Часть 4 «Проблески света»

— Первыми, — пропитывая слово особой интонацией, Илья словно пробовал его на вкус. Оно было ему знакомо, однако сейчас казалось безумно далеким, как первое место от восьмого. В воздухе повисла пауза. Однако почти сразу Малинин продолжил. — и что же делать, если не получается? Если вложил в себя буквально всё, но ты сидишь здесь, слушаешь этот гул, а твоя медаль уходит кому-то другому? Его голос звучал ровно, однако где-то на грани слышимости проскользнуло то, что он пытался скрыть — едва уловимая хрипотца, напряжение, от которого кадык едва заметно дёрнулся. Слова давались тяжело, оседая неподъемным грузом где-то глубоко в груди. Горечь неприятно скользнула по языку от одних слов. Илья не надеялся получить от неё ответ, продуманный — тем более, — однако его словно что-то заставило произнести это. То, что скреблось в душе уже почти неделю. Молчание длилось около минуты, максимум — двух. Илья уже поймал себя на мысли, что теперь он уж точно не услышит её вердикта — её приговора, который точно запечатлился бы в памяти. Однако стоило ему прикрыть глаза, как в нескольких шагах от себя он разглядел её медленное движение. Едва уловимый в темноте поворот головы. Аделия тяжело вздохнула, словно на её груди лежал груз весом в сотню тонн, — её подбородок вновь дрогнул, однако она уверенным, плавным движением повернула навстречу Илье свою голову. И от её вида у него внутри вновь что-то больно кольнуло. Он сглотнул, вглядываясь в её взгляд. Малинин мгновенно застыл, почти физически врастая в бетонный пол. В её всегда тёплых, тёмно-медовых глазах, которые глядели на лёд с искрами, — с вызовом, — стояли слёзы. Горькие, хрустальными капельками застывшие на веках. Слёзы, от самого существования которых ей хотелось просто взвыть. Тёмные ресницы насквозь промокли, тушь невольно расплылась вокруг глаз, слепляя между собой реснички — теперь они казались ещё ярче, ещё заметнее, ещё тоскливее. Её вид действительно можно было бы назвать разбитым, если бы... Если бы не взгляд. То, с каким ледяным огнём Петросян нашла в себе силы взглянуть на него так, заставило на мгновение задержать дыхание. Сколько же в ней было упорства? Илья вдруг понял, что уже задумывался об этом, однако оформленный вид мысль приобрела только сейчас — когда он взглянул в её влажные глаза, в которых блестящей пеленой стояла вода, не смеющая стечь вниз против её воли. Аделия изо всех сил не позволяла хрупким крупицам слёз скатиться по щекам — тогда бы она окончательно потеряла остатки своей гордости и репутации, которые изо всех сил тянули её вверх. Рассыпалась бы. А перед ним этого делать совершенно не хотелось. Только не перед ним. В носу вновь неприятно защипало, однако Аделия лишь отвела взгляд, проведя костяшкой большого пальца около носа, и тут же вернулась к нему — с чуть меньшим запалом, но с тем же огнём. Он удивлялся ею. — Тогда будем пробовать снова, — голос непроизвольно дрогнул, однако Илья предпочёл сделать вид, будто он этого не заметил, ведь интонация совершенно не дрожала. Аделия на секунду закусила краешек губ, сморгнула влагу. В её глазах он видел столько уверенности, что вновь усомнился, живая ли она на самом деле. Она быстро облизнула сухие губы и, не глядя, озвучила вопрос в воздух, словно в никуда. Такой правильный, такой настоящий, от самого сердца. — потому что... потому что, если не мы, то кто? Потом увидел, как по её щеке тонкой ниточкой скатилась горячая слеза — медленно спустилась по светлой коже, непроизвольно закатываясь в уголок алых губ. Аделия чуть нахмурилась, — брови вновь сползли к переносице, — вкус слёз был ужасным. Унизительным. Несмотря на то, что Петросян понимала — сегодня она имеет право на них. На слёзы, с которыми следовало уйти и лишнему напряжению, сковавшему все мышцы. Илья отвёл взгляд, почувствовав, как внутри всё напряглось, а дыхание стало чуть тяжёлее. Он поймал себя на мысли, что она не выглядела волчонком. Не казалась затравленной, потерянной в этом мире. Илья видел в ней ту силу, которая не давала ей рассыпаться окончательно, и мысленно испытывал к ней то самое спортивное уважение, которое само по себе говорило о многом. Или уже не просто уважение как к спортсменке, а как к человеку? К просто человеку, который нашёл в себе силы не разбиться после неудачи? В голове Ильи был ужасный вихрь мыслей, поэтому он решил, что следует избавить себя от лишнего мыслительного процесса и сосредоточиться на ситуации. Что он ещё может сказать? Аделия ведь и так знает, что нужно, без него. Она всегда знала — он не сомневался. Однако она сама так не считала и думала вообще о другом. Петросян