Часть 3 «Отражение»

Тишина технического помещения обволакивала. Не то, чтобы приятно — давила на слух тяжело, оглушающе, заставляя Аделию стеклянным взглядом уткнуться в пыльный бетонный пол. Однако по сравнению с оживлёнными трибунами огромного Ледового дворца здесь можно было найти желанный клочок покоя. Вдали, на арене кипела жизнь — это было слышно даже отсюда, за множеством стен от самой ледовой площадки. Сюда, в бетонное нутро всего дворца, мерно долетал гул голосов, едва различимые аккорды музыки той, кто только начинала свой прокат. Возможно, победный. Аделия сглотнула горький ком в горле от проскочившей на миг мысли и часто заморгала, не позволяя слезам скатиться по щекам. В хрупкой тишине помещения её хриплый выдох показался слишком громким, почти надрывочным. — Дыши, — глухой голос раздался в нескольких шагах со стороны противоположной стены. Аделия не подняла на Илью даже секундного взгляда, лишь на секунду затихла, постаралась вдохнуть побольше воздуха в лёгкие и тут же прекратила попытку — глаза заслезились с новой силой. Пальцы, которыми она сжимала тонкую пластинку телефона, изредка подрагивали, сжимали сильнее. Гладкий пластик раздражающе скользил в руках — по мягкой ткани алых перчаток, которые всё ещё были на ней. На секунду замерев, Петросян ощутила, насколько бесконтрольно сокращалась грудная клетка — отчаянно, быстро, резко. Закусив краешек алых губ, она слегка подрагивающими пальцами подцепила перчатки — элегантный элемент костюма, который ей безумно нравился до сегодняшнего вечера как особая деталь номера — и который казался настолько дурацким, неуместным сейчас. Пальцы всё ещё дрожали, Аделия неловким движением сбросила перчатки на пол прямо перед собой, на секунду обращая на себя внимание Ильи — тот на мгновение оторвался от потолка и перевёл взгляд на яркое пятнышко, якорем упавшее на пыльный бетон. Мельком обвёл взглядом очертание её слегка сгорбленной фигуры, подрагивающей в темноте помещения. Малинин стоял у противоположной стены, подперев холодный бетон стены спиной и безэмоционально разглядывая бесчисленное переплетение труб и проводов на потолке. Не потому что интересно, конечно же нет, — потому что казалось, что сейчас ей его слова были не нужны. Было необходимо другое — тишина. Тишина, позволяющая вдохнуть воздух спокойно, не обращая внимания на окружение, и взглянуть на мир свежим взором, не через призму усталости и разочарования. Ей казалось, Илья просто смотрел вверх, почти равнодушно, словно сквозь бетон. Не лез. Не спрашивал. Не утешал. Он просто был — был рядом. И от этого почему-то становилось немного легче. Аделия не вытерпела бы жалости, не в её характере было принимать сожаления и пустые «всё будет хорошо». Потому что она знает — не будет, потому что она уже потеряла то, к чему шла годами. Потому что это — просто слова. Он же своим присутствием буквально разогревал тот лёд отчаяния, что мгновенно сковал все её движения и лёгкие. Чужое тепло ощущалось даже на расстоянии метра. Просто был рядом — высокая, тёплая тень в полумраке, приносящая с собой...не покой, нет, — в груди поднималось что-то иное, более сложное. Здесь, с ним, было тихо, почти спокойно, однако душу всё же что-то не отпускало. Она ещё не отпустила прокат, не отпустила лёд и тот чёртов прыжок, который не получилось исполнить. Мысли о роковой ошибке, сковавшей сердце стальными оковами, не позволяли вдохнуть живительный воздух. Аделия дышала судорожно — понемногу, потихоньку. Глубокий вдох бы разбил её окончательно, отпустив кристаллики слёз на свободу. Дать свободу эмоциям и отпустить слезы — последнее, что Петросян хотела сейчас. Не здесь, не перед ним. Аделия подняла глаза на Илью. В полумраке его лицо казалось спокойным, почти отстранённым. Никакой жалости. Никаких вопросов. Ничего из того, что она ненавидела больше всего. Он просто был рядом. Тяжёлый ком в груди чуть ослаб. Она перевела взгляд на себя. Алое платье — такое яркое, такое победное, такое дурацкое сейчас. Блёстки тускло мерцали в полумраке. Ткань платья неприятно липла от влаги к разгорячённой спине. Должно быть, тушь уже давно потекла чёрными дорожками по щекам, несмотря на то, что она всеми усилиями держала на своём законном месте. По ощущениям, волосы растрепались от тревоги, быстрого шага по коридору несколько минут назад, вьющиеся прядки выбились из укладки и повисли безвольными волнами у лица. Она выглядит ужасно. Растрёпанная. Глаза на мокром месте, сколько бы она не старалась. С коньками на ногах, от которых все мышцы всё ещё были напряжены до предела. Бросившая собственные