубоватое корабельное мурлыканье. «Завтра, — думал он, — завтра я пойду в этот дом. Увижу, что она сделала. Увижу, как она смотрит на меня теперь. И мы начнём». Он провёл рукой по морде кота, который тыкался ему в ладонь влажным носом. — А ты, рыжий ты десант, ты что думаешь? Правильно я поступил? Или наделал глупостей? Васька в ответ лишь закрыл глаза от удовольствия. У котов нет ответов на такие вопросы. У них есть только уверенность, что миска будет полна, а место для сна — тёплым. И, возможно, это была единственная мудрость, которой сейчас можно было доверять в этом странном, новом мире, где дом можно было купить за тысячу драхм, а человеческую душу — в придачу Лодка отчалила. Сергей остался один на палубе своего корабля-призрака, с глиняной табличкой о праве собственности в одном кармане и странной, щемящей пустотой в другом — там, где только что лежали двадцать драхм и где теперь поселился образ девушки с глазами цвета штормового моря, в которых на миг вспыхнул огонь, зажженный его же прикосновением. Путь от порта до дома был немым шествием. Филострат шагал впереди, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что все идут. Двое мужчин-рабов, Гетайр (садовник) и Бронт (грузчик), шли позади, их глаза бегали по узким улочкам, высматривая знакомые лица или признаки опасности. Пожилая повариха, Агапа, семенила рядом с Миллироей, тихо жалуясь на камень в сандалии. Миллироя шла молча. В одной руке она несла свою корзину, в другой, крепко зажатый в кулаке под складками хитона, — кожаный мешочек. Его вес был и материален, и символичен. Доверие? Испытание? Первый взнос за её будущую лояльность? Она ещё не решила. Тепло его ладони всё ещё жило на её коже, а странное, смутное чувство внизу живота было похоже на тревогу, но тревогу сладкую и пугающую. Она гнала эти мысли прочь. Сейчас нужно было думать о доме. Филострат остановился у неприметной, но крепкой двери из потемневшего дуба, укрепленной железными накладками. Ключ, тяжелый и простой, скрипнул в замке. Дверь открылась, пропустив их внутрь прохладной, пахнущей пылью и старым камнем темноты. Первый этаж поразил её сразу. Это была не жилая комната, а просторная, почти пустая мастерская или лавка. Высокий потолок, толстые стены, глубокие ниши для товаров и огромные, сейчас закрытые, ставни на улицу. Пол — утрамбованная земля, смешанная с известью. Идеальное место для работы или торговли. «Он выбрал не дом, а опорный пункт», — мелькнула у неё мысль. Уже хорошо. Филострат повел их через узкий коридор вглубь. Справа зияло небольшое помещение, от которого даже в полумраке веяло сыростью и… странной чистотой. Войдя, Миллироя зажмурилась от неожиданности. Три аккуратных отверстия в длинной мраморной плите. Рядом — глиняные кувшины с водой и деревянные палочки с губками. А главное — в полу был проложен неглубокий каменный желобок, уходящий куда-то в стену. — Канализация, — пояснил Филострат, видя её изумление. — Старый хозяин, говорят, был торговцем с Родоса. Любил удобства. Канализация. В Лато. Это говорило о богатстве и вкусе прежнего владельца больше, чем любые украшения. Следующее помещение заставило её остолбенеть. Баня. Не просто очаг для нагрева камней, а маленькое, но совершенное тепидариум. В центре — квадратный бассейн, выложенный гладкой плиткой. Стороны его были длиннее роста самого высокого мужчины. Вода в нем сейчас стояла темная и неподвижная, но система медных труб, подведенных к стене, говорила о возможности её наполнения и подогрева. У стены возвышались три широкие мраморные лежанки. Миллироя мысленно прикинула: здесь могло с комфортом мыться несколько человек. Это была не просто баня, это был инструмент для приема гостей, для ведения дел. Её новый хозяин, видимо, планировал общаться с людьми солидными. Они вышли во внутренний дворик. Солнце, наконец, упало на них, осветив унылую картину: засохший куст у стены, несколько клумб с бурыми, свернувшимися от жары стеблями, и колодец с каменным оголовьем. Миллироя подошла к нему первой. Камень был мокрым и прохладным. Она заглянула внутрь. Глубокая, черная глазница воды отразила узкий лоскут неба и её собственное лицо. Рядом с колодцем, почти незаметно, в земле была