впилась взглядом в бетонный пол, глаза покрыла мутная пелена — как она вообще может выглядеть так? Так тоскливо, так потерянно, так разбито прямо перед ним? На Олимпиаде, в какой-то чёртовой подсобке, перед настоящим Богом Четверных. Она постаралась отбросить непрошенные мысли, но получалось нелепо — наверняка, её смазанному макияжу и потерянному выражению лица не поможет уже ничего. Нужно было просто дышать. Дальше будет легче. Аделия провела пальцами под глазами — аккуратно, медленно, словно боясь сделать ещё хуже. Провела по щеке, по глазам, скользнула по краешку носа. Тихо шмыгнула. И замерла, глядя куда-то в сторону, не на него. Он шумно выдохнул, стараясь перевести дыхание. Вся атмосфера была действительно угнетающей. Илья на секунду перевёл взгляд на неё и вдруг поймал себя на мысли, что хочет разрядить эту тишину. Сделать так, чтобы она перестала чувствовать себя… разбитой. Чтобы ему самому стало легче, проще выдерживать то невероятное напряжение, которое только-только начало растворяться в воздухе. В голове, конечно, были мысли, как попытаться сделать это. Однако сомнений было ещё больше. Можно ли шутить после слёз? Илья почти незаметно колебался, размышляя где-то глубоко внутри. Слова всё крутились на языке, но он не решался их выпустить. Не сделает ли это только хуже? Малинин задумался, представляя, как она сейчас снова замкнётся, нахмурится, и тот хрупкий контакт, что едва возник между ними, рухнет. Он почти никогда не колебался. Однако сейчас Илья искренне боялся сделать ещё хуже, чем уже есть. Его пальцы едва ощутимо сжались. Он взглянул на неё — она стояла у стены, оперевшись о бёдра, и смотрела на свои коньки. Вся её поза говорила об усталости, но не о закрытости. Она просто была здесь. Рядом. Не уходила. Илья сделал едва ощутимый вдох. Нужно попробовать. Ведь по-другому он и не умел, но вытащить её действительно хотелось. Где-то на периферии рядом с собой она заметила плавное движение — лёгкое, медленное, говорящее само за себе. Высокая фигура двинулась к ней от противоположной стены, останавливаясь рядом в сантиметрах пятнадцати. Илья не хотел её спугнуть — она это прекрасно чувствовала. Однако в голове неприятно скользнула колючая мысль. Неужели она настолько слабая и нелепая, что нужно быть настолько осторожным? Она тихо усмехнулась своим мыслям. Усмешка вышла горькой, но живой. Илья, мягко опускаясь на пол около стены, с любопытством вскинул бровь. — Чего смеёшься? — раздалось совсем рядом, когда Малинин опустился на пол около неё, прислоняясь спиной к стене. Голос был мягким, но не слащавым, без усмешки. Просто негромким, тоже усталым, с нотками интереса. Аделия, всё ещё опираясь ладонями о бедра, перевела взгляд с пола на него — мерно дышащего, с мягким взглядом, спокойным взором. В его глазах было что-то невозможное — то самое понимание, которого она не ждала, но невольно желала. Светлые голубые глаза переливались в свете зелёных лампочек, едва заметно моргающих в этой темноте, отливали зеленоватым цветом и теперь смотрели не на неё. Словно сквозь, словно он был где-то глубоко в своих мыслях. Куда-то в сторону. — Отвечать обязательно? — её уголок губ непроизвольно приподнялся, губы изогнулись в лёгкой улыбке. Получилось слишком тоскливо, от неё буквально веяло невыносимой досадой, от чего Илья слегка сощурился, пересекаясь с ней взглядом. В его глазах было слишком много. Столько, сколько он никогда не выразит словами, но она понимала и без слов. — Желательно, — с лёгкой иронией проговорил Илья, и Аделия непроизвольно услышала ту же самую хрипотцу. Она тихо хмыкнула, отведя взгляд чуть в сторону, но не отворачиваясь. Девушка вновь ощутила, каким невыносимым грузом коньки тянут вниз, оттягивая ноги. В голове вновь мелькнула мысль, насколько они бесполезны сейчас. — Ситуация вся эта, — с лёгкой паузой ответила она, разглядывая белоснежные носки коньков прямо под собой. — надо же так умудриться... Ну, Олимпиада, а я здесь, вот так и... Теперь слова не вязались в единую мысль совершенно, и Аделия искренне надеялась, что он поймёт. Если он сейчас начнёт уточнять, что за лепет она несёт, то Петросян совсем впадёт в отчаяние. — Понимаю, это всё нелепо, — почти не задумываясь проговорил Илья, глядя куда-то вверх, снова на потолок и сплетение труб, проводов. Он действительно понял — ситуация казалась ему до боли знакомой, и не понять, что она имеет в виду, он просто не мог. — но ты всегда можешь вернуться обратно. Последнее он добавил уже с лёгкой усмешкой, доброй, но такой невесомой, что Аделия почувствовала, как напряжённый воздух между ними наконец начинает разряжаться. Она вдохнула