перчатки прямо перед белыми носками коньков со злости, не сумев сдержать эмоции — досаду. С поплывшим макияжем, который должен был быть идеальным на этом льду, на её сцене. А перед ней стоит он — Бог четверных, первый человек, прыгнувший четверной аксель. И смотрит куда-то в потолок почти равнодушно, делая вид, что не замечает её разбитого состояния. В голове простреливает мысль — не желает. Не хочет даже видеть её слабость, доказательство её провала — потерянного золота. Стыд окатил новой волной — обжигающей, тошнотворной, подобрался к горлу колючим комом. За провал, за этот коридор, за то, что она вообще здесь оказалась. За то, что он видит её такой. Растерянной, не готовой к такому важному для неё знакомству. Не способной даже восстановить сбившееся дыхание, бьющееся в груди изнутри с безумной силой. Однако сквозь призму серости и досады Аделия не могла заметить то, что творилось внутри самого Малинина, вихрь, который повторно, практически как неделю назад, ввинтился прямо под рёбра. Не просто равнодушие. Не просто присутствие. Не просто безмолвная опора. Её вид — растерянный, с подрагивающими пальцами, цепляющимися за стену, как за единственную опору перед пропастью, с дрожью, которая колотила изнутри — заставляла ноги, обутые в увесистые коньки, безудержно напрягаться. С дрожью, корень которой сидел глубоко внутри, в центре души, — в её давней мечте, разбившейся сегодня вместе с последней надеждой на пьедестал. Аделия старалась держаться от бетонной стены, дышащей льдом, на расстоянии нескольких сантиметров — разгорячённая спина ощущала всё гораздо чувствительнее, чем то было на самом деле. Однако ладони, на которые она опиралась, совсем не помогали — ноги, почти не держащиеся на лезвиях в чехлах, заставляли то и дело опадать на неё. Опадать для того, чтобы прислониться буквально на секунду и тут же отстраниться, как от огня. Её трясло — досада вырывалась вместе с судорожными вдохами, грудь сдавливал невидимый тугой обруч. Миловидные черты лица, совсем недавно казавшиеся фарфором, искажала глубинная боль, вырывающаяся изнутри проблесками слезинок. Он кидал незаметные взгляды на неё — она напоминала ему себя самого до боли. Своим отчаянием, от которого хотелось лезть на стенку или просто взвыть от досады. Тогда, когда случилось у него, хотелось лишь одного — тепла, чтобы перестало трясти, как на американских горках, чтобы лёгкие наконец позволили вдохнуть всей грудью. Илья понимал, он чувствовал её боль, как свою собственную, и понимал — лезть не надо. Несмотря на то, что в обычных ситуациях принято поддерживать человека, окутывать теплом и поддержкой, он понимал — здесь не поможет. Не ей. Не его слова. Они почти чужие, почти отражения друг друга — разная жизнь, разные страны, характеры. Однако боль одна — упущенное золото, упущенная Олимпиада. Он не знал, как подступиться. Простое «дыши» ей не помогло, лёгкие отказывались возвращаться в рабочее состояние, и Малинин это слышал. Он вспоминал свои чувства, разрывающие грудную клетку ещё неделю назад, дрожь по всему телу, отчаянно бьющую в самое сердце. Как хотелось скрыться от всего света, вернуть время вспять, чтобы не решаться — не идти на риск, не прыгать аксель. Прыжок, который сломил всё, который он исполнял играючи и который сыграл с ним злую шутку, лишив золота. Илья в напряжении сжал губы в тонкую полоску — боль была ещё свежа, почти вчерашняя, почти бьющая в самое сердце, как и тогда. И Аделия, выпустившая из рук надежду на золото, словно резвую птицу, всем своим видом — потерянностью — напоминала ему себя. Хотелось закрыть глаза, не видеть, но Илья знал — он тот, кто должен вытянуть её из пучины ужаса и отчаяния. Так, как должен был помочь кто-то ему самому после роковой произвольной. Он тот, кто способен сделать это, так как никто более не понимал её боль сильнее, чем он сам. Должен просто потому, что так правильно. Люди должны зажигать друг друга, а не сжигать — и сейчас, если он просто уйдёт, она сгорит до тла. Илья на секунду скривился — брови сползли к переносице, глаза хмуро зажмурились от кольнувшей боли воспоминаний, закусил краешек сухих губ. Малинин устало откинул голову к прохладной стене, ощутив прилив холода, возвращающего в мучительную реальность, к затылку. Аделия восприняла его реакцию иначе, смотря на мир сквозь призму досады и усталости — как укор, презрение и, что ударило сильнее всего, разочарование. Сердце в груди замерло, Петросян вцепилась в фигуриста острым взглядом — он кривится. Смотрит на неё и кривится. Жгучая волна стыда захлестнула с головой. Горькая обида осела