вкопана огромная пифосоподобная емкость, прикрытая каменной крышкой. Спустив внутрь руку, она не достала до дна. Резервный запас воды. На случай осады или засухи. Она мысленно оценила объем: не меньше тысячи амфор. Дом был не просто удобным. Он был укрепленным. В нём думали о выживании. Кухня, примыкавшая к дворику, была просторной, с большим очагом и нишами для хранения. Здесь пахло старым дымом и сухими травами. На второй этаж вела крутая каменная лестница. Три спальни. Скромные, с каменными топчанами вместо кроватей, но сухие и светлые. И одна большая комната — зал. Его окна выходили и во дворик, и на улицу. Здесь можно было устраивать трапезы, принимать посетителей. Полы здесь были выложены простой, но качественной мозаикой в виде геометрического узора. Обойдя всё, Миллироя спустилась в центр дворика. Она стояла, впитывая тишину и потенциал этого места. Её ум, воспитанный для управления большим хозяйством, уже работал, составляя списки: вычистить бассейн, прочистить водосток в туалете, закупить масла для светильников, семян для клумб, соломы и шерсти для тюфяков, провизии... Двадцать драхм. Сумма была щедрой, но её нужно было тратить с умом. Каждый обол. Она обернулась к трем ожидающим её рабам и к Филострату. Её лицо было спокойным, властным. — Гетайр, — сказала она садовнику. — Осмотри колодец и резервуар. Оцени, чисты ли они. Потом займись этими, — она кивнула на клумбы. — Выкорчуй сухое. Землю разрыхли. — Бронт, тебе — осмотреть крышу, ставни, двери. Всё, что нужно починить, запомни и скажешь мне. Потом подмести мастерскую и зал. — Агапа, осмотри кухню. Составь список самой необходимой утвари и припасов на три дня. — Я осмотрю спальни и баню. Её голос звучал тихо, но в нём не было места возражениям. Она распределяла обязанности не как равная, а как та, кому доверено. Она чувствовала на себе их взгляды — удивленные, пытливые. Они видели в ней не просто новую старшую рабыню. Они видели хозяйку. И в глубине души, впервые за долгие месяцы унижений и страха, Миллироя почувствовала не призрачную надежду, а твердую почву под ногами. Этот дом, этот колодец, эта баня — всё это было пространством, которое ей предстояло оживить, обустроить, защитить. И для человека, лишенного всего, такая задача была бесценным даром. Она взглянула на тяжелую дубовую дверь, ведущую на улицу. Там, где-то в порту, был он. Человек с призрачным кораблем, улыбкой в глазах и теплой ладонью. Он дал ей не только деньги. Он дал ей поле для манёвра. Теперь всё зависело от неё. И в этом — была настоящая, жестокая и прекрасная свобода. Следующие несколько часов дом наполнился сосредоточенной, почти лихорадочной деятельностью. Бронт, молчаливый великан, как оказалось, обладал недюжинной смекалкой: он нашёл в дальнем углу мастерской ржавую, но целую кирку и лом, а в кладовке — полусгнившую, но ещё годную лестницу. Он методично проверял кровлю, простукивая черепицу, и вскоре груда разбитых плиток росла у стены. Гетайр, садовник, оказался настоящим знатоком: покопавшись в сухой земле, он крякнул и вытащил на свет луковицы каких-то цветов. «Нарциссы, — буркнул он. — Спят. Весной проснутся». Потом отправился проверять колодец, и его голос, эхом отражаясь от каменных стен, донёс снизу: «Вода чистая! Живности нет!». Агапа тем временем превратила кухню в свой штаб. Обнаружив в углу завалы старой золы, она заставила Бронта вынести её, а сама принялась скрести каменную плиту очага и стены, бормоча заклинания против злых духов и кухонной нечисти. Она уже составила в ухе подробный список: ячмень, оливковое масло первого отжима, чеснок, лук, сушёная рыба, сыр, мёд, вино для готовки, горшки трёх размеров, деревянные ложки и обязательно — пучок розмарина «для запаха и против моли». Миллироя же погрузилась в осмотр бани. Спустив воду из бассейна (к её удивлению, система спуска работала — тяжелая пробка из засмоленного дерева отходила с глухим чмоканием), она обнаружила, что плитка под ней в прекрасном состоянии, лишь кое-где завелась плесень. Проблема была в трубах: медные трубки, подводившие воду, были забиты известковым налётом. Это требовало чистки специальными кислотами или хотя бы уксусом. Она мысленно добавила уксус в список