технический воздух в лёгкие уже с бо́льшей лёгкостью, наконец ощущая, как внутри всё расправляется. Словно лёгкие до этого момента были сжаты настолько, что напоминали бесполезную гармошку, чем то, чем они на самом деле были. — Ну уж нет, — сипло пробормотала она, и глаза впервые за это время расслабленно прикрылись. Становилось действительно легче. Невыносимая боль, конечно, до сих пор ядовитым клубком сворачивалась вокруг сердца и в целом всей грудной клетки, но потихонечку Аделия начинала брать контроль над собой. Голову начинало отпускать невыносимое давление, оседая лишь досадной болью на висках. Словно разжали тиски. В голове всё ещё был ужасный сумбур, но теперь — здесь, что удивительно, — Аделия ощущала, как всё медленно и очень плавно раскладывается по полочкам. Илья понимал — ей нужно просто пережить своё поражение, но для этого нужно время. Время осознания, принятия и, наконец, время для того, чтобы отпустить окончательно — совсем, с концами. Ему на это не хватило недели, ей и не должно хватать тех минут двадцати, что прошло после проката. Это было предельно ясно и логично. Аделия всё ещё ощущала, как в груди болезненным комком сжалась обида на саму себя, однако сейчас было легче — действительно легче. — Ты сядь, коньки наверняка ужасно тяжёлые, — Илья невесомым жестом хлопнул около себя по бетонному полу, тут же подняв в воздух несколько комочков пыли, и поднял на неё свой светлый взгляд. Он был не пустым — в нём плескалось столько эмоций, что, если бы Аделию попросили описать их детально, она бы не смогла. До невозможности светлые волосы коснулись стены, Малинин с усталым выдохом оперся затылком о холодный бетон. Обдало приятным холодком — по затылку, по шее, по спине. Хотел бы он отмотать время назад, чтобы сделать всё правильно. Или отмотать назад, чтобы понаблюдать, как уже она сделает всё так, как нужно. Аделия с трудом отлипла ладонями от бёдер, чувствуя хоть какую-то опору — ледяной стены, дышащей холодом, она категорически не хотела касаться. Ей не хотелось, чтобы её обдавало ещё большим морозом после случившегося. Чуть влажные ладони после проката, покрытые лёгкой испариной из-за прохлады в подсобном помещении, казались чем-то нереальным. Сюрреалистичным. Обычно после прокатов, — любых, удачных-неудачных, — её руки всегда дышали жаром выступления точно так же, как и она сама во время своих прокатов. Зажигательный «Джексон», обворожительное «Танго». Её олимпийские программы дышали жизнью, были запоминающимися и яркими, словно единственная горящая звёздочка на чёрнильно-синем небе. Она получала искреннее удовольствие от удачных прокатов, чувствовала внутреннее недовольство от неудачных, однако всегда — всегда — после выступления её руки были подвластны огню. Они буквально горели после прыжков, вращений и дорожек. И Аделия привыкла к этому. Сейчас же её руки были почти ледяными. Не от холода помещения — здесь было вполне неплохо, не прохладнее, чем на ледовой арене, к которой Петросян привыкла — от осознания. От всего этого. Аделия быстрым движением скользнула по сухим губам языком и, прикрыв глаза, тяжело вздохнула. Становилось легче, да, — что-то глубоко внутри начинало отпускать, переставая бесконтрольно биться о стены, — но от понимания это не избавляло. Возможно, делало только хуже — голова работала лучше, осознание приходило ещё быстрее, чем было до этого. Как бы абсурдно это не звучало, но Илья был для неё своеобразным якорем, связью с этой реальностью, где можно побыть просто человеком. Не главной фавориткой страны, единственной фигуристкой на Олимпиаде в Милане, не имевшей права на ошибки. Потерпевшей неудачу. В её голове, конечно, это всё ещё был провал — но она старалась называть прокат именно неудачей. Был бы провал — сорвала бы абсолютно всё или почти всё. Рядом с ним Петросян могла вдохнуть спокойнее, понимая, что здесь её не станут терзать нелепыми вопросами, окружать камерами и требуя комментариев. Илья был таким же человеком, который тоже потерпел главную неудачу в своей карьере и который понимал её лучше всех. Пожалуй, так, навскидку Аделия не могла представить кого-то на его месте, кто бы понял так... глубоко? Тренеры? В их задачи в первую очередь входит именно победа, достойный результат, который должен показать спортсмен. Конечно, и Этери Георгиевна, и Даниил Маркович, и Сергей Викторович, да и в целом каждый, кто приложил свою руку к её труду, будут всецело за неё. Утешат, возможно, скажут, что ничего страшного не произошло, что важно не сдаваться и идти вперёд — и вновь возьмутся за тренировки. Мама? Она всегда на её стороне, однако сейчас — определённо не тот случай, когда хочется, чтобы она была рядом. Пётр, главный человек, который понимал её положение, потому что был в точно таком же, точно бы утешил, нашёл нужные слова и поддержал. Они всегда были хорошими знакомыми, почти друзьями, однако... Он, откатавший свои программы здесь же неделю назад идеально, сделал всё, что он только мог, чтобы подобраться к пьедесталу. Гуменник не смог бы понять её боль — колючий ком в горле после настолько нелепой потери, когда она была способна побороться и за первое место. У неё было шансов...