противным вкусом на корне языка — Аделия попыталась заставить себя высказаться, однако острые слова вырвались бы исключительно в виде ещё большего позора — унизительного хрипа. Девушка сглотнула, сердце билось где-то в горле, пальцы мгновенно оледенели. Да кто он такой? В голове жгучий вопрос оставил болезненный след, в моменте нанеся такую обиду, что Аделия не смогла сдержаться, чтобы не высказать то, что думала о всём случившемся. Точнее, не то, что думала, ей хотелось защитить себя хоть как-то от несправедливого отношения. Она сморгнула влагу с глаз, шумно втянула сухой воздух через нос. Плевать. Плевать на то, как она выглядит. В любом случае нельзя позволять ему думать о ней так. Так неправильно. Так, какой она не была вовсе. — Что? — выдохнула она хрипло, впиваясь в колючий бетон до боли в кончиках пальцев. — Что ты так смотришь? Голос прозвучал резко, почти грубо. Она сама испугалась своей интонации. Однако Аделия оборвалась на полуслове, сипло вдыхая небольшой глоток воздуха. В любой другой момент ей бы захотелось прикусить собственный язык. За то, что она позволяет себе грубость по отношению к человеку, кто буквально вытащил её с края пропасти. Конечно, это было неправильно. Однако эмоции в груди подняли такую волну гнева и отчаяния, что мельчайшие изменения мимики Ильи в негативную сторону воспринимались как личное оскорбление. Словно пощёчина. Это была последняя капля — человек, вытащивший её из пучины ужаса и окружения камер, стоял напротив и кривился от её слабости. Ей казалось, что он единственный, кто понял. Кто стал её спасением в кольце репортёров, не знающих границ. Однако сейчас, разглядев его хмурость всего на мгновение, Аделия тут же вспыхнула сильнее прежнего. Руки не перестали дрожать, нет. Однако глаза смотрели с вызовом, с горькой обидой. Она не понимала. Не понимала, что кривится Малинин совершенно не из-за её провала. Точно не из-за её. Илья оторвался от пустого созерцания переплетения труб и медленно перевёл взгляд на неё. Спокойно, без обиды, без ответного яда в голубизне глаз. Удивлённо моргнул, пересекаясь с её острым взглядом, смотрящим в самую душу. Она была разбита. Безумно разбита. Малинин это понимал — не злился, хотя её слова слегка царапнули что-то мягкое в груди, острая интонация кольнула чуткий слух. Илья не обратил внимания на грубость, странный упрёк, однако заметил другое. Её голос почти не дрожал. Слегка хрипнул, засипел в конце, однако она не сломалась полностью. Илья слегка отстранил голову от стены и, опустив подбородок, чтобы окинуть её взглядом, пересёкся с блестящими глазами напротив — её взор был острее бритвы, глядел в упор. Несмотря на то, что внутри она была раздавлена сильнее некуда. Конёк левой ноги слегка поехал в сторону — она покачнулась, на секунду отвела взгляд в сторону. Даже несмотря на это воздух между ними всё ещё был накалён до предела — атмосфера сгустилась до невозможности. Петросян сжала губы до боли — цокнула языком от досады, вцепилась в стену пальцами ещё сильнее. В глубине души хотелось взвыть — отчаянно, от невыносимой боли, поселившейся в груди. Однако Аделия лишь уткнулась на мгновение взглядом себе в ноги, глядя на пыльный бетон, и ту же зажмурилась — то, как ужасно жгло в самом сердце, было невыносимо. Мало того, что Аделия упустила свой шанс — возможно единственный — на Олимпийское золото, учитывая её физическое состояние и накопившиеся травмы, так она ещё и стоит здесь — в какой-то тёмной, забытой богом каморке — и наблюдает за расцветающим разочарованием того, от кого видеть это хотелось меньше всего. Того, кто был гением, уникальностью, — богом для всего мира фигурного катания. Это признавали все. Признавали, что Малинин лучший — невооружённым глазом видно, что технически до него не дотягивается ни один из действующих спортсменов, не говоря уже о прошлых поколениях. Гений чистой красоты. Невозможный, словно не с этой планеты, усердно пытающийся взлететь выше небес — дотянуться до звёзд. И осознание того, что сейчас она выглядит так — с глазами на мокром месте, выбившимися прядями кудрей, с потёкшим макияжем — после провала на главном старте сезона, перед ним — настоящим богом четверных, убивало всё живое внутри. Пожалуй, она злилась больше не на Илью и его мимолётную хмурость, точно не на него. Укол гнева был направлен на себя — за то, что позволила себе расслабиться в самый ответственный момент, потеряв вертикаль, которая для фигуриста в прыжке сравнима с живительным воздухом. Однако высказаться было легче всего, чем замолчать и продолжить глотать горячие слёзы. Закусив губу, подведённую алой помадой, которая сейчас казалась несуразной, Аделия зажмурилась до узоров перед глазами — всё наболевшее мгновенно вырвалось из её уст, долетая до Малинина мгновенно. В тишине помещения её голос казался невозможно громким. — Ты серьёзно думаешь, что я...