Агапы. Лежанки были целы, но мрамор был холодным и пыльным. Нужны были скребки, шерстяные тряпки, может быть, даже песок для полировки. Но главное открытие ждало её в большой комнате на втором этаже. Отодвинув груду хвороста и старых циновок в углу (видимо, оставленных прежними обитателями или мародёрами), она обнаружила не просто мозаику. Геометрический узор по краям обрамлял центральную панель. И там, под слоем пыли и грязи, угадывалось изображение. Взяв влажную (своей же слюной) тряпицу, она принялась осторожно стирать грязь. Появился корабль. Не триера, а нечто больше похожее на грузовое судно с огромным парусом. А вокруг — дельфины, игравшие в волнах. Качество работы было не ахти какое, мозаика была из простой гальки, но сюжет дышал движением и… спокойствием. Не воинской доблестью, а мирным трудом, торговлей, путешествием. Это было знамение. Или просто совпадение. Но для неё, оказавшейся в доме морехода, это стало ещё одним кирпичиком в странную пирамиду её новой судьбы. К вечеру, когда первые сумерки стали заливать дворик синим светом, дом преобразился. Ещё не благоухал, не сверкал, но уже не был склепом. Пыль была сметена, мусор вынесен и сожжён в очаге (Агапа настояла на ритуальном очищении огнём). Колодец дал первую, чистую и холодную воду. Бронт, вспотевший и довольный, доложил, что прохудившуюся черепицу он заменил найденными в сарайчике целыми, а двери и ставни — крепкие, замки смазать бы. Миллироя собрала всех в ещё пустом, но уже пахнущем сыростью и чистотой зале. В свете одной масляной лампады, купленной у соседа за медный обол (она решила разменять одну драхму сразу), её лицо казалось строгим и усталым, но глаза горели. — Завтра на рассвете, — сказала она тихо, но чётко, — Агапа и Бронт идут на рынок. Вот список. — Она протянула Агапе маленькую восковую табличку, где углём были нацарапаны иероглифы её детской каллиграфии. — Торгуйся, как за свой последний хлеб. Бронт, ты носильщик и охрана. Ничего не теряй. Гетайр, ты остаёшься со мной. Будем чистить трубы в бане и готовить спальни. Она помолчала, глядя на их покорные, но уже не такие пугливые лица. — Хозяин придет завтра или послезавтра. Дом должен быть готов принять его. Не как дворец, а как… крепость. Чистую, крепкую и гостеприимную. Понятно? Они закивали. В её тоне не было угрозы, только ясная, практичная задача. И в этой задаче было спасение от страха перед неизвестным господином с корабля-призрака. Позже, когда все устроились на ночь в наименее запылённой комнате на груде принесённой с яхты старой парусины (Сергей предусмотрительно отдал им несколько свертков), Миллироя вышла в дворик. Ночь была тёплой, звёздной. Воздух пах мокрым камнем, свежей землёй и далёким морем. Она подошла к колодцу, опустила ведро, подняла его и отпила прямо из ковша. Вода была ледяной и сладкой. Она смотрела на звёзды, те самые, под которыми плыл её отец, когда вёз её маленькую, счастливую, в Афины на учёбу. Теперь эти же звёзды светили над чужой крышей, в чужом городе, где она была рабыней. Но почему-то именно сейчас, с грубым деревянным ковшом в руках, с ответственностью за дом и людей на плечах, она чувствовала себя… более собой, чем за все месяцы унизительного «милостивого» прозябания в гинекее Никомаха. Здесь у неё была задача. Цель. Пусть и диктуемая другим. Она сжала в кулаке ту самую драхму, которую оставила про запас, не отдала Агапе. Монета была тёплой от её тела. «Крепость, — подумала она. — Чистая, крепкая и гостеприимная». А что, если сделать её ещё и умной? Что, если этот дом, с его мастерской, баней, колодцем, мог стать не просто пристанищем, а… центром? Местом, куда будут приходить за знанием, которое, как она подозревала, было у её нового хозяина. Местом, где её собственные умения — чтение, письмо, счёт, управление — будут не бесполезным балластом, а ценным активом. Впервые за долгое время на её губах, в темноте, где никто не мог увидеть, дрогнуло подобие улыбки. Не радостной, а стратегической. Холодной. Она была пешкой, которую только что передвинули на новую клетку доски. Но даже пешка, достигнув края, могла превратиться в ферзя. Нужно было только правильно пройти всё поле. А у неё для этого теперь был целый дом.