куда больше. И от этого было ещё хуже. Аделия постаралась выкинуть из головы эту колючую мысль, заставившую её тяжело сглотнуть, и перевела взгляд на Илью, словно только сейчас расслышала его голос. Она чуть нахмурилась, брови иронично скользнули вниз, Аделия совсем капельку приподняла уголок губ и взглянула на него так, словно он сказал самую абсурдную вещь на свете. Он с любопытством приподнял бровь, намекая на продолжение. — Грязно же, — пролепетала Аделия, с лёгкой иронией поглядывая на него сверху вниз. — Да ладно, всё лучше, чем ноги в коньках...отсохнут, — чуть медленно, подбирая в голове слова и словно мысленно пробуя их на вкус. Конечно, у него была постоянная практика русского языка, который был родным для его родителей, однако лёгкий акцент выдавал его с головой. Хотя это не делало его голос хуже, совершенно нет. — тем более, куда хуже? Аделия сглотнула. Действительно. Куда уже хуже-то? Всё, что можно было натворить, она уже сделала. А платье... Да, пыльно, но какой толк теперь от этого яркого победного платья? Аделия секунду колебалась, окидывая его взглядом искоса, пока Илья был глубоко в своих мыслях. Однако после всё же решилась. Ей правда будет легче, так почему она всё ещё колеблется? Сделав маленький шаг в его сторону, Петросян тут же пересеклась с его взглядом — лёгким, светлым, почти прозрачными голубыми глазами, и замерла. Он действительно был настолько лёгким в общении, что ей показалось, словно они знакомы уже целую вечность. А ведь ей поначалу казалось, что звезда фигурного катания такого уровня, человек, о котором слышал каждый ценитель их спорта, просто не может быть настолько простым. Хотя, нет, простой — не то слово. Илья не мог быть обычным, он действительно был особенным — и его лёгкость вновь это подтверждала. Конечно, Малинин тоже был способен на ошибки, и недавний турнир доказал это, прервав его череду побед с прошлого года, перевалившую за десяток. Однако это была случайность. Аделия верила, — хотя глубоко внутри знала наверняка, — что в её случае это тоже случайность. Петросян надеялась, что всё закончится побыстрее, и она постарается — нет гарантии, что получится, — забыть. Свою неудачу как страшный сон. Весь мир и так знает, кто на самом деле Олимпийская чемпионка, покорившая Милан, пусть она ещё это и не понимает. Несмотря на то, что Аделия даже понятия не имеет, кто сейчас катает свою программу и не закончились ли соревнования вообще. Последние в этой Олимпиаде для фигурного катания. Её шаг — Илья одобрительно взглянул на неё и лёгким движением отодвинулся на пару сантиметров, расширяя пространство для неё. Невесомо коснулся своего плеча — поправил сбившуюся толстовку — и сложил руки на согнутых коленях. Переполох старых чувств, которые, ему казалось, уже поутихли, всё не унимался. Водоворот эмоций словно ощутил рядом знакомую боль, открывая колкие воспоминания. Свежую рану. Малинин на секунду закусил уголок губ, размышляя о чём-то своём. Сперва он заметил, как Аделия опёрлась ладонью о серый бетон. После аккуратная фигура осторожно опустилась рядом, подле него. Аделия тут же почувствовала веющий холод от бетона, слегка поёжилась, что не укрылось от его цепкого взгляда. Возможно, этот холод сейчас лучше всего — только он способен остудить горячую от эмоций голову. Аделия осторожным движением опустилась рядом, в нескольких сантиметрах от его плеча — невесомо, словно пёрышко, и притянула к себе колени. Коньки показались ещё более массивными и увесистыми, чем до этого. Спину обдало лёгким холодком, но Аделия даже не вздрогнула — она почти стеклянным взглядом уткнулась в пустоту перед собой. Она слышала его ровное дыхание — почти ровное. На краю сознания её коснулась мысль, что внутри его беспокоит то глубокое, что останется в них обоих даже после завершения Олимпиады. Что его сердце, так же, как и её, со всех сторон обвили корни невыносимой досады от упущенной победы. Аделия не знала точно, — они это не обсуждали, — но ей казалось, что она права. Теперь тишина казалась не натянутой, не оглушающей — не пугала в этом полумраке, — она была почти умиротворяющей. Если