что я не понимаю, как всё это выглядит? Что мне не стыдно? — голос слегка дрогнул на последнем слове, она так и не открыла глаза, впившись кончиком зуба в краешек губ. Внутри всё самообладание трещало по швам — трескалось на части, жгло невыносимой болью. Аделия не могла держать в себе то, что накопилось за эти минуты после рокового проката, который не должен был стать...таким. Илья вновь удивлённо моргнул, явно не ожидая атаки. Он открыл было рот, но Аделия уже не могла остановиться. Плотина, сдерживающая отчаяние, рухнула. Слова понеслись бурным, горьким потоком. Аделия была миниатюрной фигуристкой — изящной и элегантной, лёгким пером на льду, которое мастерски украшало арену ажурным узором рези. Когда Малинин увидел её впервые, в сети, она показалась ему хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, — заденешь чуть сильнее дозволенного и всё, рассыпется. Однако оказалось, что Петросян крепче, чем кажется, он понял это давно — осознал окончательно только сегодня. Она не разбилась вдребезги от столь горького поражения и всё ещё стояла на ногах, умудряясь прожигать в нём дыру взглядом — пронзительным до безумия. Аделия держалась, почти уверенно стояла на ногах, не проронила и слезинки перед ним — даже умудрялась защищаться, шипеть колкие слова сквозь пелену обиды. Хоть и обиды на то, чего на самом деле не было. Илья даже сперва не понял, чем вызвал такую резкую реакцию. Однако он ничего не говорил, не старался успокоить, не осуждал — просто ждал, когда она остынет. — Я должна была сделать его! Должна, слышишь? Это мой прыжок, — голос сорвался на шипение, Аделия вскинула голову и вновь впилась в него взглядом, стараясь не пересекаться с пронзительными голубыми глазами напротив. Этого она не выдержал бы. — мой. Чёртов тулуп... Я всегда его исполняла! Всегда до этой нелепой травмы...чёрт...какой же бред... Боль частично выплеснулась наружу — заставив Адель устало закрыть лицо ладонями. Петросян не верила, что это всё-таки произошло, — она не могла упустить золото. Не могла ведь? И, желая вновь высказать что-то, уже было сформулировав новую атаку, Аделия невольно пересекалась с его взглядом — и тут же замерла, сжав губы от ударившего непонимания. Она осеклась мгновенно, встретившись с голубизной глаз напротив. В них не было ни презрения, ни брезгливости. Только усталость. И что-то очень знакомое — та самая глухая боль, которую она сама пыталась затолкать поглубже. Не равнодушие, не неприязнь, не разочарование. Ничто из того, что Аделия боялась увидеть больше всего. Внутри как будто что-то рухнуло, окатило ледяным душем. — Я...чёрт...— пробормотала Петросян, не отрываясь от зрительного контакта ни на мгновение и ощущая словно физически наплыв чужой боли — знакомой, такой же, что убивала сейчас изнутри. — прости. Я не хотела так... грубо. Аделия резко оттолкнулась ладонями от стены, попыталась сохранить равновесие и мгновенно пошатнулась на ватных ногах — в любой другой момент удержалась бы, ходить в коньках было привычно с раннего детства. Однако колючая боль, охватившая все мышцы, не позволяла держаться ровно. Она устояла, расправила плечи — постаралась, и на секунду заметила, как Малинин едва было дёрнулся в её сторону. Почему? — Я правда не хотела, чтобы так прозвучало. Просто... — Аделия держалась кончиками пальцев одной руки за бетонную стену, уже ставшую родной, и не знала, как подобрать слова. Эмоции до сих пор бушевали в груди, заставляли подниматься жгучий вихрь, однако, встретившись с его спокойным взглядом, в котором не было даже намёка на презрение или разочарование, она поняла, что так нельзя. Нельзя говорить так грубо человеку, который буквально вытащил её из пропасти пару минут назад. Вываливать все эмоции, бьющиеся изнутри, лишь бы отпустило. Аделию воспитывали не так. Тем более, что не отпустит, легче не станет. — Больно, — закончил Илья за неё, избавив от сложного подбора правильных слов. Его всегда сияющие голубые глаза были подёрнуты блеклой пеленой усталости и досады. Всё ещё не отпускало, даже спустя дни — почти неделю. Боль не утихала, Малинин прекрасно понимал её — лучше всех. Аделия согласна кивнула. Эмоции рвались наружу, больно царапая мягкое нутро. Хотелось просто зажмуриться — представить, что всё это сон. Глупый, нелепый кошмар. Однако, сколько бы Аделия