бы Аделия не ощущала где-то в глубине грудной клетки что-то щекотно вьющееся — от его присутствия. Он не был её кумиром в всеобщем понимании, но она уважала его как спортсмена и испытывала невероятное воодушевление от его прокатов. Они были душевными. И, как выяснялось, Илья — тоже. Был душевным. В его глазах — ни капли осуждения или жалости, лишь досадное огорчение и колючее понимание её боли, в движениях — только мягкость и его живая лёгкость, которую он не напускал сильнее, чем оно есть, его воздушность сама шла от него тёплой волной. Возможно, не хотел спугнуть, старался быть мягче, Аделии на секунду показалось, что здесь он более молчаливый и плавный, нежели обычно — пару раз она ловила его взглядом на тренировках, когда он перекидывался фразами с Петей. Казался аккуратнее, смягчающим свой пышущий жизнью характер. Где-то глубоко в груди сердце отозвалось лёгкой благодарностью — за понимание, за опору. Он не пытался казаться лучше, чем есть на самом деле, Илья просто старался быть осторожнее со своим ярким характером. Это не обижало, это невозможно было воспринимать как жалость, наоборот — как приятную вежливость. Ну и, конечно же, именно поэтому, когда паника и острое чувство разочарования чуть поутихли, на первое место вышло это странное чувство — желание не упасть лицом в грязь, показать себя с лучшей стороны, чтобы не разочаровать. Ей на секунду показалось, что это странное чувство напоминает ей своё юношеское стремление продемонстрировать максимум перед старшими, более опытными коллегами по цеху. Илья, конечно, не был её прямым коллегой, да и на льду они сейчас не были, однако Петросян ощущала в груди острое чувство не уступать ему. Хотя бы так. Буйную голову вновь тронула мысль о том, что она хотела познакомиться с ним в других обстоятельствах. Совсем других. Чтобы испытывать нормальный трепет от предстоящего диалога, а не сгорать до тла от понимания, что она здесь — перед ним — в таком виде. Даже банально как девушке, которая следила за своим внешним видом и о образом, не говоря уже о ней как об артистке, — ей не хотелось выглядеть так. Аделия даже не хотела углубляться в это вновь — и так знала, что не так. Единственное, что ей оставалось, что было в её силах, — это не потерять лицо. Не показать себя слабой, не достойной успеха. Она не знала, что Илья уже слышал о ней. Вскользь, кратко, — Малинин намеренно не искал информацию о ней, не следил, — но всё, что он знал, говорило о ней исключительно как об успешной спортсменке, всегда добивающейся своего. Аделия не знала, что ей не требуется пытаться показать себя в наилучшем свете, что он уже слышал о ней. О том, что она может, что она достойна олимпийского золота. И всё, что было в его голове после её падения, — то, что это случайность. Они зеркалили свои мысли друг о друге, даже не задумываясь об этом и не зная, насколько их впечатление схоже. Тишина стояла действительно умиротворяющей, но каждому хотелось, чтобы она наконец была нарушена. Аделия не решалась — просто не знала, о чём говорить, чтобы не показаться навязчивой. Илья в очередной раз выручил её, разрезая молчание между ними. — Я не умею утешать, но, — секундная пауза, Аделия чуть скосила в его сторону глаза, слегка пощипывающие после слёз. — если хочешь, можешь выговориться. Я послушаю. — Меня не нужно жалеть, — Аделия проговорила это настолько сухим голосом, что самой захотелось вздрогнуть. Она не хотела отвечать так, но по-другому не выходило. Слова вылетели сами собой. — Я и не жалею. Не хочешь — не говори, я же не заставляю, — Илья устало прикрыл глаза, откидывая голову назад и соприкасаясь с ледяной стеной. Обдало приятным холодком. Он не обижался, и Аделии вновь стало не по себе. Она не хотела грубить. Хотя, её ответ сложно было назвать грубостью, но ей казалось — словно она сказала самое острое, на что только была способна. Она что-то буркнула себе под нос, отводя глаза, и тут же заметила, как Илья с иронией кинул на неё секундный взгляд — уголки его губ мельком изогнулись в лёгкой усмешке. Доброй. — Ты всегда такой? — неторопливо выдала она, прочищая горло и стараясь выглядеть уверенне. Пересеклась взглядом с его глазами, для чего пришлось чуть приподнять подбородок, и увидела в них лёгкие смешинки вперемешку с удивлением. Петросян поймала себя на том, что она надеется пережить свою неудачу так же быстро, как и он. Теперь, когда они были рядом, почти плечом к плечу, не касаясь, их разница в росте казалась ещё более наглядной, чем в коридоре в свете ламп. Не такая, конечно, которую она невольно замечала при общении с Гуменником, но всё же внушительная. Аделия привыкла, что многие смотрят на неё чуточку вниз, а она наоборот — чуточку вверх — но сейчас это почему-то заставило удивлённо выдохнуть. — Какой? — ей показалось, что он действительно не понял, что ей было не так. Точнее, не не так. Что вызвало её удивление. Илья вроде ничего странного и не делал. — Ну... — Аделия замялась на секунду, подбирая нужные слова, чтобы не казаться грубиянкой. Она старалась сгладить углы, которые сама же выцарапала из-за бушующих в груди эмоций. — такой спокойный, равнодушный. Вдруг он полностью развернул голову навстречу ей, Аделия даже удивлённо вскинула брови. Казалось, на его отразилось секундное недопонимание. — Я не равнодушный, с чего ты взяла? — всё ещё с усталым взглядом, но удивлённо проговорил Малинин, заставляя Аделию тут же фыркнуть. — Какое же тогда? — вопрос получился глупым, мысленно Петросян захотелось хлопнуть себя по лбу от нелепости. Однако Илью, видимо, это ни капли не смущало, да и ответный вопрос он совершенно не воспринимал как-то не так, как казалось внутри себя Аделии. Фигуристка тут же закрыла глаза от бессилия, у неё не получалось выдать что-то нормальное, чтобы просто поговорить с человеком, не то, что по душам. Видимо, моральная усталость накатила слишком резко, и слова почти не вязались в логичные предложения. Точнее, вязались, и Малинин прекрасно понимал, что она имеет в виду, но самой Аделии захотелось закрыться где-нибудь ещё сильнее прежнего. — Не знаю. Наверное, просто умею ждать, — хмыкнул Илья, вытягивая ноги в длину и максимально естественно разглаживая лишние складки на джинсах. — Чего? — Аделии уже порядком надоело, что они общаются одними вопросами, однако иначе не получалось. Вот что она могла ответить на это? Илья казался каким-то неземным, но в другом, не в общепринятом смысле. Диалог с ним слишком сильно разнился с общением со многими другими людьми, которых Аделия знала, и она это чувствовала. Ответ не заставил себя ждать. — Ну, например, когда человек успокоится. Или будет готов говорить. Или просто перестанет смотреть на меня, как на врага, — последнее он произнёс так легко, с такой едва уловимой иронией, что Аделия тихо фыркнула. Уголки её губ вновь дрогнули и скользнули вверх. Она взяла в руки одну из валяющихся рядом перчаток, лишь бы пальцам не было так пусто, и начала перебирать мягкую ткань. — Я не смотрю как на врага, — буркнула она, почувствовав, как щёки слегка потеплели, и Илья едва слышно усмехнулся. Видимо, начинало отпускать. Воздух между ними заметно потеплел, молнии, бьющие от Аделии во все стороны, чуточку успокоились. — Смотришь, — с интонацией, словно он выдал ей особо серьёзный диагноз, выдал Илья, скрещивая ноги между собой. Кроссовки глухо скрипнули друг о друга, Петросян на секунду кинула на них свой взор. Чисто машинально. — Неправда. — Правда, — в его голосе послышалась едва уловимая усмешка. Лёгкая, невесомая, разряжающая атмосферу лучше любых слов. — но это нормально, я бы тоже так смотрел. В воздухе повисла лёгкая пауза. На секунду он замер, не шевелясь и внимательно прислушиваясь к её дыханию в нескольких сантиметрах от себя — более ровному по сравнению с тем, что было минут десять назад. Аделия заметила это сразу — стало непривычно тихо, слишком тихо, ведь до этого его мерное дыхание рядом, где-то над макушкой, создавало какое-то ощущение надёжности и безопасности, без него тишина почти настораживала. Петросян даже стало немного не по себе. Она сложила руки на коленях и плавно прислонилась подбородком к лежащим на них ладони — повернула голову в его сторону, заглянула в сосредоточенное лицо юноши. Илья заинтересованно моргнул, словно ожидая, что она скажет. — Дыши, пожалуйста, — с лёгкой иронией произнесла Аделия, ощущая, как голос впервые прозвучал привычно звонко, обволакивающе, без того надрывочного хрипа, что погружал всё помещение в тоскливый кошмар. В её глазах блеснула лёгкая смешинка, которая даже сейчас показалась Илье немного тоскливой. — Ничего себе, Петросян, ты уже шутишь, — мягко пророкотав её фамилию, чуточку на американский манер, Илья глянул с воодушевлением, на секунду закусил уголок губ, размышляя, и легонько подтолкнул её локтём. Совсем слегка, едва ощутимо, но это секундное касание отозвалось в Аделии приятным, трепещущим теплом. Она постаралась сделать вид, словно не заметила этого, и взглянула на него с лёгкой иронией, а после чуть нахмурилась. Не всерьёз. Илья всё продолжал говорить. — значит, я хорошо влияю на тебя. Не всё потеряно. — Что? — наконец заметив изменения в её мимике, вновь удивился он. Вопрос адресовался тому, что она едва заметно нахмурилась, сдвинула брови к переносице