не хмурилась, не закрывалась от мира, сон не развеивался — картинка, от которой отчаянно хотелось отвернуться, всё ещё стояла перед глазами. Она не просыпалась — абсолютно всё было правдой. Чистейшей правдой, от чего особенно сильно кольнуло в самое сердце. Резко мотнув головой, словно отбрасывая от себя все мысли, Аделия устало выдохнула — не получалось. На секунду сжав губы в тонкую полоску под внимательный взгляд напротив, Петросян собралась с духом и наконец заговорила, выговаривая всё, что заставляло внутренности сжиматься до сих пор. Голос предательски дрогнул, но она говорила. — Этого не должно было произойти! Я так долго восстанавливала его, этот чёртов четверной... Ради олимпиады, ради золота... И что в итоге? — глаза вновь наполнились слезами, так и не выплаканными. Карие радужки блеснули хрусталём, она пересеклась с опустошённым взглядом Ильи. Петросян тут же отвела взгляд в сторону. Смотреть в упор, ему в глаза, теперь было выше её сил. Она едва сдерживалась, чтобы в груди не поднялась новая волна стыда, которая добила бы её окончательно, расплавив, словно раскалённый металл. Сдерживалась, старалась контролировать свои эмоции, — смотреть при этом прямо в глаза гению фигурного катания было невозможно. Она вновь закусила губу — Аделия не представляла, в который раз за вечер, — тут же сморгнула горячую влагу с глаз. Петросян устало сглотнула, на языке появилась горечь — хотелось исчезнуть. Просто раствориться в небытии на несколько часов, избежав то мучительное время, когда принять поражение невозможно. Чтобы ей не пришлось усмирять свои эмоции — для этого необходима холодная голова, а у неё она была самым настоящим кипятком, — чтобы не было необходимости пытаться останавливать бьющую в коленях дрожь. Аделия с раздражённым полустоном-полувздохом запрокинула голову, с лёгким наслаждением соприкасаясь с пышущей льдом бетонной стеной, остужая царапающий всё внутри гнев. Мельком оглядела рядом стоящую фигуру — статную, скрытую в вечерней темноте, с практически нечитаемым выражением лица. Илья выглядел почти равнодушным — выразительные черты лица не менялись, оставались статичными, словно высеченными из гладкого мрамора. Почти. В глазах застыл океан боли. Боли, которая заставила Аделию медленно отвести глаза, в груди вновь ощутимо отозвался комок нестерпимой злости. На себя. На Олимпиаду. На этот чёртов коридор и чёртовы коньки, которые теперь казались мешающим балластом. Вне льда они были бесполезны. Что она могла теперь? — Забей, всё нормально, — наконец отозвался Илья негромко. Прошло не больше нескольких секунд, однако в голове Аделии буйствовала настолько дикая буря, что казалось, словно молчание длилось вечность. Его голос звучал спокойно. Без недовольства, без злости. Без обиды, хотя она была бы вполне оправдана, учитывая остроту её слов. Аделия зажмурилась. Глаза жгло — слёзы стояли уже давно, однако сейчас они были готовы хлынуть, продемонстрировав наконец, что вся её броня теперь была слишком хрупкой. Однако она стиснула зубы и не позволяла им упасть, постоянно смаргивая влагу на ресницах. Нос вновь защипало, Петросян мысленно прокляла всё на свете. — Ты не понимаешь, — глухо сказала Аделия, не позволив голосу предательски дрогнуть. Женский тембр мягко ударился о стены помещения, показавшись по сравнению с непривычной тишиной и мерным гулом трансформаторов слишком громким. — Я знаю, что это больно, — начал Малинин издалека, стараясь вывести фигуристку из состояния острого отчаяния. Он понимал, что ей сейчас сильнее всего необходимо ощутить, что она не одна. Не одна в этом ужасе, ненавистной пучине проигрыша, которая сейчас казалась крахом лишь для неё одной — Олимпиада шла своим мерным ходом, следующие участницы демонстрировали программы, турнирная таблица изменялась каждые десять минут. Осознание провала стискивало со всех сторон, словно непробиваемый барьер, — Илья понимал на собственном опыте, что сейчас Аделии глубоко плевать на чужое сожаление, её волнует лишь своё поражение, горько осевшее на корне языка. Он не судил. Он прекрасно её понимал и размышлял, как помочь. Ему этого не хватило катастрофически — словно живительного воздуха в самый ответственный момент. И, в глубине души, Илья понимал, хоть и не принимал полностью, что этот диалог нужен не только ей одной. Ему не хватило этого тогда — не хватало и сейчас, ведь горькая боль от неудачи до сих пор колола сердце острыми иглами обиды. Илья устало прикрыл глаза, практически теряя связь с реальностью. Он опирался исключительно на свои ощущения после проката, как ему хотелось, чтобы оставили все — абсолютно все, позволив побыть наедине со своими мыслями. Малинину казалось, что это поможет и ей, стоило лишь... Воздух разрезал тихий всхлип, прорвавшийся против воли. Звук мгновенно заполнил тишину помещения и белый шум трансформаторов, показавшись Илье оглушающе громким. Он медленно открыл глаза, словно не веря, — взглянул на неё. Аделия стояла всё также, у стены, хрупкими ладонями опираясь о колючий бетон, понуро опустила голову и глядела себе под ноги, прямо в белые носки коньков, и слегка неестественно широко раскрыла глаза. В карих глазах стояли слёзы, веки застыли в напряжении, а ресницы легко подрагивали — Илья видел это даже отсюда, из густой темноты помещения. Видимо, здесь так не работало. Не с ней. Просто оставить её наедине со своими мыслями было нельзя — они бы точно поглотили Аделию полностью, без остатка, заставив яркую звёздочку сгореть до тла. Её тонкий всхлип, который вырвался совершенно случайно, наглядно отразил то, что творилось в её душе. Илья ощутил тонкий укол где-то под рёбрами — ей нужна была не тишина, сжирающая изнутри невыносимо медленно, ей нужен был голос разума, который вытянул бы её из пучины страха и разочарования. Тот, кто понимает без слов, кто знает её боль поражения буквально на вкус. Тот, для кого горечь её неудачи стала напоминанием о собственном провальном выступлении. Илья долго не думал — мягко шагнул к ней, бесшумно передвигая подошвой кроссовок. Он не знал, что именно нужно делать. Он не умел утешать людей, не знал, что лучше всего сказать, но понимал, что дежурное «всё хорошо» с ней не пройдёт. Не поможет. И они оба знали, почему. Потому что реалисты до мозга костей. Потому что то самое «всё хорошо» скоро окажется в виде увесистого золота на шее другой участницы. Той, что не пошла на риск, что получила искреннее удовольствие от Олимпиады и финального проката. Аделия настороженно скосила глаза, голову не повернула, боялась, что слезинки непроизвольно коснуться щёк, и тогда она уже не сможет ничего сделать совершенно ничего. Илья остановился в нескольких шагах, буквально полуметре, стараясь не создавать дополнительного давления, которого и так было предостаточно. В голубых глазах отразилось понимание, колкая досада — ему действительно было жаль, хоть и вслух он ничего не скажет. Ему хотелось, чтобы нейтральная спорстменка оказалась на пьедестале, была первой. Хотелось так же сильно, как и победы своих подруг по команде — Эмбер и Алисы. Они были почти не знакомы, однако Илья невольно ощутил, что их связывает чуточку больше, чем любовь к фигурному катанию, к спорту. И видеть, как она сыпется на глазах, ему было невыносимо больно. — Тише, успокойся, — негромко произнёс он, так и не доводя руку до оголённого плеча Аделии — останавливая в нескольких сантиметрах, решая, что это будет лишним. Они не друзья, не знакомые, просто коллеги по цеху. И его прикосновения могут разбить её окончательно, натолкнув на не те мысли. Ему казалось, что это должно успокоить хотя бы каплю. Дать понять, что она не одна в этом ужасе. Однако Петросян, которая уже была на пределе и которая из последних сил сдерживала кристаллики горьких слёз на глазах, словно физически ощутила, как внутри что-то звонко треснуло, лопнуло. Та самая напряжённая до невозможности струна, держащая её самообладание на уровне. Аделия тут же отшатнулась, резким движением шагнула назад, в глазах жгучим огнём горел отчаянный вызов. Усталость и досада делали своё дело — морально раздавленная Петросян видела в его действиях лишь то, что не хотела видеть. — Не надо! — с дрожащими капельками слёз прошипела она, впиваясь в голубые глаза напротив раздосадованным взглядом. Получилось чуть острее, чем она планировала изначально — Аделия не хотела грубить, однако интонация отражала весь накал эмоций внутри неё. — Не надо меня жалеть! Я не вынесу этой жалости! Чёрт возьми... Это была случайность, этого не должно было случиться! Сожаление здесь ни к чему, потому что... — голос звучал негромко, не так звонко, как обычно, однако практически не дрогнул в начале, лишь слегка засипев. Аделия всеми силами старалась недонести, что его жалость ей не нужна, что жалеют слабых и тех, кто не может достичь желаемого. Она может. Искренне так считала, и потому, собрав последние силы в кулак, Петросян упёрто старалась дать понять это Илье. Чтобы он не думал лишнего, что она не достойна победы. Илья тут же перебил сумбурный набор слов, который не переставал звучать от разгневанной Аделии, категорично поставив точку в её вихрящихся мыслях: — Я не жалею, — он не был многословен, отметила