и, смутившись, чуть негодующе взглянула на него. Её глаза вновь заиграли той самой хитринкой, всё ещё смешанной с досадой, но уже гораздо меньше. Илья взглянул чуть заискивающе — слегка опустил голову, глянул на неё совсем капельку исподлобья, усмехнулся чуть горько, но искренне. Её выражение лица позабавило его. — Что не так, чего ты хмуришься? — проговорил он с любопытством, и один уголок губ скользнул вверх. — Обычно, когда зовут по фамилии, мне кажется, будто я в школе, — проговорила она, прижимаясь тёплой щекой к ладоням, а после тихо хмыкнула с лёгкой смешинкой. — от тебя так не звучит, даже приятно. Он выдохнул гораздо легче, со смешком. — Ну всё тогда, только Петросян, — с вызовом глянув на неё, улыбнулся Илья своей фирменной улыбкой — искренней, не вежливой, не дежурной, — и блеснул ровным рядом белых зубов, слишком притягательной в полумраке каморки, от чего сама Аделия невольно приподняла уголки губ. В её глазах всё ещё плескалась горечь досады, но фигурист успешно развеивал её, словно вытягивая из пучины разочарования и ужаса. Словно она плутала в беспросветном тумане, а он продолжал высвечивать ей путь выхода из мрака. И, в следующую секунду, словно опомнившись, Малинин разомкнул руки, сомкнутые в замок на животе, и неожиданно протянул правую ладонь навстречу ей — Аделия сперва взглянула чуть удивлённо, но, разглядев его светлый взгляд во мраке помещения, отлипла щекой и ладонями от коленей — с лёгкой паузой ответила на рукопожатие. Со стороны выглядело, наверное, странно, но их это не смущало. Его рука была теплой — сухой и мягкой, от чего Аделия невольно застыла, привыкая к приятным ощущениям. Его пальцы, — обычные, мужские, но ухоженные, — крепко обвились вокруг её — тонких, мягких, со свежим аккуратным маникюром. Она на секунду вспомнила, как долго размышляла насчёт того, какой дизайн будет лучше всего смотреться с её образами и программами. Илья тут же ощутил, насколько холодной и аккуратной была её ладонь по сравнению с его рукой — та слегка дрожала, совсем немного, почти незаметно, но этого было достаточно, чтобы заметить. Он надеялся, что это не от холода. Хотя, если её дрожь вызвана не прохладой, а тревогой — то ещё хуже. Малинин не знал, на что надеяться лучше. — Ну, вот и познакомились, — легко хмыкнул Илья, мягко разрывая касание, длящееся не дольше нескольких секунд. Её пальчики выскользнули из его ладони. Она сжала ладонь в кулак, непроизвольно стараясь сохранить это тепло на подольше, и добродушно улыбнулась. Впервые за этот вечер с почти лёгкой душой. Малинин почувствовал, как внутри него что-то едва ощутимо дрогнуло. Вспомнил про её дрожащую ладонь. — Тебе не холодно? Руки дрожат. В его голосе не было слащавой или фальшивой заботы, наоборот — исключительно искренний интерес и что-то, отдалённо напоминающее волнение. — Холодно? Нет, — почти сразу ответила Аделия, ощущая, как на веки наваливается вселенская усталость, а на виски давит едва уловимая боль. Однако в ту же секунду Петросян чуть шумно выдохнула. Она задумалась чуточку серьёзнее, словно оценивая свои ощущения более тщательно. Нет, тепло сейчас окончательно разморило бы её. Лучше уж прохлада продолжит остужать горячую голову, чем она свариться где-нибудь в тепле. — Нет, всё нормально, — добавила в конечном итоге она, окончательно подтверждая свою мысль. Илья едва заметно кивнул, словно давая понять, что он услышал, и откинул голову назад — к прохладной стене. Малинин ощутил, как по волосам прошёлся почти ласковый холодок, веющий от бетона. Пауза длилась не дольше нескольких секунд. Она бы, скорее всего, так и длилась, тянулась, если бы не внезапный звонкий сигнал оповещения, раздавшийся около правого бедра Аделии, мгновенно разрезавший тишину. Она плавным движением повернула голову и взглянула на лежащий рядом телефон. Илья остался где за плечом, слева, также медленного поворачивая шею навстречу звуку чуть позже фигуристки. Он медленно выдохнул — это его не касалось, однако внутри появилось чувство любопытства. Илья поймал себя на мелькнувшей на доли секунды мысли, что было в этом вечере что-то удивительное, неповторимое. Аделия же просто впилась взглядом в тёмный экран, словно пытаясь понять, что там, силой мыслей. Контактировать с кем-то, конечно же, не хотелось, однако фигуристка даже сейчас — в столь уязвлённом состоянии, когда на первое место выходили свои собственные чувства и всё остальное казалось таким неважным, — понимала, что она не должна так относиться. Прокат завершился, огласили конечные результаты, вскоре произойдёт награждение и финальные аккорды официальных соревнований Олимпиады, которые нельзя было пропустить. Просто как нечто большее, чем просто символическое завершение очередного четырёхлетия. Но она взяла и сбежала, наплевав на всё. Нет, конечно, Аделия могла сделать это — прямого требования быть на соревнованиях до последней минуты не было, однако, наверное, со стороны это казалось чем-то немыслимым. От Олимпиады всегда хотелось получить побольше впечатлений и воспоминаний, однако сейчас их хватило ей на все следующие четыре года. Глупо. Благо, хоть нашла в себе силы захватить с собой телефон, иначе бы всё было совсем плохо. Тренеры наверняка не находят себе место. Этери Георгиевна? Аделия не удивится, если ей удалось впервые за долгое время вогнать наставницу в ступор, и женщина пьёт уже которую чашку с успокаивающим чаем. Или успокоительным. Даниил Маркович? Человек, который велел писать и звонить в любой момент дня и ночи, лишь бы ей было спокойнее, не мог не переживать. Сергей Викторович хоть и не присутствовал официально, — ни как её тренер, ни как представитель иностранной сборной, — но тоже наверняка уже был в курсе пропажи подопечной. Аделия больно закусила губу. Чёрт, как же это всё было ужасно. Однако брать телефон в руки не спешила, глядя на него таким суровым взглядом, словно хотела прожечь в нём дыру. Рядом с ней послышался шумный выдох, показавшийся в мерном шуме помещения слишком громким. Аделия закусила алый уголок губ, уже чуть смазанный, и плавным движением подцепила пальчиками край телефона. Не открыла. Просто подняла и мягко положила на колени, словно он был её самым главным несчастьем. Даже не зная почему, Петросян тяжело вздохнула, прислонилась затылком к ледяному бетону — было уже плевать — и ощутила, как по коже пробегают иголочки прохлады. На секунду застыла, стараясь расставить все мысли по полочкам, и только потом перевела многозначительный взгляд чуть наверх — на Илью. Её глаза уже не были такими влажными, слезинки застыли сковывающей плёнкой на щеках и веках, а ресницы чуть подсохли — от этого не становилось лучше, может, даже наоборот, ведь тушь ещё сильнее сковала глаза. Однако в них всё ещё прослеживалась тоска, и только от этого короткого действия — поворота головы в его сторону с этим почти беспомощным взглядом — Илье стало почти горько. Его дыхание не прерывалось, сердце продолжало так же напряжённо биться, однако он почувствовал, как внутри что-то замерло. Малинин не отводил взгляд, даже не пытался. Впервые их зрительный контакт был настолько долгим — наверное, дольше пяти секунд. Казалось, она вновь пыталась найти ответ на свой немой вопрос в его глазах — таких светлых, таких проницательных, цепляющихся за самую душу. В его взгляде, в котором проскальзывало что-то отдалённо напоминающее заботу и искреннее желание окутать теплом. Это, конечно, как таковым не было, — они ведь знакомы по сути минут двадцать, сколько здесь сидят, — однако Петросян было так легче. Осознавать, что рядом есть кто-то, кто готов понять и просто выслушать весь её всплеск эмоций. Кто-то, кто не обижается на то, что она реагирует слишком резко, слишком близко к сердцу и, вообще, не очень-то и мягко. Кто-то, кто понимал, что это эмоции, что они проходят. Человек, который понимает, что в глубине души она и не хотела грубить, говорить резкие слова прямо в лицо, что Аделия всего лишь выплёскивает всё то накопившееся в груди, что заставляет сердце больно биться о рёбра. Не со зла. Петросян чувствовала невероятное чувство разгорающегося тепла где-то глубоко в заледеневшей груди, заставляющее вновь переводить взгляд на него — с надеждой разглядеть ответ в глазах того, рядом с которым она может снять маску и просто побыть собой, не принимая облик непробиваемой стены. Аделия была сильной, — это понимала и она сама, и Илья. Она всегда справлялась с трудностями, падала — поднималась, случались неудачи — исправлялась. Всегда держала удар на людях стойко, словно настоящий оловянный солдатик, и лишь наедине с самой собой была просто Аделией. Однако рядом с ним, с тепло дышащим чуть выше макушки совсем рядом, готовым выслушать все её порывы и ставшим невольным собратом по несчастью, Петросян поняла, что здесь она может не быть сильной. Не быть железной, несгибаемой, — просто быть человеком, который приземлился слишком жёстко, слишком больно, и почти разбился. И это безмолвное понимание, ощущение крепкого плеча рядом с собой давало хотя бы капельку сил, чтобы двигаться дальше, и надежду, что всё обязательно будет лучше. Может, не сразу, но лучше. И Аделия ощущала, как в груди разливается нечто, отдалённо напоминающее спокойствие. Не покой. Не радость. Но что-то очень похожее на начало пути обратно.