фигуристка. По крайней мере, здесь и сейчас. В обычной жизни она совершенно его не знала, его характер и привычки — тем более. Однако сейчас всего два слова прозвучали так, словно они были рядом всегда. Так уверенно, будто он прочитал ей целую лекцию на эту тему. — просто слушаю. Мне кажется, тебе сейчас это нужно. — Нужно... — словно пробуя слово на вкус, прекрасно зная его, повторила Аделия, прикрывая усталые глаза и прикладывая ко лбу прохладную ладонь тыльной стороной. Стало чуть легче. — откуда тебе знать, что мне нужно? Колючесть никуда не исчезла. И, честно сказать, Илья мысленно признавался, что искренне не понимал, с чего вдруг такая реакция. Пришёл к выводу, что это своеобразная защита от пережитого стресса и нагревающего нового — в его лице. Ситуация действительно была нестандартной, она не могла не вызывать волнение. — Хотя бы оттуда, что для меня произвольная на этом льду тоже закончилась... не самым удачным образом, — буквально хмыкнул Илья, с лёгким опустошением разглядывая блестящие слезинки, насквозь промочившие её чёрные ресницы. — слышала уже, скорее всего. Хоть для него эта рана и была не самой давней, она всё равно была не столь свежей, как у Петросян. Ему было немного легче, в груди не осталось столь колких и острых эмоций, которые вызывали непреодолимое желание что-нибудь снести. Выпустить пар. Осталась лишь поглощающая пустота и периодически пульсирующая боль от осознания случившегося. И её слова на пару мгновений заставили те же эмоции всплыть на поверхность — жгучая досада, разочарование, сожаление. Те чувства, которые в тот вечер, уже ближе к ночи, разрывали грудную клетку на части и упорно не давали сделать спокойный вдох. — Твой аксель... — тихо пробормотала она, видимо, когда в голове всплыли воспоминания. Аделия старалась совсем не читать новости, тем более об Олимпийских играх, однако весть о провальном прокате главного фаворита мужской одиночки дошла и до неё. Она не могла не узнать такое. Илья тоже это понимал, даже не пытаясь углубляться в подробности, Аделия и так скорее всего поймёт, о чём он. Петросян явно хотела произнести что-нибудь ещё, однако, стоило её губам приоткрыться, как она тут же их сжала. Илья произнёс невысказанное за неё, словно сквозь напряжённый воздух почувствовав, что Аделия так и не озвучила. — Мой аксель. Коронный. Как твой тулуп? — Как мой тулуп, — чисто на выдохе выдала она, подтверждая очевидное и уже не поднимая глаз. В груди чуть поутихло. Казалось, их диалог постепенно разрушал тот болезненный барьер, разбивающий её на части. Однако вопрос о том, с чего вдруг он решился вытащить её, оставался открытым. — какой же бред... — К сожалению, не всё бывает гладко. Ты сама знаешь, спорт у нас такой, — она на секунду взглянула чуть вопросительно, нахмурилась в очередной раз за день. Усталый мозг отчаянно отказывался работать и воспринимать информацию должным образом. Илья чуть смягчил черты лица, медленно моргнул и практически шутливо выдохнул. — лёд скользкий. Аделия горько усмехнулась, подняла голову, всматриваясь в терпеливые глаза напротив, мысленно удивляясь их голубизне. Они казались настоящим океаном, спасительным. Пересеклась взглядом на секунду, а после качнула головой, словно в согласии, и стеклянными глазами уткнулась в бетонный пол. Она вдруг услышала собственное дыхание — рваное, слишком громкое в этой тишине. Каждый выдох отдавался где-то под рёбрами тупой пульсацией. Илья почувствовал, что лёд тронулся. Она впервые усмехнулась, её губы тронула слабая улыбка, хоть и до боли горькая, но улыбка. Малинин поймал себя на мысли, зачем? Зачем ему это нужно? Сидеть в богом забытой каморке и дышать техническим воздухом, неприятно оседающим в лёгких? Наверное, потому что правильно. Наверное, потому что кому-то надо было сделать это, помочь той, которая почти разбилась. В голове Ильи вскользь промелькнула короткая мысль — как разговорить, вытянуть из неё удушающее чувство досады и опустошения. На секунду окинул её взглядом, мелко подрагивающие плечи. — Ты вот скажи мне, — издалека начал Илья. — зачем мы это делаем? Аделия на секунду опешила, искоса перевела на него непонимающий взгляд — брови чуть спустились, образуя тонкую морщинку, губы крепко сжались. Она закрывалась с каждой секундой только сильнее, и Илья понимал, что нужно остановить это как можно скорее. — Что? — Зачем рисковать? Зачем мы каждый день выходим на тренировки, терпим боль, бьёмся об эти четверные? — Илья на мгновение запнулся, подбирая слова. Челюсть напряглась — он сжал зубы, сдерживая то, что рвалось наружу. Только не спугнуть. Она не трусливая, однако сейчас острота его слов могла ненароком оттолкнуть. Почему-то в глубине души этого совсем не хотелось. — Зачем переступаем через себя, через травмы? Аделия резко вскинула голову вверх. Воздух со свистом ворвался в лёгкие — она даже не заметила, что всё это время почти не дышала. В его глазах не было ни презрения, ни снисходительности. Только усталость — та особенная, въевшаяся под кожу, от которой не спасает сон. И что-то очень знакомое, что заставило её собственное сердце отозваться глухой болью под рёбрами. Разглядела пустоту, что разъедала её изнутри. Пересеклась с его глазами своими — блестящими от непролитых слёз, сверкающими кристалликами даже в почти полной темноте — в самую душу. Карие радужки практически полностью застилала мутная пелена крупиц слёз. Илья сглотнул — горький ком царапнул горло, заставив на секунду зажмуриться. Вид её слёз оседал на сердце неприятным осадком, трогал самую душу, больно царапая её изнутри. Где-то под рёбрами заныло знакомой, ещё не затянувшейся болью. — Потому что мы хотим быть первыми, — глядя на него в упор, удивительно твёрдо произнесла Аделия, несмотря на то, что вместе со слезами в глазах плескалось горькое отчаяние. Голос почти не дрогнул, лишь на последнем слоге сорвался в едва слышный хрип. Но она смотрела. Не отводила взгляд. Как только они зашли сюда, Малинину показалось, что сейчас — сейчас она рассыпется. Однако уже прошло минут десять, почти десять минут полной тишины, а Петросян всё ещё держалась. Держалась и не разбивалась на тысячу осколков, до сих пор борясь с самой собой и эмоциями в глубине души. Он задал вопрос, точный ответ на который не знал даже сам. Должно быть, ему тоже нужен был этот диалог для того, чтобы услышать кого-то извне — кого-то, кто очень близок ему по судьбе, кто сможет дать правильный ответ. Правильный — не потому, что кто-то так решил за них, а потому что сама душа находит объяснение страданиям. — Первыми, — пропитав слово особой интонацией, Илья словно пробовал его на вкус. Оно было ему знакомо, однако сейчас казалось безумно далеким, как первое место от восьмого. Пауза. — и что же делать, если не получается? Если вложил в себя буквально всё, но ты сидишь здесь, слушаешь этот гул, а твоя медаль уходит кому-то другому? Его голос звучал ровно, но где-то на грани слышимости проскальзывало то, что он пытался скрыть — едва уловимая хрипотца, напряжение, от которого кадык дёрнулся вверх-вниз. Аделия подняла голову, встретилась с ним взглядом — и провалилась. В его глазах был океан. Не тот спасительный, в котором можно утонуть и забыться, а ледяной, северный, с айсбергами внутреннего напряжения, что уходили глубоко под воду, скрывая истинные масштабы боли. Воздух между ними вдруг стал плотным, почти осязаемым — она чувствовала его кожей, каждой клеткой, каждой дрожащей мышцей. И в этом океане она вдруг увидела себя. Своё отражение. Свою собственную боль. Они были зеркалами друг друга — треснутыми, с паутинкой расходящихся в разные стороны линий, но всё ещё отражающими свет. Ещё живыми. Теперь граница стёрлась окончательно — уже было совершенно не ясно, кто кого спасает. Сначала Аделия была уверена: здесь сыпалась на части именно она, а он стоял понурой скалой, будучи тем, кто нашёл в себе силы перешагнуть через провал. Но что-то в его глазах, в том, как он смотрел на неё, говорило об обратном. Ему хотелось помочь — отчаянно, как не хватало помощи ему самому неделю назад. Однако внутри больно царапало сомнение. В том, что помощь нужна здесь только ей. Что опорой был лишь он сам. Всё в голове запуталось, свернулось в безумный клубок, в вихре которого выделялось одно — Аделия, выдерживающая натиск невероятного давления собственных чувств и не представляющая, что этот диалог нужен не только ей. Обоим. Обоим, несмотря на то, что каждый мысленно отрицал эту острую необходимость. Она — потому что стыдно, потому что думала, что справится сама. Он — потому что считал это уже пережитым, прошедшим, лишь глухо колющим где-то под рёбрами. Пальцы, которые ещё минуту назад впивались в бетон до боли, наконец расслабились. Аделия почувствовала, как саднят ладони — ссадины от шершавой поверхности дали о себе знать, но эта боль была почти приятной. Она возвращала в реальность. Илья переступил с ноги на ногу, и звук его кроссовок по бетону показался почти оглушительным в этой тишине. Она молчала, размышляла над ответом. Воздух между ними больше не давил. Груз собственных мыслей никуда не делся — просто теперь становилось понятно: нести его в одиночку вовсе не обязательно.